(in)humans

      ***       Сквозь вязкий, как блевота, сон продирается настойчивый собачий лай, и Хэнк, приподнимаясь на локтях, хрустит шеей и глухо матерится сквозь зубы. Этот вечер с ночью обещают быть самыми дерьмовыми за долгое, очень долгое время — сначала Фаулер, хуже допросной комнаты проевший ему все мозги Перкинсом и увольнением, увольнением и Перкинсом, потом заявившиеся под полночь гости в гражданском, битых двадцать минут тянувшие кота за яйца и нудившие про девиантов, так, что он едва ли не вспылил и не вырвал одному его сраный галстук вместе с воротом, теперь ещё и это. Чёрт бы всё побрал, почему «Иерихон», это священное для поехавших андроидов корыто, мирно гнил всего в паре миль от его дома? Не могли они в другом месте бунтовать? Если это опять облавы федералов на сбежавших, скрипит он зубами, глядя на часы, плевать на всё: одними нотациями Фаулера отделаться не получится.       Звонок трещит долгой скрипучей нотой, как бензопилой ездя по мутной спросонья голове. Хэнк чертыхается, смаргивает остатки безнадёжно похеренного сна и поднимается с дивана, не потянувшись за кобурой. Если долбятся в открытую — значит, считают, что имеют на это право, думали бы иначе — вломились молча. Он оттесняет охрипшего уже Сумо ногой и косит в стекло мозаики в поисках незваного гостя. Не видно ни черта, отражатели Коннора было бы заметно, и Хэнк на всякий случай превентивно рявкает: «Кто там?».       Удачно повисшую тишину благодаря взявшему передышку Сумо привычный трёп андроида не рушит, зато за дверью слышно кое-что другое: Хэнк готов поклясться, там шуршат и еле слышно…всхлипывают.       Что за…       Он не успевает толком переварить сотню всплывших внезапно вопросов — они колют голову изнутри, от них, чёрт возьми, почти изжога — как одной рукой хватает Сумо за ошейник, а второй открывает дверь. И лишается дара речи, тупо пялясь на замерших напротив девушку с девочкой — в смутно знакомых глазах той, что старше, ярче фонарей полыхает мольба и страх. — Прошу Вас, — на грани слышимости произносит она, — Он сказал, Вы можете помочь…       …херня, Коннор?!       Хэнк не слышит толком, додумывает концовку фразы — даже в тусклом свете слабенькой лампы над входом заметно, что на колготках малышки, настороженно прильнувшей к девушке, пятна голубой крови. Он вспоминает, почему эти двое кажутся ему знакомыми. Девиантка, укравшая ребёнка у отца-торчка, пожирает его взглядом, которым можно паять, столько там отчаяния. Ну, Коннор, ну, удружил, гадёныш…       И пока Хэнк, поневоле окончательно проснувшийся, смакует выбор, обозлиться на этого хитрожопого засранца или восхититься, что тот подослал беглянку-девианта в единственный дом, где полиции в здравом уме в голову не придёт её искать (а может, и первое, и второе вместе), другое решение он принимает сразу — молча отодвигается, шире распахивая дверь. Девиантка неверяще хлопает ресницами, но соображает быстро — моментально подхватывает девчушку на руки и проскальзывает в проём. Хэнк задерживается на секунду, окинув взглядом дорогу. Патрулей в переулке вроде бы нет, и он захлопывает дверь, шлёпнувшись на тумбу и оглядывая сжавшихся в перепуганный комок гостей.       Сумо флегматично обнюхивает колени старшей, мирно пуская слюни. Она так же, как в Ривендейле, нахохлившись, будто мокрый воробей, закрывает ребёнка собой, заслоняя девочку, опасливо глядя на него и собаку. Доверившись — и не веря. Как пить дать, тот обдолбыш всё про неё врал… Хэнк хмыкает, задавив укол глухой горечи, поднимаясь и прикидывая: как, чёрт возьми, лечить андроидов в домашних условиях? Как Коннор себя штопал? Сам? Ну и ночка, чтоб оно всё…       — Пса не бойтесь, не укусит, — хмуро говорит он, не выдержав взгляда беглянки: не глазищи — табло, не подходи, загрызёт, и гасит в коридоре свет: — Ванная там.