Он всегда мог развернуться и уйти

      Он бродит по лесу, буквально шарахаясь от каждого звука. Непривычно живая местность издавала запредельное количество шума, и ему больших трудов стоило держать себя в руках, в панике не отбегая от очередного мелкого зверька, зашумевшего в листве. Удивительно, но он мог это сделать. Поразительная легкость в теле никуда не делась, и даже давящее чувство угрозы, невидимой удавкой перетягивающей горло, не мешало. А еще он уже успел забыть, что ходьба может быть приятной и обходится без постоянных вспышек боли. Просто мягкий ковер из трав под голыми ступнями, приятно щекочущий подошвы. Ему-то казалось, что он уже успел заработать аллергию на пешие прогулки.       Он не знал, куда идет, просто перебирал ногами, в слепой надежде уйти как можно дальше. Поразительно, что хоть что-то осталось неизменным. Сейчас он просто хотел уйти от дома как можно дальше, а куда – не столь важно.       С удивлением он отмечает, что стемнело. Солнце будто ускользнуло за считаные минуты, а на смену ему, все так же нереально быстро приходит Луна. Будто кто-то невидимый рубильник переключил, сменив время. Легкий холодок пробежался по спине, хотя лес все-еще был достаточно нагрет, а глаза слишком быстро адаптировались к измененному освещению.       Быстро закрутив головой по сторонам угрозы он не обнаружил. Только сверчки, вдруг активизировавшиеся, да едва слышный шорох листвы под ступнями. Самый обычный живой ночной лес. И это, по правде говоря, смущало больше всего.       В несколько раз осторожнее он продолжает движение, медленно продвигаясь вперед. Не сделав и пяти шагов его внимание тут же привлекает странный отблеск. Странно, он был уверен, что до этого его тут не было. Он медленно подходит и замирает. Озеро. Вот здесь он уже был.       Лунного освещения с лихвой хватает на то, что бы выхватить детали из общей картины. На берегу, лицом друг к другу стоят две высокие фигуры. Бледный свет странно отражается от воды и от волос путников.       Дыхание перехватывает, он не может сделать и шагу, а прохлада ночного леса тут же сходит на нет.       —Знаешь,—на грани слышимости говорит Данте,— было бы неплохо, если бы ты временами не был бы таким мудаком. Это, говорят, делает человека лучше.       Вергилий издает тихий смешок, закидывая руки на плечи брата, выразительно склоняя голову:       —Значит, я еще недостаточно хорош для тебя? —он тут же резко отстраняется, по его лицу не скажешь, шутит ли тот или серьезно.       —Но было бы неплохо.       —Пф,—Вергилий показушно отворачивается, начиная медленно расстёгивать свою пресловутую жилетку. Данте замирает там, где стоял, заворожённо наблюдая за манипуляциями брата, и только когда вся одежда старшего с едва слышным шуршанием падает на землю, он отмирает. Младший делает несколько шагов ближе, но Вергилий легко уходит от прикосновения, и даже не взглянув на брата быстро ступает к воде. Данте воспринимает это как приглашение.       Когда и его собственная одежда остается сваленной на берегу, он быстро входит в прохладную воду. Вергилий продолжает стоять по пояс в воде, внимательно глядя на младшего. Тот быстро подходит к брату, опуская руку тому на плечо и чуть наклоняясь:       —Ты что, обиделся, Джил?— дыхание Данте опаляет мочку уха. Горячее, оно сильно контрастировало с воздухом вокруг.       —Я просил не называть меня так,— обрывает Вергилий, металлические нотки звенят в голосе.       Данте осекается. Страх потерять то, что выстраивалось на пепле захлестывает почти моментально, становясь сильнее всех остальных ощущений. Он отстраняется, заглядывает в глаза брата и… недовольно выдыхает:       —Знаешь, было бы неплохо, если бы ты временами не был бы таким мудаком. Это, говорят, делает человека лучше.       Вергилий тихо смеется, привлекая к себе брата.       Он вжимается в губы близнеца, отвечая жарко и чувственно, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства. Два тела, идентичных снаружи, но настолько разных внутри сплетаются в странном, для большинства неправильном танце.       —Я люблю тебя, Джил.       —Я люблю тебя, Данте.       Вдруг картинка меркнет, рассыпаясь сотней осколков, так, будто ее никогда не существовало.       В нос ударяет пыльный запах, к нему примешивается кровь и сера, тело прожигает неистовая боль.       Когда он приходит в себя ему кажется, что над ним кто-то стоит. Когда он открывает глаза, то безвольно тянется к этому образу, но фигура буквально тает с мерзкой презрительной улыбкой на устах. Он быстро садится, отупело мотая головой. Слишком резкие движения, но плевать. Глаза выдают смазанную картинку, но он безошибочно слышит ненавистный ручей. Его передергивает от одного воспоминания, а жажда, кажется, стала только больше. Он переводит взгляд на левую руку. Ну, похоже, если он и когда-то был левшой, то это уже точно в прошлом.