Он всегда мог развернуться и уйти

      —Чего ты добиваешься?— холодно спрашивает Вергилий, пристально наблюдая за младшим.       —Ответов, дорогой братик,— Данте улыбается, хотя в глазах нет ни намека на радость.       —Ответов?— Вергилий вопросительно вскидывает бровь, делая вид, что не понимает о чем идет речь.       —Я знаю, что ты держишь меня за идиота, но не нужно быть семи пядей во лбу что бы понять, зачем ты сиганул в Ад.       Губы Вергилия искривляет насмешливая улыбка:       —И зачем, по-твоему?       Данте тяжело вздыхает, понимая, как сложно с Вергилием на самом деле.       —Убить Мундуса. Может занять его место. Так?       Вергилий презрительно фыркает, опираясь спиной о дерево и вырывая правую руку из захвата Данте, что уже успел перевязать запястье брата, прикрывая глаза. Он не стал отрицать, что младший попал точно в цель, но и подтверждать тоже. Данте вновь вздыхает, убеждая себя, что еще не все потерянно и придвигается ближе к брату:       —Верг, послушай. Я знаю, что ты хочешь отомстить за нее, и я тоже этого хочу. Но подумай, разве этого бы она хотела?       Вергилий резко открывает глаза, недовольно глядя на младшего. Данте не знает, откуда в нем сейчас столько терпения и осторожно улыбается:       —Она хотела бы, что бы мы жили. Не зацикливаясь на мести, просто…       —Но она мертва,—холодно обрывает его брат, продолжая буравить тяжелым взглядом.       Данте осекается, с лица сходит вся краска. Он с тоской смотрит в такое знакомое лицо и вдруг чувствует всю ту пропасть, что залегла меж ними.       —Мертва,— повторяет Данте.

***

      Он не уверен, что значит везение. Взять банальность – он все-еще жив. Но вот так ли хорошо это, как звучит? Тело, больше похожее на безвольный кусок мяса, продолжает двигаться на непонятных рефлексах, а цель, кажется, ближе не становится. Шпиль все-еще непозволительно далеко, а сил больше не становится. В голове нет никаких четких воспоминаний, только странное гнетущее чувство. В глотке набита пыль, мерзко разъедающая изнутри. Левая рука полностью пришла в негодность, даже болела уже не так сильно, похоже, окончательно лишившись нервных окончаний. Кость, торчащая теперь почти наполовину, создавала неудобства при ходьбе, и бесконечная пыль, оседающая на мясе, раздражала еще сильней. Благо хоть кровь не шла, уже большое достижение. Казалось, будто сама пыль впитывает алую жидкость, и он не хотел знать, так ли это на самом деле.       А еще он устал. Наверное, ему можно. Можно просто наплевав на все закрыть глаза и отключить сознание, раз и навсегда. Тогда уйдет боль. Сейчас большего он не мог и желать.       Но такие мысли приходили к нему только тогда, когда он в очередной раз останавливался, делая передышку. Оказалось, что необязательно терять сознание, падая на землю, а достаточно просто иногда останавливаться. Все осложнялось тем, что организм наотрез отказывался предупреждать, когда собирается отключиться, и приходилось действовать на опережение. Падать лицом в пыль, еще сильнее раздирая кожу, не было никакого желания. Вот и сейчас, он с тяжелым выдохом сквозь скрошеные зубы опустился на землю, чуть прикрывая глаза. Боль затихала, но он знал, что это было не больше чем обманом. Жестоким обманом собственного организма.       Он не замечает, как проваливается в беспокойную полудрему.       Удивительно, но похоже уши единственное, что не пострадало. Ну или пострадало, но не так сильно. Изначально казалось, что он полностью лишился слуха, но на самом деле уши постоянно выдавали информацию. Другое дело, что этой информации было катастрофически мало. На пустыре, где даже ветер редкое явление, слушать было просто нечего. Ручей скорее был исключением, что только подтверждало правило.       Но вот только он не знал, что слуховой центр пострадал куда сильнее. Он никогда бы об этом не узнал, если бы не обратился к специалисту, а на пустыре, лишенном малейших намеков на живность искать таких затруднительно. Хотя в этот раз все немного изменилось.       Приходит в себя он слишком поздно, когда слышит отвратительнейший звук – мерзкое, больше похожее на хлюпанье – хлопки крыльев. Он тут же открывает глаза, тщетно пытаясь разглядеть угрозу, но не выходит ровным счетом ничего. Размытое оранжевое пятно, зависшее почти над самой его макушкой, и никаких деталей. Тварь рядом. Кроме хлюпанья вдруг послышался еще один звук – то ли рык, то ли визг.       Он пытается откатиться, но еще – до сих пор – деревянное тело не слушает хозяина. Он вскрикивает - вернее вскрикнул бы - и пытается отшатнутся. Тварь – он этого не видит, но более чем уверен в этом - открывает пасть и в него летит странный, огненно-рыжий росчерк. Все еще сидя на земле и не имея возможности встать он извернулся, в последней нелепой попытке увернутся. Рот раскрывается в беззвучном крике. Тварь промахивается, но его все-равно задевает. Ноги опаляет нестерпимым жаром, в воздухе распространяется мерзкий запах паленого мяса, волос и ткани. Помоги, пожалуйста. Я знаю, что ты слышишь. Помоги.       Кость, торчащая из левой руки, больно касается земли. Его маневр по уклонению череват для организма. Тварь рычит, но он уже плохо понимает, что происходит. Создание вновь разевает пасть. В этот раз она не промахнется, он уверен. Последние силы уходят на то, что бы вновь откатиться, уже просто игнорируя боль, действуя на непонятно откуда взявшихся рефлексах и желании. Только вот было ли это желание выжить, он не знал. Картинка меркнет, поле зрения окутывает красный туман. Неужели он умрет так?       Тварь действительно не промахивается, огненно-рыжий сгусток ударяет точно в грудь. Только вот в чью, он уже не видит.