Он всегда мог развернуться и уйти

      Солнечные лучи касаются лица, и ему даже не нужно открывать глаза, что бы понять, где он. Под ним мягко шуршит трава, когда он садится. Пение птиц, ясное небо и полное отсутствие боли, жажды или голода. Целая, идеально-белая рубаха, достающая почти до колен и теплый день. Он все это видел уже. Он был здесь.       Лениво потягиваясь, он встает полностью, слушая тихое похрустывание суставов. Это был не звук ломающихся костей, и хотя бы за это можно было отблагодарить мироздание.       Он оглядывается, пытаясь понять, где он. Все тот же – хотя откуда ему знать – лес, непонятно где территориально, без людей, зато с мелким зверьем. Куда идти – непонятно тоже, ориентиров не наблюдается, и он просто начинает двигаться вперед. Вариант не идти он даже не рассматривает.       Лес шумит вокруг, и это вроде-как должно расслаблять, но скорее только раздражает. Слишком много звуков.       Незаметно для себя он выходит к опушке и тут же столбенеет. Перед ним – дом, большой, с ухоженным садом вокруг. Здесь он был. Горечь, щедро приправленная едва уловимым запахом горелого дерева и мяты, захлестывает разум почти мгновенно, и все, на что его хватает – развернутся, поспешно скрываясь в лесу, поступить ровно так же, как в прошлый раз. Прошлые разы.       Не видеть. Не думать. Отвлечься хоть на что-то – можно даже на боль, только физическую. Он сейчас не против сломать себе ногу, вывихнуть руку или раздробить ребра, только бы отвлечься от мерзкого ощущения. Похоже, впервые он действительно жалел, что сейчас был не на трижды проклятом пустыре.       Лес уже не кажется таким приветливым, и он бродит, отчаянно пытаясь понять, зачем его сознание раз за разом запирает себя в свою же клетку. Птицы, животные, насекомые, трава и деревья – все было живым, источая приторный, почти что детский восторг, будто насмехаясь.       Он продирается сквозь очередные заросли и резко останавливается. Что мешает ему завыть от отчаянья он не знает. Перед ним – дом, большой, с ухоженным садом вокруг. Он опять вышел сюда же? Чтоб его.       Быстро развернувшись спиной к дому он опять уходит, чувствуя почти физический дискомфорт.       В этот раз сознание решает не церемонится с ним. Он спешно идет по траве, и вдруг оскальзывается, запинаясь об что-то невидимое и падает, не успев среагировать.       Ему не нужно открывать глаза чтобы понять, где он. Под ним что-то мягкое, намного мягче травы или пыли, в воздухе витает приятный аромат свежей выпечки, и этот запах буквально пробирает до костей. Хочется избавится от него, распахнуть двери и окна, что бы впустить в помещение свежий воздух, что бы вытеснить противоречиво-приятный запах. В том, что сейчас он в помещении, сомневаться не приходится.       Он устало открывает глаза. Чисто-белый потолок встречает его, вместо ясно-синего или багряного неба. Последнему он даже будет рад. Он хочет уйти. Или проснутся, если это можно назвать сном. Или никогда не просыпаться, ведь щемящее чувство радости, в которой отчаянья едва ли не больше, медленно поднимается из глубин сознания. Больно. Но настолько хорошо одновременно. Он здесь давно не был.       Ему не нужно оглядываться, что бы понять – он в гостиной, а под ним мягкий ковер. Чуть дальше – большой диван, а на окнах висят красивые светлые шторы. Все стены в причудливых картинах, смысл которых сейчас ускользает.       Он устало поднимается, осторожно встряхивая головой. Увы, картинка не разбивается сотней осколков, а вспышек боли не следует. Он обреченно вздыхает, подходя к одному из настежь открытых окон. Ветер теребил занавески, развивая их как знамя. Попытавшись высунуть руку наружу, он только уперся в стену. Собственное сознание любило шутить странные, одному ему понятные шутки. Почему-то другого он и не ожидал. Проверять, все ли окна были не больше чем картинкой не хотелось.       Он смотрит и безошибочно видит кухню - светлая, в пастельных тонах, чистая и прибранная. На подоконнике стоят вазы с цветами, и от этого аромат в кухне кажется до жути знакомым. Его передергивает от этих мыслей, в груди, будто заново рождаясь, вспыхивает тоска, с новой силой затягивая удавку на шее. Красивая картинка, которой не суждено продержатся долго.       Он с трудом отводит взгляд. Он почему-то знает, куда ему нужно, и оттягивать этот момент больше нельзя.       Второй этаж встречает его коридором. Несмотря на силу, переполнявшую его организм, идти было тяжело. И он понимает почему.       Перед одной из дверей стоит мальчишка, лет семи-восьми, в немного неопрятной одежде и растрепанными волосами. Лицо его чуть покраснело, в глазах читается ярость:       —Ну и катись тогда ко всем чертям! — зло кричит он в закрытую дверь, и милое юношеское лицо искажает гримаса ненависти:       —Не нужен ты мне! Никому не нужен! — он продолжает кричать, а ответом ему служит тишина, насквозь пропитанная ментолом и хвоей.       —Не нужен,— тихо повторяет мальчик, закрывая лицо руками,—Ненавижу тебя, Джил.       Незваный гость стоит, и пусть он не видит, но более чем уверен, что на глазах мальчика проступают слезы. Он хочет подойти, утешить, сделать вообще хоть что-то, но ноги будто вмуровали в пол по самые щиколотки. Он слышит тихие всхлипы мальчика, и вдруг картинка вновь меркнет, искажаясь, и в нос опять ударяет запах пыли и крови. Впервые он рад, что вновь здесь.