Печать

      Я с не особым энтузиазмом летел к скалам, на которых появлялись Непризнанные. Морской дракон, которого отправили со мной, уже прошмыгнул мимо и скрылся в своем любимом лесу. Как только из-за облаков появился летающий остров, моим глазам попалась маленькая точка, взлетающая вверх, приземляясь на самом краю обрыва.       Прыгнула.       Девушка сидела, уткнувшись лицом в колени, тихо всхлипывала, а за её спиной были сложены белые крылья. От моего приземления остров качнулся, и она подняла голову, резко подскочила. Роскошная грива локонов медного оттенка окружала лицо, на котором сияли огромные изумрудные глаза. В её взгляде читался испуг и непонимание.       — Не бойся, — потянулся к ней своей энергией, чтобы успокоить напуганную девчушку. — Меня зовут Фенцио, — сделал шаг к ней и протянул руку.       Она попятилась назад, споткнулась о каменный выступ, но моя реакция не дала ей упасть.       — Я тебе все объясню. Только не бойся, ладно?! Я не причиню тебе вреда, — говорил аккуратно, почти шептал, пропуская успокаивающую лаванду сквозь пальцы.       Держа за плечи, поставил её на ноги. Девушка также неотрывно смотрела на меня, изучала.       — Ребекка, — тихий шёпот её сладкого голоса. — А теперь объясни, кто ты, и что происходит?!       Её глаза округлялись по мере того, как я преподносил свой рассказ. Изумруды играли искрами интереса и какой-то глубокой печалью.       — А теперь повернись ко мне спиной, и, заранее, прости.       — Что ты собрался сделать? — интерес к нашему миру сменился испугом.       — Твои крылья, — я ткнул пальцем ей за спину, — первые даются только тогда, когда ты пересиливаешь страх и отдаёшься во власть небесам. Нормально летать ты на них не сможешь.       Не дав договорить, она повернулась ко мне спиной. Я положил ладонь между лопаток, пустил немного тепла и резким движением оборвал крылья, пока тепло моей энергии не прекратило действовать. Она не вскрикнула, даже жалобного писка не произнесла, только рухнула на колени.       — А теперь выпусти новые, — я сел напротив неё, заглянул в испуганные глаза и снова пустил струи лаванды.       За её спиной выросли огромные крылья. Перья напоминали густой еловый лес.       — Впервые такие вижу, тем более у Непризнанной.       Она задавала кучу утомительных для меня вопросов, пока мы летели в школу, и я отвечал на них, не ожидая от самого себя такой полной открытости перед человеком. Я перед ангелами то не особо открывался, а тут Непризнанная.       — Ты помнишь, как ты умерла? — остановился у дверей в её новую комнату.       Ребекка свела тонкие брови на переносице, сомкнула пальцы на своём изящном подбородке, молча смотрела куда-то в пол.       — Не помню, как умерла, но у меня есть дочь, — её глаза наполнились горькой печалью.       — Дочь? — удивлённо спросил я, потому что ни как не ожидал, что у неё может быть ребенок. Больно молодо она выглядит.       — Да, её зовут Вики, ей пять, и она чистый ангел. Ой, — взгляд её резко сменился на испуганный, она слегка подпрыгнула и зажала рот рукой, словно сказала что-то запретное, чем вызвала мою усмешку.       — Ребекка, людей создали по подобию ангелов и демонов, в твоём сравнении нет ничего запретного, — улыбка с моего лица не сползала, и я не понимал, почему.       Я всегда относился к Непризнанным посредственно. Есть и есть, мне то какое дело. Но что-то в этом маленьком солнышке зацепило меня, что-то в её взгляде было такое, от чего я оторваться не мог.

***

      Мы сидели на небольшом далёком от школы летающем острове, который выбрали своим местом, казалось бы, давным-давно. Ребекка усердно практиковалась управлять своей скрытой силой, и у неё отлично получалось. У неё вообще всё отлично получалось с первого дня. Первое задание она выполнила на отлично, даже не рванулась к своим родным, хотя я видел, как ей было тяжело, и как её разъедала тоска по дочери. Она отлично разбиралась в энергиях, запоминала их и ассоциировала как-то по-своему, сравнивая с различными вкусами, к чему и меня приучила. Целеустремлённая, чистая, всегда делает правильный выбор, не нарушает правил, кроме одного…       Я сидел на траве и наблюдал, как она метает в облако мятные молнии. Невидимые, словно порывы ветра. Я слышу её звонкий смех, вижу, как искрятся её изумрудные глаза под солнцем.       — Хватит причинять облаку боль, — подхожу к ней, обнимаю со спины, оставляю на её плече лёгкий поцелуй. — Ты и так отлично управляешь своей силой. А сейчас нам пора.       Её медовая, такая неправильная энергия с острым привкусом мяты сменилась на креплёное вино. Злится, знаю, что злится, ибо ей категорически не нравилось, когда её прерывают от какого-либо занятия.       Мы летим обратно в школу по отдельности, чтобы не вызвать подозрения. Слухи тут распространялись быстро, поэтому мы долго окольными путями подходили к тому, чтобы остаться наедине. В основном проводили время в школе, на глазах у всех. Я привёл её в свою компанию как Непризнанную, у которой большой потенциал, и она далёко пойдет. Её приняли потому, как её светлая чистая энергия и её поступки явно давали понять, на какой путь она встанет по окончанию своего обучения. От друзей, конечно, скрыть не удалось наши косые взгляды в сторону друг друга, но они не болтливы, да и все всё прекрасно понимают. Чтобы не вызывать ещё больше подозрений, рыжее солнце, так я её называл, общалась с подобными себе и демонами. В основном её окружение разбавлял демон Винчесто, и меня это сильно бесило. Я знал, что он не просто с ней дружит, что у неё есть к нему чувства, но пока они не переходили черту, я усердно держал себя в руках. Она — Непризнанная, и я не мог запретить, забрать её себе, отгородить от ненужного круга, не мог полностью раскрыть наши отношения, ибо если бы о них кто-то узнал, я не пережил бы её ссылку в небытие. Несмотря на то, что меня готовили к верхним рангам Небесной Иерархии в помощники Серафима Муриэля, мне было абсолютно плевать, что узнай учителя о том, что мы нарушили главный запрет Небес и Ада, меня лишат крыльев и отправят на землю. Главное, чтобы моё рыжее солнце не пострадало и не отправилось в небытие.

***

      Она уже долгое время ходит угрюмая, вечно молчит, избегает встречаться со мной взглядом. Мы стали часто ссориться, а её внимание всё больше было устремлено в сторону Винчесто.       Я бесился, злился, хоть и понимал, что они не переходят черту, и не перейдут её, потому что Винчесто всё знал о наших отношениях и позволял мне копаться в своей голове. Позволял, потому что тоже любил её. Позволял, потому что понимал, я сильнее его, пусть и не намного, но поджарить его мозг до кончиков крыльев смогу. Он не делал лишних движений в её сторону. Демон и сам не понимал, почему между мной и Ребеккой вдруг разрасталась пропасть. Он лично подошёл и сказал, что её поведение изменилось даже в его сторону, что с ней что-то не так.       Она не позволяла касаться её энергии, ни мне, ни кому-то ещё. Не позволяла смотреть в её глаза. Стала более твёрдой, холодной, словно каменная стена. И меня угнетало это. Терзало до такой степени, что я не выдержал и сорвался. Схватил за руку прямо после урока, на котором она плеснула мне в лицо своим терпким вином, когда я в очередной раз попытался с ней поговорить.       Я вёл её через всю школу, крепко держал за руку, не давая возможности вырваться и улизнуть. Не дал права самостоятельно полететь к нашему месту, потому что знал, что она тут же сбежит, стоит мне ослабить её запястье.       — Какого чёрта происходит, Ребекка? — сорвался я, приземляясь на зелёный луг. Потянул её за руку, поставил перед собой и сверлил взглядом. Изучал её реакцию, пробиваясь в энергию.       — Всё кончено, Фенцио. Я устала. Не могу больше, не хочу, — изумрудные глаза заполняют слёзы, я чувствую на языке привкус кизила и понимаю — она врёт. Впервые врёт, смотря прямо в глаза.       — Не лги мне, Ребекка, ты прекрасно знаешь, что я всё чувствую. Ты не настолько хороша в скрытии энергии, — сам не узнаю свой голос. Он стал твёрдым, властным. Я никогда с ней так не разговаривал, никогда не повышал на неё тона.       — Да какая разница, вру я, не вру. Оставь меня, Фенцио, — изумрудный бассейн переполнился, из глаз её брызнули слёзы, каменная стена, что она возвышала последнее время, рухнула. Оголяя передо мной её энергию и душу.       Мёд, мята и вино смешиваются с моей лавандой. Но что-то проскакивает ещё. Какие-то тонкие нотки жасмина, еле уловимые. Словно на соседнем острове растёт дерево с белыми цветами, и ветер доносит до нас сладкий вкусный запах.       — Ребекка… — она смотрит на меня, и её глаза округляются. Понимает, что я почувствовал то, что она скрывала всё это время, — откуда в твоей энергии жасмин? — молчит, а в мою голову лезут отвратительные мысли. Она не могла мне изменить. Я бы знал. Но этот чёртов жасмин. — Отвечай! — рявкаю я, не в силах сдержать свою злость, которая только подпитывалась сомнениями и догадками.       — Я беременна, Фенцио, — шепчет, а я не могу сконцентрироваться на том, что она говорит. — Беременна.       Ребекка падает обессиленно на колени, прячет в ладонях своё лицо, я слышу её рыдания, а сам и двинуться не могу. Беременна. Смакую это слово, пробую его на вкус, а оно отдает сладким жасмином…       Беременна.       Оно вводит в ступор, прогоняет из головы все мысли, вызывает ком в горле, который перекрывает дыхательные пути.       Мое рыжее солнышко беременна. До меня разом доходят её резкие перемены в настроении, доходит смена её поведения, каменная стена, которая скрывала от меня её энергию, от всех скрывала. До меня всё чётче доходят её слова — беременна — от меня, я уверен. На сто процентов уверен. Моя девочка носит под сердцем моего ребёнка.       Я всё также стою, смотрю перед собой, а она сидит на траве и рыдает. Я слышу её всхлипы, хочу успокоить, обнять её, пустить лаванду. Но я продолжаю стоять и не двигаться, потому что осознание содеянного сковывает словно удав. Сжимает с каждым вдохом. Я — ангел, она — Непризнанная. И даже если мы проведём ритуал принятия в ближайшее время, наш ребенок всё равно умрёт. Выдыхаю, а удав сильнее сдавливает мои лёгкие, потому что нас ждёт наказание. Потому что мою девочку, моё рыжее солнышко отправят в небытие.       Толстая змея осознания ломает кости, и я падаю на землю, больно ударяясь коленями. Перед глазами моя маленькая Бекка. Плачет, вытирает слёзы подолом своего василькового платья. Я тяну к ней руки, прижимаю к себе, собираю остатки лаванды и пускаю в неё, целуя золотую макушку. Шепчу такие нужные для неё слова. Говорю, что всё решу, что мы справимся, что я не позволю причинить ей вред, что не позволю забрать у нас малыша. И с каждым моим словом уверенность растёт, кости срастаются, а лёгкие пускают в себя больше воздуха.       Я крепко её прижимаю к себе, кутаю в кокон из крыльев и продолжаю успокаивать.

***

      Мы сидим на зелёном лугу, моё рыжее солнце ест уже третье яблоко. Медные волосы переливаются золотом. Я покрываю её ещё не заметный живот поцелуями, слышу, как она громко смеётся, потому что очень боится щекотки.       — Фенцио, что ты будешь делать, когда живот вырастет? — сквозь смех произносит Ребекка.       — Буду также его целовать, — оставляю теплый след своих губ чуть ниже пупка, — а ещё начну с ним говорить.       — Я не об этом, — она поднимается на локти и укоризненно смотрит на меня. И я понимаю, о чём она.       — Бекка, я решаю этот вопрос, — серьёзно отвечаю я, хотя сам понятия не имею, что буду делать дальше.

***

      Мы стоим в кабинете директора школы. Держу вспотевшую от волнения ладонь Ребекки. Она смотрит в пол, перебирает другой рукой подол широкого красного сарафана, который скрывает под собой слегка округлившийся живот. Последнее время она носит только такую одежду, а ещё сперла у меня половину рубашек.       Она нервничает, боится, я знаю это, чувствую, поэтому протягиваю к ней свою лаванду. Собираюсь с мыслями и выдаю тот ответ, которого директор от нас совсем не ждал.       — У нас с Ребеккой будет ребёнок.       Вижу, как округляются глаза Серафима, вижу, как его морщинистое лицо заливается краской удивления и злости. Чувствую, как энергия моего рыжего солнца улетучивается, падает на пол, а её пальчики перебирают подол красного платья. Она всегда крутит в пальцах вещи, когда нервничает. Даже если её лицо непоколебимо, её состояние выдают руки.       Директор отправляется с нами в медицинское крыло, чтобы врач подтвердила мои слова. Он всю дорогу причитает о том, что не ожидал от нас такого поступка, тем более от меня. Что на его долгой памяти — это первый раз, когда кто-то так нагло и открыто сознаётся в нарушении главного закона. Напоминал в сотый раз то, что я и сам прекрасно знаю — ребенок между двумя разными сторонами не выживает больше трёх часов. И я давлю в себе эту информацию. Держу крепко руку Ребекки и бесстрашно шагаю в медкабинет.

***

      — Это мальчик! — восклицает темноволосая медсестра, усердно изучая своей энергией живот Ребекки.       Я вижу, как моя девочка расплывается в счастливой улыбке, вижу серьёзное лицо директора и слушаю приговор врача.       — Я вижу глаза, словно голубые озёра. Вижу его светлые волосы до плеч. Но он, — она медлит, долго и мучительно, — он взрослый. Почему он такой взрослый?

***

      Мы стоим в центре большого круглого зала. Серафимы заполоняли пространство, рассаживались за трибунами. Мы стоим с Ребеккой на расстоянии пары метров друг от друга. Нас разделили, но я продолжаю тянуться к её энергии.       Она родила. Трое суток назад. Ни мне, ни ей не дали даже взглянуть на нашего малыша. Парировали тем, что тем самым у нас не возникнет привязанности. Но как её может не быть, если она уже есть? Я не отходил от Ребекки с того дня, как узнал, что она под сердцем носит часть меня. Я целовал, гладил растущий живот, чувствовал жасмин на своём языке. Такой сильный, светлый и сладкий. Очень сладкий.       Я кинулся на архангела, который стоял в дверях и отделял меня от моего мальчика. Ребекка. Я слышал, как она рыдала в соседней комнате, но не мог её успокоить. Нас держали под замком, совсем рядом, но так далеко друг от друга.       Трое суток прошло с того момента, как родился мой сын. Нам ничего не говорят, я не знаю, жив ли он, бьётся ли его маленькое сердечко. Рождённые от такого союза дети умирают спустя три часа. Я стою тут. Смотрю на этих безжалостных Серафимов, а самому выть хочется. Потому что не знаю, как умер мой ребёнок. И слова медсестры не выходят из моей головы:       Он взрослый. Почему он такой взрослый?       Дают надежду. И если я услышу среди этого неразборчивого шёпота хоть намёк на то, что мой ребёнок жив, разорву всех к чертям собачьим.       Серафимы расселись по своим местам. Они уже обсудили, что с нами делать, и вот-вот вынесут приговор. Я тянусь к Ребекке своей энергией, но снова бьюсь в каменную стену. Она такая после родов. Холодная, закрытая, я понять не могу, почему. Почему в самый важный момент нашей жизни она опять закрывается от меня? Хлопок в ладоши от первого Серафима небес привёл меня в чувства, и я обернулся, уставился на него в ожидании своего изгнания.       — Фенцио, Ребекка, — по залу прокатился грозный голос. — Вы нарушили главный закон Небес и Ада. Вы его не просто нарушили, а совершили то, для чего собственно и был придуман этот запрет. От вашей близости на свет появилось дитя, — слушаю внимательно, хотя прекрасно знаю, буквально дословно, что он нам сейчас скажет. Не раз прокручивал перед сном этот момент. — Дети, рождённые от скрещивания сторон, умирают в первые три часа, чем нарушают баланс равновесия. То, что мы усердно поддерживаем много веков. Вы совершили поступок, который влечёт за собой немедленное наказание. Но не в данной ситуации, - в какой ещё ситуации? Я видел, как ангелов и демонов незамедлительно лишают крыльев, как только узнают о нарушении запрета. Да, согласен, наши чувства привели к более серьёзным последствиям. Но в моих просчётах меня должны были отправить на землю в тот момент, когда всё узнали. Ребекке же дать возможность родить и только потом сослать в небытие.       — Плод ваших необдуманных поступков выжил, — продолжил Серафим, а у меня по спине холодный пот выступил.       Жив. Жив. Мой мальчик выжил!       — В связи с этим мы приняли решение. Фенцио, — обращается ко мне, и я поднимаю на него свой взгляд, — на тебя были возложены большие надежды. От тебя ждали грандиозных свершений. И ты оправдывал наши ожидания. Постоянно и беспрекословно, и вот. Ты стоишь перед нами, а тебя судят за главное нарушение, — он разочарованно покачал головой. — В связи с тем, что ты заработал своими поступками себе хорошую репутацию, и за тебя поручился Серафим Муриэль — защитник порядка, мы даём тебе выбор. Пойти дальше по выбранному тобой пути. Вернуть себе репутацию и достигнуть успеха, став одним из нас, достичь цели, к которой ты стремился с самого детства, и поверь, мы дадим тебе эту возможность. Когда-нибудь ты станешь Серафимом, с твоими-то задатками, но при этом ты больше никогда не увидишь сына. Или мы позволим тебе остаться с сыном, воспитывать его, растить, но ты навсегда лишаешься всех чинов и возможностей. Мы оставим тебя в школе, ты будешь преподавать и обучать. Сможешь воспитать из сына достойного ангела. Но учти, Фенцио, мы не даём никаких гарантий, что твой ребенок выживет.       Смотрю на Бекку, ищу хоть какие-то ниточки, за которые могу зацепиться, но она стоит и не выражает ничего. Моё рыжее солнце смотрит чётко перед собой: спина ровная, руки сложены на пояснице в замок. Изумрудные глаза потускневшие, не играют прежними искрами, каменные, холодные, словно мёртвые.       — Я остаюсь с сыном! — твёрдо произношу я, отворачиваясь от Ребекки. Она больше не моё рыжее солнце. Я чётко это осознаю, и во мне что-то ломается, трескается, рассыпается, в груди очень больно.       — Ты уверен в своем выборе, Фенцио?       — Да, — с такой же каменной твёрдостью произношу я.       — Хорошо. Ты вернёшься в свой родной дом, пока твой сын не вырастет до определенного возраста. Как только вырастут его крылья и достаточно окрепнут, ты сможешь отправить его в школу ангелов и демонов. Если он выживет до этого момента, — последнее предложение с большим сомнением, почти себе под нос проговаривает Серафим, — когда мальчик отправится в школу, ты последуешь за ним, будешь преподавать. Принесите ребёнка.       Вот оно. Вот тот момент, которого я так долго ждал. В зал проходит девушка-архангел, бережно несёт моего малыша, отдаёт мне в руки. На меня смотрят большие голубые глаза, светлые волосы отдают оттенком пшеницы, я чувствую сильный привкус жасмина, лаванды и мёда. У него тонкие брови Ребекки и её пухлые губы.       — Как ты назовешь сына? — меня возвращает в реальность твёрдый голос Серафима.       Поворачиваю голову к Ребекке, прижимая к себе нашего сына. Она стоит, не двигается, в изумрудных глазах всё тот же холод. Смотрю на своего малыша и вижу в нём щедрость, серьёзность, стремление. Вижу в нём добро, ум и силу.       — Дино, — проговариваю я, не отрываясь от голубых глаз сына.       — Хорошо. Ребекка свой выбор сделала.