Una volta a Firenze

Франческа смотрела на пламенеющее небо, и ее нутро сжимала тоска. На пути ее кортежа собралось немало народа, однако уже заранее была настроена враждебно к горожанам – ей казалось, что всю эту толпу собрал безветренный тихий вечер и мягкая погода, а крики, приветствующие их кортеж, принадлежат тем, кому за это заплатили, и отнюдь не выражают истинной привязанности. Вся душа ее, казалось, состоит из одного лишь жгучего презрения, и она гордилась этим, что не примиралась ни с одним негодяем, созданным «по образу и подобию Божию». Привыкла со всем справляться сама, в этом был корень ее стойкости и гордости… Гордости… Нет, гордыни! Гордыни, в которой упрекал ее когда-то папский нунцией, мол с тех страшных событий прошло двеннадцать лет, что помнит такая крошка. Но не могла, как требовало Писание, прощать тех, что разрушили ее дом и сейчас стояли приторно улыбаясь: «…et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittibus debitoribus nostris». Ее ждала тягучая торжественная церемония перед входом на турнир. Она стояла, слегка пошатываясь и глядя поверх голов на высокие стрельчатые окна ратуши и резные перекрытия. Богатейший мозаичный пол, великолепие стенных фресок, резной потолок, под которым вокруг всего зала висели пестрые вымпелы и значки купеческих и ремесленных гильдий – бакалейщиков, ювелиров, портных, торговцев нижним бельем и множества других. Представители цехов в солидных темных одеяниях, исполненные достоинства, составляли в зале подавляющее большинство. Рядом с ними дворяне, одетые в неимоверно яркие, по сравнению с горожанами, одежды, казались кучкой шутов. Зал наполнился звоном приборов и посуды, слышалась непринужденная речь, приглушенный женский смех. В больших золоченых или серебряных кувшинах самых причудливых форм плескались густые, выдержанные вина, остальная посуда сверкала чеканкой, эмалью и глазурью, инкрустациями из дорогих каменьев. — Пожалуйста, не хмурься! Здесь не так плохо и, может быть, тебе понравится…— со свойственной деликатностью новая подруга походила издалека. Беатриче или просто Биче, светловолосая гибкая девушка, почти ее ровесница, появившаяся вскоре после освобождения домашней темницы, составляла компанию Франчески. Нет, разумеется, супруга богатейшего ростовщика, преданного сторонника гвельфов, оказывающего им различные, не всегда честные, услуги, не могла так просто завести с ней знакомство, в их век, признавшим культ нового божества – звонкой монеты и к славе удачливого полководца прибавившим еще и славу человека, способного извлекать деньги откуда угодно! Долгое время победители пользовались теми средствами, что были захвачены, но, когда эти деньги иссякли, начали находить новые пути добыть их: то внезапно занялись порчей монеты, то поддержали горожан в их торговле сукном, но в благодарность потребовали беневолиций – якобы доброхотных даров и займов. Хотя Биче была еще юна и довольствовалась тем, что держалась подальше от политики, — гуляла в садах, читала, снимала мерки для новых нарядов, в бедных кварталах города щедро раздавала милостыню, любое горе вызывало ее сочувствие. «О бедняжки!» — вздыхала, преклоняя колена, как самая обыкновенная прихожанка, а когда служба кончалась, возвращалась, сопровождаемая сотней глаз, восхищенных кротостью светлого взгляда, изящным поворотом чуть склоненной шеи, длинными тонкими кистями рук. Франческа только слабо морщилась — несчастную женщину всегда легко отличить от счастливой, а они обе, несмотря на весь блеск и величие, все же напоминали попавшую в золотую клетку птичку, которая хоть и клюет зерно и даже что-то напевает, но это вовсе не то, как если бы она заливалась песней на воле, просто каждая пытается унять горе чем-то своим. Как бы ни восхищалась поклонием, пусть и очевидно льстивым, понимала, что ни на миг не освобождались от обязательств, которые налагал на них общественный закон, и домашний очаг для них — то же, что поле для солдат. Предок Франчески захватил и уморил голодом врага только за то, что тот получил из рук должность, на которую метил он сам. В отместку, оскорбленный подобным бесчестием Донати казнил его племянника в своем дворе сразу после того, как к нему прибыл посланец с просьбой о помиловании. Причем потчевали переговорщика ужином в то время, как несчастному отсекли голову, а затем распорядились подать ее на золоченом блюде, когда стали сервировать десерт. На протяжении века они с пеной на устах обвиняли друг друга, кичились мыслью, что затевявший распрю родился подлым, гнилым насквозь, отец заколол бы кинжалом вруна, скажи ему кто-либо, что малышка станет кутаться в плаш злодея Герардо, примет вино из его рук. Инцидент в каземате остался тайной, хозяин, к удивлению, пощадил ее достоинство, умолчав о том, как приводил страдалицу в чувства. В близости, в его понимании, которое многие бы назвали греховным, что понятия добра и зла чаще всего — это всего лишь точка зрения, и в данном случае, это отношение к конкретным политическим силам — во всем этом было нечто, пронзившее, точно удар молнии. Растерянно рассматривала острые и угловатые черты лица мужчины, его непослушные кудри и выступающие скулы. Тот смотрел на девушку с не меньшим интересом. И вот, он стоит так недалеко и беседует ней, как ни в чем не бывало. А батюшка в могиле. Отца нет давно по вине этого человека. Надо ли еще ждать, или …Затем отправилась спать, но даже под защитой стен и запертых дверей чувствовала, как мысли о властолюбце и некое ощущение благодарности проникают в разум. В этом проникновении было нечто зловещее, опасное, что глодало душу, точно клещ, но, Боже милосердный, какие возможности это сулило! Куда там Беатриче с ее святыми до таких страстей! А карие очи, слегка отдающие зеленым в пламени свечи, как грозди созревающего винограда, низвергают решимость нападать. Величественно взошла к отведенному ей месту и подняла кубок за здоровье славных буржуа. Посоветовали ей надеть серебристое парчовое платье, сплошь расшитое искрящимися райскими птицами. Платье имело округлый вырез, отороченный темно-красным архатом, и таким же бархатом были подбиты широкие навесные рукава, что спадали от плеча и стелились по полу вместе со шлейфом. Другие рукава, из серебристой парчи, туго обхватывали руки девушки до самых перстней. Роскошный наряд свидетельствовал о том, что теперь защищена богатством и властью, а потому — неприкасаема. Одежда точно так же служила оружием и защитой, как рыцарский меч и щит. Приор, дряхлый старец, тут же возгласил ответный тост – за процветание Республики, здоровье Хранителя Флоренции и прелесть молодой госпожи. Пир начинался как должно, твердила, что надо выполнять свой долг любой ценой, медленно и глубоко дыша, она заставила себя терпеть, а время едва ползло, как горячий воск по тающей свече. Само это предприятие не понравилось. Собаки непрерывно лаяли, мужчины слишком много пили и слишком быстро пьянели, женщины наперебой старались привлечь их внимание. Как завидовала их нелепому соперничеству и тщеславным выходкам! С хоров лилась приглушенная музыка. Услужливые виночерпии подливали и подливали гостям, дамы раскраснелись и хохотали, кавалеры состязались в остроумии. Наконец наступило некоторое затишье, и в центре появился трубадур. Низко поклонившись гостям, он запел под звуки лютни песню о несбыточной любви. Музыка была текучей и зыбкой, голос певца очаровывал, и все невольно затаили дыхание. Франческа была бледна, покусывала губы и нервно теребила в руках кружевную салфетку. Политический брак по самой природе своей не предназначен вдохновлять на сочинение сонетов. На нижнем этаже Корсо сбросил латы и в одной рубашке и рейтузах помчался по винтовой лестнице, на ходу отдавая распоряжения. Его вымыли и одели в алый камзол как раз к обеду. В первой части турнира выступали исключительно юнцы и не то, чтобы в серьез – так дать выход горячей крови и позабавить отцов своих. Зажмурилась, с ужасом ожидая лязга оружия, но она слышала только топот копыт, вскоре и он смолк, лошади остановились. Старый Пацци толкнул ее локтем и сообщил: — Счет не открыт. Мальчишки! Во второй заезд Корсо все-таки ударил противника в корпус, в третий получил удар в плечо, а в четвертый его копье попало противнику прямо в закрытый панцирем живот. Позже они отдыхали под танцы актеров, кривляние шутов, начиная игры, выворачивая наизнанку и ставя с ног на голову принятые строгие правила. Один из его дружков, очень бойкий малый, уселся в кресло и стал отдавать приказы. Некоторым было предъявлено вопиющее обвинение, что они ведут себя как девицы; их связали в длинную цепочку и с хохотом смотрели, как они пытаются распутаться. Нескольких хорошеньких служанок обвинили в извращенной похоти и в том, что в сношениях они предпочитают исполнять мужскую партию. На виду у всех их раздели до сорочек и обрядили в штаны с условием ходить так до конца празднества. Одного из кузенов задели тем, что он чревоугодник и обжора, что после каждого обеда тайком проникает на кухню и клянчит марципан. К тому времени Франческа заметно устала, ей надлежало одарять каждого хотя бы двумя-тремя словами, и шея ныла от кивков, которыми благодарила за неискренние любезности. Когда последний новый знакомый склонился и отошел, уже готова была вздохнуть с облегчением, но вдруг взгляд упал вперед — и кровь бросилась ей в лицо. Корсо не посещал их спальню, ни разу даже не пришел повидаться днем, жалкая толика радости, которую могли обнаружить в постигшей их участи, а ныне терпела с его шутками прилюдное унижение. Она вскочила бы и вышла из зала, вопреки всем требованиям этикета, но если позволишь себе бегать – будешь убегать вечно. — Фигляр! – сквозь зубы бросила и хотела обойти его стороной, но муж довольно грубо остановил ее. — Подождем, когда по-настоящему припрет. Когда начнешь кусать локти — а ты станешь, ангелочек мой, никуда не денешься, — рада будешь всему, что я предложу. В ответ девушка не размыкала губ. Пусть сжимал в ладонях ее руки; если бы он не держал их так крепко, она выдернула бы их и зажала уши. Для того чтобы выстоять в одиночку в этом мире, должна пускать в ход все доступное оружие, всю до единой капли силу и стойкость. Шаг за шагом, не осознавая того, отсекаешь от себя кусочки собственной сути, покуда не обретешь все и в то же время ничего. Как не старались уязвить друг друга, вдвоем взошли на главную трибуну – объявляли главные бои. Пообещав себе, что не спустит выходки мужа, сегодня потерпит, пока закончится этот сумасшедший турнир, а завтра, поглядим, что можно будет сделать, стала следить за за ристалищем. Вдруг ярость, все кровожадные помыслы развеялись, точно дым. Солнечные блики играли на остриях копий, на стальных латах, на кольчугах, на боевых гербах, расписанных яркими красками. Господа хвастались новинками по части доспехов: у одного новой формы шлем, у другого забрало надежнее защищает лицо и одновременно дает лучший угол видимости, у третьего нараменник лучше защищает плечи от ударов палицы и по нему, не причиняя вреда, скользит лезвие меча, хотя понимали, что против Гарардо Донати выстоять трудно, девять лет он забирал с собой венок победителя. Простые горожане смеялись — чего тут гадать исход предрешен, ведь недаром к титану, почти полубогу, доставили жеребца из самой Аравии! Позже Франческа думала, что все изначально пошло не так – разве не за этой редкостью прокрадывались заговорщики ? Да и лошадь, мирная поначалу, крутилась на задних ногах, ударяя копытом в землю. Когда тронул коня и, сначала шагом, а потом переходя на рысь, двинулся по периметру, вцепилась в перила, мнится, Герардо повелевает самым воздухом, которым дышит. Сидит верхом так, словно родился в седле, и сжимает коленями бока своего коня, унимает его, нервно перебирающего ногами. Наблюдая, как ловко он заставляет повиноваться животное, почти не прибегая к помощи удил, а правя лишь коленями и корпусом, невольно поймала себя на том, что любуется им, и тут же одернула себя. Силы небесные, с каких это пор ее стали интересовать угнетатели республики, негодяй, кто сражался с императором и с ценностями свободы ? Внезапно луч солнца, ошеломляюще яркий, ослепительный, падает на сеньора, вырывает из полотна тумана. Знала это его колючее спокойствие и внутреннее напряжение не понаслышке, сосредотачивал свой взгляд на просителе, и бывал доволен, когда под этим пристальным взглядом собеседник опускал глаза. Донати бросает коня вперед… За секунду до того, как все случилось, девушка начала приподыматься. Происходящее вокруг, замедлилось, так что могла различить комья земли, летящие из-под копыт, расслышать скрежет доспехов и ощутить пронизавшее воздух ожидание неизбежного. Франческа открыла рот. Крик, соединвший испуг за того, кто был добр к ней, и сладость свершившейся мести, слился с оглушительным треском. Раздались было аплодисменты, но тут же оборвались. Герардо приподняло над седлом и протащило через весь двор – жеребец, предмет гордости и похвал, откровенно взбесился, алая пена капала с морды. Несколькими мгновениями позже аравиец пал, издыхая от отравы, придавив хозяина. Рядом опомнилась хрупкая Беатриче — то был даже не крик, а леденящий вопль, звучавший, казалось, бесконечно. Путаясь в юбках, Франческа сбежала с возвышения, оступаясь, расталкивая гостей, которые так и застыли на своих скамьях. Гнев, который всегда готов был пробудиться, если дело касалось проклятого рода, сейчас не всколыхнулся, а сменился безмерным ужасом, который становился все сильнее, словно невидимая петля стягивался. Уйти от своей судьбы, .как будто это было возможно, когда они были все опутаны невидимой нерушимой нитью родства и свойства! Флоренция не так велика, чтобы затерялись в ней немногие патрицианские роды. Да еще такого ранга, и такой недавней, но такой беспощадной враждебности друг к другу…Когда выбежала на ристалище, сеньора уже несли навстречу. Его положили на скамью и принялись разоблачать. Вдоль носа из-под тянулись засохшие багровые полосы, и при неясном свете лицо казалось изрезанным трещинами. На челе будто застыла белая маска невыразимой муки, но при всем том, не было той умиротворенности, которую обычно придает смерть. Пацци во весь голос выругался: — Дьявол и Преисподняя! Пошлите скорее за лекарем! Вы что, не видите, что он еще жив? До самого праздника у городских властей кипела работа. Мессер Гарардо держал всех в ежовых рукавицах, да и сам каждый час бурей налетал на нерадивых секретарей. Казалось, он вообще не спит. На виа дель Пекоре, близ еврейского гетто и квартала шлюх, но все же неподалеку и от баптистерия на шесте было вывешено предупреждение: «Великолепная и блистательная Синьория утверждает, что, поскольку, ожидается большое скопление конной стражи и иных всадников, то, буде случится такое, что вооруженные всадники затопчут конями, поранят копьем или нанесут иные повреждения, смертельные или нет, любому, невзирая на положение и титулы, в означенный вечер никто не должен ни вызывать их в суд, ни преследовать любым иным способом. Ибо за все это ответственна Синьория». Впрочем эти заботы меньше всего удручали Гарардо, словно ядовитую змею, вытащил из ларца бумаги с печатью Папы. Италийские земли наводнили странники и проповедники, несшие в себе заразу ереси, лет десять… нет, пятнадцать назад, появился некий Сегарелли из Пармы в Ломбардии, который выделялся злыми намерениями, как своими, так и многих своих приверженцев. Сей монашек, желая казаться совершенным, выдумал новый образ жизни и, прикинувшись кающимся, своими выдумками и баснями привлек на свою сторону многих, ставших его учениками и последователями. Создав с ними постепенно нечто вроде ордена и тайно влив в них пакость своего учения, стал выступать против господства Святой Матери Цекви. Он внушил своим слушателям под личиной поддельной святости, что он хочет путям апостолов, проповедовать и учить добру, не понимая того, что старые пути более спасительны. Уголки рта Герардо дернулись, как случалось каждый раз, если находил ниточку интриг, что еще долго отзывались эхом в исторической колее буквально годами. Конечно же, мощными волнами, хорошо подкрепленные финансовой взаимопомощью, еретики растекались по Тоскане, Умбрии и Романье, вступая в конфликт с местными, такими же нестойкими в вере и разбившимися на несколько школ, воюющих в догматическом плане друг с другом. Чьей финансовой помощью ? Гибеллинов! А распаленный борьбой в Лангедоке и всецелой поддержкой короля франков, Святейший Престол обратил свой взор и на собственный народ, тем более что вольнодумства предостаточно. Двинулся от огня и закинул ногу на ногу, засмеялся, беседуя со своим ростовщиком, но сам выглядел циничным и затаившим очередную авантюру. — Нынешнему Папе ничто не доставит большего удовольствия, чем возможность взбаламутить нашу дорогую Флоренцию. Предупреждаю тебя, Симоне, думай, с кем и о чем говоришь…и тоже передай остальным… — банкир стиснул плечо Донати. — Скоро появятся легионы врагов, у нас за спиной, и большую их часть даже не будешь знать. Будьте осмотрительны. На многолюдных улицах царил праздник. Было тепло, хотя и необычно хмуро; до начала торжеств оставался еще час. Повсюду было шумно и ярко: с окон свисали полотнища, цветные навесы протянулись над балконами, и все горожане, что богатые, что бедные, равно были подобны ярким косякам рыб в спокойных и тусклых водах. В толпе царило возбуждение: все крики, покупки, продажи, любовь, беседы и прогулки одновременно сосредоточились в этом отрезке времени. Крики, смех, шаги, шарканье ног оглушали, будто волна прилива катилась сквозь город. Принаряженные шлюхи оставили свои кварталы между Санта Джованни и Санта Мария Маджоре и, так же как воры, нищие цеплялись за пришлых провинциалов, вымаливая мелкую монету, и приветственно вопили, пропуская мимо себя красные колесницы с алыми длинными стягами. Стражники верхами прочесывали округу, обнаженные сверкающие клинки были у них наготове, и проезжали как небесные воины, чтобы жестокостью и страхом возвратить народу порядок. Он осведомился, прибыл ли его наследник на ристалище, хотя заранее предвидел ответ и вообще-то кололо изнутри совсем другое. Мальчик там целый день, куртизанки, гуляки, философы, поэты, матроны — все смешались в душном, жарком зале. Следовало бы устроить выволочку, но, как каждый родитель, увещевал себя, что сын не зол по природе и, рано или поздно, исправится. — Мадонна Франческа будет в верхней ложе… — верный и преданный слуга, исполитель самых темных дел, уловил каприз владыки. Чем-то его тронула эта девочка, какая же смешная, ну какая же она непосредственная. Сначала дулась, щелкая зубками, потом убежала от его забот; но они ей понравились, он это ощущал. И упрямство, какая, по сути, детская выходка. Неужели и впрямь собиралась глупо и нелепо погибнуть? Он еще не имел дела с девицами, столь мало умеющими притворяться. Походка ее, несмотря на то, что подкашивались ноги, была легка, головка гордо приподнята, прямо воин, ей не подвигах думать следует, а о соплях да материнских нежностях. С горечью понимал, что Франческа ждала иного и не подала ему никаких оснований для игры, когда бы ни так, проявил бы сейчас показное равнодушие, и вызвал бы понятную, заслуженную ненависть. Увы, но он не находил в себе сил на равнодушие, боялся, что политика в отношениях с нею – быть может, бесполезная наука. Юная невестка – истинная женщина, и каким увлекательным станет для него наблюдать, как она растет, встает на крыло, как меняется, как учится сдержанности, хитростям и уловкам. Масштабы ее сражения с судьбой были смешны и ничтожны. Казалось, его они не должны были волновать, его, державшего в руках судьбы мира. Но – он понимал. Слишком часто стоял перед выбором сам и умел уважать чужую храбрость, чужую смелость. Конь взвился под ним, неудержимо перебирая ногами и теряя равновесие. Герардо покачнулся. Что-то резко, звонко лопнуло в нем, будто оборвалась струна лютни, все, что видел он, окаменело. Неожиданно он ощутил, как правую сторону тела будто опалило огнем, слышал, как трещат его кости. Мир окрасился в алый цвет. «Это конец», – успел удивиться, что не сразу лишился сознания. Тысячу раз ходил по краю лезвия, а уж сколько раз отчаивался, казалось, потеряв все, к чему рвался, но так больно не было никогда. Все закончено, еще не начавшись. Он плохо различал окружающее и захлебывался соленой кровью. Комментарии : 1) «…et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittibus debitoribus nostris» - «… и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (строка из молитвы «Pater noster» («Отче наш»)» 2) Беатриче Портинари, уменьш. Биче, в замужестве Барди — легендарная «муза» и тайная возлюбленная итальянского поэта Данте Алигьери. Была в раннем возрасте выдана замуж за банкира Симоне Барди, умерла в 23 или 24 года. Конечно, Беатриче была обычной женщиной, но гений Данте раскрасил ее жизнь поэзией, поднял ее на невероятную высоту. Многие недоумевали — если Данте был так безумно, до обожествления, влюблен в Беатриче, почему он не женился на ней сам ? По свидетельствам, Данте не стремился к обладанию, и даже нормальная теплая близость была ему не нужна. Его любовь — идеальная, платоническая — годилась только для стихосложения. 3) Барди возглавляли одну из крупнейших в Европе банковско-торговых компаний (с середины XIII в. до середины XIV в.). Они выступали кредиторами пап и королей. На деньги Барди велась Столетняя война. С конца XIII в. Барди принимали участие в политической жизни Флоренции. В начале своей деятельности торговый дом Барди занимался покупкой, переработкой и перепродажей иностранного сукна, совмещая это с банковско-ростовщическими операциями. Впоследствии банковские операции вышли на первый план. Барди поддерживали дом Донати, поэтому Франческа должна была знать Беатриче. 4) Клан Донати – династии Тозинги, Пацци, Барди, Спини, Росси и один из лидеров зажиточного ремесленничества, темный демагог, мясник Дино Пекора. 5) Конец XIII-начало XIV в. – время потрясений в духовной жизни, появлений различных ересей. После уничтожения на юге Франции учения катаров (альбигойцев, «совершенных»), уже в Италии появляется движение «Апостольских братьев», основателем секты был молодой крестьянин из-под Пармы Сегарелли. Рассказы современников рисуют его отчасти мужичком себе на уме, отчасти — придурковатым, но судя по его успеху, в нем были и какие-то иные качества. Это было время, благоприятное для рождения новых сект. В 1259 г. страшный мор напал на Италию, укреплял веру в это предсказание, кающиеся собирались толпами и под предводительством монахов и священников двигались по дорогам, полуголые, предаваясь бичеванию и оставляя за собой кровавый след. Сохранились описания церемонии приема в число апостолов. В знак отрешения от старой жизни посвящаемый сбрасывал все одежды и клялся жить вечно в евангельской бедности. Ему запрещалось касаться денег. Жить он должен был только подаянием — хлебом небесным. Запрещалась и любая работа, любое подчинение другим людям. Сектанты уверяли, что Римская церковь с папой, кардиналами, аббатами и монахами перестала быть Церковью Божией, стала вавилонской блудницей. В 1294 г. Сегарелли был арестован. Он пробыл в тюрьме 6 лет, а в 1300 г. был осужден и сожжен. Позже секту возглавил монах Дольчино, уверявший, что Папа, прелаты и дворяне будут убиты. Знать будет лишена всех богатств. Понятно, что секты и их политические последствия не могут не волновать Герардо Донати.