Una volta a Firenze

— Отец… — отрывисто спросил Корсо, и в голосе его, обычно самодовольном, прозвучали визгливые нотки, а за поникшим видом прятался какой-то нервный, почти истерический страх. — Он сильно страдает? Роскошно одетый священник, как цербер, стерег дверь в комнату больного. Он молился, нервно перебирая костяшки красно-черных четок. Быть может, он пересчитывал раны Христа или размышлял, каких привилегий можно выторговать. Прошлым вечером наследник Донати и его приближенные в тревоге стояли перед спальней мессера, словно готовы были заградить путь неумолимой гостье — смерти. Тусклый свет просачивался в открытый зал через высокие застекленные окна, и сам воздух с пляшущими пылинками был лишь свалившегося несчастья. Поодаль приглушенно переговаривались прихлебатели, поэты, легисты. Лекари, которых опознавали по одежде, шушукались у дверей, поверх монашеской сутаны они носили коротенькую мантию, а голову их венчала скуфейка, похожая на клобук. Мастера по зелиям щеголяли в холщовых кафтанах с узкими длинными рукавами, и из-под их круглых шапочек свисал белый шарф,закрывавший щеки, затылок и плечи. Прочие различные люди – слуги, конюшие, вооруженная стража – суетливо сновали взад и вперед, но все происходило в полной тишине, словно разучились издавать какие бы то ни было звуки. Наконец, большинству просто надоело ждать, когда исполнится воля Господня, остались лишь домочадцы. Было еще не темно, мечи не обнажились, не горели сигнальные огни, но Флоренция жила как в осаде, что-то неясное рвано плескалось во мраке, тревожное, гневное, когда Фортуна от тебя отвернулась — до заговора рукой подать. Бьянка молилась, плакала, ее вьющиеся волосы стали влажными и прилипли к узкому породистому лицу. Потом она застыла, будто впав в транс, и простерлась на земле. От детей ничего не скрывали, что багрянец окружал сеньора, как темная тень, рука неестественно вывернута, грудь казалась одной сплошной раной, а изодранная белая шелковая куртка превратилась в алую. Средний брат, чья тихая жизнь разлетелась вдребезги, бессвязно лепетал, младший твердил, что не оставит папочку, и чурался всяческих утешений, лишь не выпускал из рук щенка охотничьей собаки, которого подарил ему родитель. Это вызвало неизбежное неудовольствие Франчески — стыдитесь, сударь-плакса, мне было четыре, когда родных выволокли, дорога украсилась их насаженными на пики телами, и это сделали вы, ваш род проклятый, да горите в Геене, а Вам сейчас десять! — мальчик тысячу раз был бы испепелен, заморожен и вновь испепелен девичьим взором. Но не сегодня, не в это печальное утро, в ней ревела собственная буря, отзвук давней раны, ощущала, что случившееся – лишь предвестие грозных событий, и так всё это было в ней сильно, что вытеснило даже её извечную неприязнь к Донати. Прижалась к стене, будто пытаясь сокрушить самые кости. За дверями палаццо уже началась борьба за власть. Твердо уверена, что гибеллины и их приспешники собираются в укромных местах, заключая союзы. Не обращала внимания на их махинации, и не потому, что не было до них дела, не потому, что мысленно порицала их жестокость. Просто прежде не хотела мешать, даже если бы нашлись для этого силы, а теперь что-то шевельнулось внутри. Высокий мужчина с умным лбом, ещё не старый, всегда сдержанный в еде и удовольствиях, задел в душе бедняжки струну, звука которой отчаяннно не желала услышать. Сидя в кресле, немного в стороне от кружка гостей, выказывающих соболезнования и с предусмотрительной спешностью облачившихся в траур, искоса поглядывала в комнату, за шторы, рассматривая его сухие тонкие губы, резкую линию изящно очерченных скул, мутное мерцание перстня на тонком и сильном пальце и думала — неужто он, этот строгий, мудрый и проницательный, так погибнет ? Если оно задыхалась, то лишь от того, что чувствовала сллишком многое. Вдалеке вспыхивает пламя. Оно влечет, пылает все сильнее, становится ближе и ближе, предостерегая о чем-то неизбежном, о том, что… — Госпожа моя! — очнулась оттого, что Джакомо, верный слуга хозяина и приятель его детства, неистово тряс за плечи. «Смерть тиранам!» — перекатывалось по городу. Клич был слышен от от самой реки. Целые кварталы были охвачены огнем. На улицах плакали дети. Из окна второго этажа, прижимая к себе ребенка, выпрыгнула женщина, платье ее горело. Трупы были повсюду. Рыночная площадь превратилась в склеп, в жуткое напоминание о праздниках Древнего Рима. Стражей порядка и Капитана от народа прикончили первыми. Кое-кто выковыривал глазные яблоки или вырезал зубы — на память. Приоров, вопящих, кусающихся, повесили, содрав одежду, в одном из окон дворца. А бунтующие горожане продолжали требовать казни — казни Донати. Мастеровые и торговки, крестьяне и патриции, шлюхи и монашки — все те, кто просили милости, клянялись, обратились в тысячеглавое чудовище с одной мыслью и одной целью — убивать. Франческа опрометью выбежала в коридор. Окруженный толпой наемников, пажей и друзей, пришедших на выручку, Корсо ставил ногу на скамейку, чтобы затянуть крепление шпоры. Девушка смотрела больше на них, чем на мужа, чтобы не казаться слишком самоуверенной. Он ценил самоуверенность только в тех случаях, когда мог ее раздавить. В уголках его рта вскипала пена. Когда он увидел супругу, дернулся, между молодыми никогда не было и малейшего намека на приязнь, и не сомневалась, что при первой же возможности заточит ее монастырь. Едва сдерживала досаду и нетерпение. Хотелось закричать и швырнуть скамеечку в стену — невыносимо чувствовать себя в ловушке, быть бессильной жертвой или разнузданной черни или прихотей повесы. — Мадонна! — отсалютовал ей один из кузенов Пацци. Когда они стояли рядом, фамильное сходство становилось очевидным, несмотря на разницу в телосложении. Те же лоб и нос, одинаковая манера улыбаться. Когда со двора с грохотом выехала последняя повозка, груженная бревнами и кожами, бочонками стрел и гвоздей, бухтами цепей и веревок, Франческа вздохнула с облегчением. Она дала привратнику знак закрыть ворота и одиночестве ушла в свою спальню. Все вещи находились здесь, на своих привычных местах — серебряные венецианские расчески с инициалами на ручках, склянки с духами и притираниями, портреты детей на стенах. Все это видела, осознавала и, однако, по-прежнему не могла отделаться от ощущения, что оказалась соверешенно чужой собственным вещам. Плохо принятым в этом мире по слабости пола своего, флорентийкам с младых лет предназначены две роли: забота о доме и, когда приходило время, продолжение рода, после заключения брака имя более не связано с той семьей, в которой ты родилась, все связи обернулись дымом, карающим, очищающим, восходящим к небесам дымом под звон свадебных кололоков. Новое имя пишется на ободке венчального кольца и сохраняется до холодной могильной плиты, а судьба становится эхом, отзвуком судьбы, блистательной и не очень, судьбы твоих мужчин. Но можно ли носить имя, почти клеймо, врага, ответственного за все беды, за одиночество, за непрерывные слезы ? Вопрос обжигал уста, должна была задать его — хотя теперь утвердительный ответ стал неизбежен. Еще ему грезилось, что он идет через залы своего собора памяти, но они пусты и темны, все, кроме одной сводчатой комнатки, озаренной пламенем свечей. И в этой комнатке стоит гроб, его собственный гроб, и в нем лежит он сам — мертвый, разложившийся в сырую вязкую гниль. Ему мнилось, что он плывет в белоснежном море, где волнами были льняные простыни, а поверхностью — набитый пером тюфяк. Потом Герардо бежал залами и коридорами, по часовням и хорам, что были куда большим, чем просто повторяющиеся обрывки сведений, которыми он некогда загружал память, — здесь витало его прошлое, холодные стены и морозные иглы войны, молельни безопасности и чистых сверкающих размышлений, темные палаты интриг и честолюбия. «Я вернусь!» — думал он, вдыхая запахи гиацинтов, лилий, цыплят, фиг, бобов, рыбы и дыма, смешанные с запахами коней, испражнений и мочи, — такие знакомые запахи города, который он любил. Вот струится изжелта-зеленая Арно, а внизу, под ним, простерлись набитые людьми здания, лавки и церкви, виллы и хижины, сады, оливковые деревья и пруды с таволгой и лилиями, замки и обрамленные колоннами дома знати. Улицы, заполненные купцами и усыпанные мусором, затянутые пергаментом окна домов, праздники. И вот он идет по улицам, снова юный, останавливаясь на рынках, ярмарках и базарах, пробиваясь через толпы уличных торговцев, подмастерьев, нищих и купцов, торгующих сатином и шелком. Видит высоких кавалеров со светлыми волосами и длинными носами и статных благовоспитанных девиц, которые носили платья из золотой парчи, отливающей кричаще-лиловым, зеленым, винным. Уличные торговцы нахваливают свой товар и торгуются с покупателями, нищие трясутся и пляшут ради динара, маленькие оборванцы носятся и вопят, пугая укрытых вуалями почтенных матрон. Но додумать Герардо не успел. Звездная ночь стремительно закружилась, и стал проваливаться в черную глубину, где не было дна. А дальше наступил мрак. Первыми словами, которые он уловил, очнувшись, была встревоженная тихая фраза: — Лихорадка усиливается. Очень сильный жар. — И считаете… Донати не разбирал слов. В голове стоял шум, который то усиливался, то стихал. Теперь звучал уже другой голос – женский, низкий, с легкой хрипотцой. Чудная эта девочка, его невестка! Он попытался открыть глаза – веки были тяжелые, как свинец, и слипались от пота. И все же он приподнял их. Вокруг был полумрак, слабый, зыбкий… Вот и она. В неверном свете видел напряженную шею, нежную округлость девичьей щеки, густые ресницы. Все в ней — от небрежно переброшенной через плечо косы и свисавшего с широкого пояса, подхватывавшего костюм, маленького кинжала в ножнах до самого присутствия здесь, ибо ложе болящего не для очей трепетных дам — казалось непривычным. И тем не менее, то обстоятельство, что находит его рыцаря, воина, истерзаннным, распластанным на кровати, удручало. Стало так скверно, что не сдержал невольного стона. — Слышите меня, сеньор? Как Вы себя чувствуете? Чего-нибудь хотите? Его чем-то напоили. Сладковатое питье – он узнал его, это маковый отвар. Пусть. Он пил с жадностью, ибо иссох от жажды, язык присох к гортани, и сначала лишь невнятно прохрипел. Вопили изломанные ноги от голени до бедра, тупо ломило руку, спину жгло, будто на кочерге лежал. От четок и молитвенника отказался, Джакомо влетел в комнату через миг после того, как призвали, и кинулся нему, своему властелину, который, дрожа от чудовищного напряжения, с неистовой силой упирался в подлокотники: пытался подняться на ноги — и…не мог. Смотрел на свои руки, и они казались ему руками старика — мертвыми придатками, ни на что не способными, кое-как привязанными к запястьям. — Тише… — выдохнул, отвернулся и закашлялся, признавая свое горестное поражение. Потом кашель унялся, отерся, его ладонь и подбородок были в кровавых пятнах. — Мой друг, разве должен причитать оруженосец родовитого патриция? Мне стыдно за тебя. Джакомо замер, улыбка растянула его рот до ушей. — О, Вы пришли в себя! Какое счастье! А уж я-то боялся, что Вы и впрямь отойдете. Несмотря на то, что еле-еле устроился среди подушек, а лекари — чтобы они еще-что понимали! — советовали полный покой и унесли тазы, Франческа вошла стремительно, без реверанса – обычного приветствия. Он глядел на девушку в тайном любовании, словно сама скорбь была служанкой его восхищения : «Черт побери! Ведь она вся напряжена, как натянутая тетива, но сколько выдержки!» Кивком отослав сопровождавших ее фрейлин, села на ступеньку подле его одра. Корсо, Барди, Пацци, Тозинги – люди не последние в республике, и пусть сейчас они бьются в первых рядах, но это – не навсегда. Да, идет война, а исход войны всегда сомнителен. Мстительная оргия увечий и убийств зашла уже достаточно далеко. Но кто воскресил раздор, ополчил толпу неслыханной клеветой, которая чуть было не сгубила Донати, а вместе с ним и Отечество ? Выбора нет. Для него никогда и не было этого выбора. — Черки… — уставился в окно, словно хотел взглядом прожечь в нем дырку. Одна надбровная дуга выступала у него сильнее другой, и в холодном гневе асимметричность черт становилась заметной. Геррдо чувствовал себя связанным. Все его чувства обострились, он представлял каждый шепот и вздох за углом, чуял все оттенки коварства и предательства. Девушка возрилась в некотором недоуменени, не могла не знать предводителей гвельфской партии, речи, в которых жили призраки, выдавали ее. Но кем-кем, а друзьями триумвиры не бывали никогда. Они готовы простить былое, приняв, естественно, заверения от друг друга в безоговорочной сдаче позиций. Величайшая ирония заключалась в том, никому и никогда уступать не хотели, выжимали все, что могли, они делали деньги из своей злобы. Будь на месте противников обыкновенные горожане, Черки, родом дом из деревни, поздно появились в городе и разбогатели, занимаясь ростовщичеством и скупкой опустевших имений, возможно, и осуществили бы свои намерения, с помощью мошенников, но, имея дело с дворянами, которых не так легко подавить. Он был чрезвачайно горд – страший сын почти уже вырос и ведет войско в бой с оголённым мечом, ибо так надлежит истинному нобилю отстаивать право. Однако гордость была мучительна – Корсо порой бывает горяч и может кинуться очертя вперед, а он ведь ещё дитя. Это была ошибка, что позволил сыну так рисковать! Приподнялся, стиснув зубы, так что пот оросил его чело, вслед за чем потребовал перо, чернила и бумагу. — Можно мне проявить любопытство, сеньор ? Что там ? — осторожно Франческа появилась из-за его спины. — Гарардо… можешь звать меня Герардо, не надо прибавлять титул… — он водил по листу, будто фехтовал . — Этот дом также и твой. Ты… умеешь читать ? Не знал, что сказать. Она говорила правду. Он и сам эту правду знал. Когда сам шел под венец, кого волновало мнение девчушки, что должна была разделить с ним постель? Или его самого ? Хранительица очага, степенная молчальница, вот и все достоинства покойной. Но есть женщины, что способны на большее. Она, Франческа, из этих женщин… Но теперь прекрасная скульптурная голова медленно ожила, выразительное лицо стало подвижным, щеки немного зарделись. И в ее лице увидел отражение себя, каким он когда-то был: амбициозный, не способный сдаваться. Усваивала уроки, наблюдая, как он справлялся с ними. Язык власти состоял не только из слов, включал присутствие и мысль, жест и выбор времени. Черки просто выбрали не тот язык. Завтра они потеряют свои цеха – Донати уведут их в западню, повышая торги и, в конце концов, у народа просто не останется денег чтобы что-то купить, к концу недели сами отдадут свой банк, потом Герардо милостиво приобретет у них все и примет раскаяние повинившейся Республики. Баптистерий словно качался в пелене тумана, в его глубоких окнах, как в зеркалах, отражались факелы грешников, остановленные яростью Корсо, что останутся на площади на всю ночь — молиться. Ближние крыши хоть и не горели, но дымились. Раненых и мертвых благословили и унесли в церковь, монашки заботились о живых и молились за тех, кого «Богоматерь на руках своих унесла на небо». Комментарии : 1) Поговорим немного о медицине. Средневековая медицина, находившаяся под влиянием религии и суеверий, была скорее ремеслом, нежели наукой. Только в 1316 г. в Болонье опубликован первый на Западе анатомический трактат, сочиненный знаменитым Мондино деи Луцци. Флорентийские врачи, чьи научные познания были весьма приблизительны, тем не менее пользовались уважением. Почти все они получали медицинское образование в Болонье, состояли в одном цехе с аптекарями и торговцами галантереей, их было сравнительно немного: в 1339 г. всего 60 человек. Самым главным лечением было кровопускание, советовали также соблюдать умеренность в еде и питье, особенно летом, воздерживаться от плотских сношений в жаркое время года. Рубленые и рваные раны промывались вином, после чего их края сшивались. Лишённые кровоснабжения клочья кожи и мышц отсекались. И это, собственно, всё. 2) Конфликт семейств Черки и Донати исторически имел место. Обе династии принадлежали к партии гвельфов, но после изгнания своих врагов – гибеллинов, истребления клана Уберти – разошлись. Распря назревала давно, и причины ее были сложные. Черки и Донати стояли во главе двух групп, на которые разделилась гвельфская партия. Черки были родом из деревни, поздно появились в городе и разбогатели, занимаясь ростовщичеством и скупкой гибеллинских имений. Донати были старые дворяне, цвет исконной феодальной знати. Богатство позволяло Черки оказывать многочисленные личные услуги городской бедноте. Постепенно в распрю стали втягиваться все видные семьи Флоренции. Вокруг Черки сгруппировались Моцци, Скали, Кавальканти, Фрескобальди и много пополанов. Вокруг Донати - Тозинги, Пацци, Барди, Спини, Росси и один из лидеров зажиточного ремесленничества, темный демагог, мясник Дино Пекора. Так парития гвельфов разделилась на «белых» – Черки и компания и «черных» – Донати и друзья. 3) Корсо презирал Черки. Каждый день, по свидетельствам хроник, выходя из дверей своего дома, Корсо Донати громко вопрошал, так, чтобы все слышали: «Что, уже заорал осел близ ворот?» — дворец Черки находился у самых городских ворот. 4) Выходя замуж во Флоренции, как и в других буржуазных городах Италии, девушка переходила в клан мужа. Например, двумя веками позже Лоренцо Великолепный Медичи выдал свою сестру за Пацци. Позже Пацци убили брата Лоренцо – Джулиано Медичи и покушались на самого Лоренцо. Тогда Великолепный казнил мужчин Пацци, а сестру выслал из города – она ведь тоже стала Пацци. Так и наша Франческа понимает, что у нее только один путь – вместе с ненавистными Донати.