Una volta a Firenze

Сознание Франчески противилось этому. Казалось — все это сон, странный, невозможный. Даже сон невозможный, не то что явь. Она не могла, она, дочь своего отца, согласиться на такое! Навещать Донати, кровного врага, угенателя свободной республики ! Ей очень хотелось посмотреть, ловила себя на том, что ее взгляд тянется к нему как магнитом. Интересно было увидеть, какое у него сегодня лицо: мрачное, молчаливое, угрюмое, настороженное или довольное ходом грандиозной итриги. Зимой и в плохую весеннюю и осеннюю погоду флорентийские женщины от завтрака до темноты сидели в четырех стенах. Они почти не двигались, разве что во время трапез спускались и поднимались по широкой недлинной лестнице в большой зал. В зимние месяцы занимались шитьем, вязанием и пением, иногда ссорились. В комнате царила напряженная атмосфера незаметного, но непрерывного соперничества. Как убог их мир: предводительствуемые матерью семейства или кормилицей, они обычно не пропускали ни одной службы, там соревнуясь, у кого слова и жесты были отмечены сдержанностью: скромность — великая добродетель. Она требует, чтобы девица при обращении к ней, недвусмысленное свидетельство того, что ей полагалось говорить, лишь когда ее попросят, отвечала, соблюдая приличия, тихим и нежным голоском, не размахивая руками, ибо жестикуляция выдает в детях крайнее возбуждение, а во взрослых — переменчивость настроения. А после, после корпели над вышиванием в галерее. Из окна во внутренний двор доносилось журчание фонтана, слышно было, как пронзительно кричат торговцы и отрывисто цокают подковы по булыжникам мостовой. — Необходимо закрыть ставни, пока мы не промокли… — Биче тревожно посмотрела на надвигающуюся тучу и собрала шитье. «Пока мы не промокли» означало «пока гроза еще далеко». Беатриче, нежная и трепетная, что словно ходит по цветочным лепесткам, боялась грома и молний, в то время как Франческа – не может быть такой, мир жесток, поняла и приняла это! –любила грозовое небо и старалась улизнуть, делая вид, что совершенно занята, как благородная дама исполняет долг христианского утешения у одра рыцаря, и, как могла, держалась подальше от галереи. С облегчением отдала нитки, провела ладонями по платью с темными пятнами от дождевых капель и поспешила наверх. Только ли сказывалось желание уйти от осуждения, сплетен и споров, которыми окружила молва ее прошлое? Нет, не хотелось, чтобы щебетали вокруг, подобно стайке настырных воробьев, — лучше от этого не станет. Постучавшись, войдя в личные покои мессера… Герардо, он разрешил звать себя по имени… Герардо!— первое время еще спохватывалась, затем привыкла, войдя в эти покои можно было не надевать на лицо ежедневную маску холодности и презрительного равнодушия. Здесь разрешалось быть самой собой, и она ценила подобное разрешение неизмеримо высоко. Сбоку располагался камин, от которого иногда тянуло теплом, напротив – два узких окна в неглубоких нишах, а между ними, в простенке, распятие. В настенных канделябрах мерцали свечи, бросая бледные неверные тени. Под одним из окон столял стол, заваленный бумагами. К кровати было приставлено тяжелое кресло, что с недавнего времени облюбовала Франческа, а по станам шли сундуки, на которые сложены одежда, доспехи и меч. Камни на рукояти меча красиво мерцали, отражая пламя камина. Это было драгоценное оружие. Клинок из дамасской стали покоился в богатых ножнах кордовской кожи, украшенных филигранными накладками из серебра. Но что же приводило ее сюда, к нему, что? Она не находила ответа. Он сильно похудел и тяжело дышал, недавние раны пропитывались кровью. Смотрела с невольным восхищением – какое же нужно мужество, чтобы молча сносить такую боль! Вернувшийся после той страшной ночи Корсо бестолково мялся на пороге, словно бы и не чаял узреть батюшку своего живым. Как, почему ? – страх, удивление, облегчение, что может вернуться к прежним своим забавам. В общем, этого молодого человека не следовало принимать слишком всерьез, можно было просто его пожалеть, поскольку при всех своих глупостях, вероятно, тяготился в душе, но, к сожалению, давал ход своим порокам. Девушка едва не фыркнула при мысли, что никчемный наследник смог оказаться полезным, но сдержалась. Юноша рассеянно потеребил рукав домашней сорочки отца, под которым виднелись кровоподтеки — следы кровопусканий, которые предписали лекари. Они говорили вполголоса, и если раньше их трон был прочен как никогда, то сегодня судьба отвернулась, могли потерять и власть, и богатство, и саму жизнь. — Я могу себе позволить все, что захочу, — запинающимся языком произнес Корсо. — Даже кровавую войну вместо мира? — родитель чуть поморщился, тон его был наполнен горечью и издевкой Темные глаза, что были обиталищем призраков, придававшие выражение силы, щурились от свечей. Вообразилось, что он смотрит сквозь прозрачную вуаль, что она потеряна для него, потеряна для всего мира. Пряди густых каштановых волос падали на лоб. — Ибо разве не обманом живет цивилизованное общество, подобное нашему? Припомни латынь, молодой человек: «Humilitas seu curialitas» — «Смирение равно власти», но на самом деле они не равны. Стоит сейчас начать войну внутри страны, наши внешние враги, не колеблясь, как волки, накинутся со всех сторон. Но, что сделано, то сделано… Не знаю, бранить тебя или поздравлять. Герардо поднял брови, словно прикидывая свое место в будущих событиях. Затем взглянул на сына и ласково потрепал его. И хотя в который раз ощутил непреодолимую пропасть, разделявшую его с мальчиком, напряжение между ними развеялось. А Франческе хотелось провалиться под землю, или чтобы провалились эти двое, прямиком в Ад! Старалась снова пробудить в себе ярость и ненависть, которые испытала, силилась укрепить презрение, которое до сих пор защищало от нанесенных обид. Порой тихонько постанывала, словно животное, попавшее в ловушку на долгую темную ночь. С мужем их отношения просты : никого так не старался унизить Донати, как ее, что не поддавалась, взяла над ним верх. Бог создал дочерей Евы слабыми, вручив опеку мужчине, и с тех пор должны подчиняться его воле. И уж если Святая Мать Церковь решила за нее, благоразумнее всего было бы смириться. Но откуда в ней это упрямство, эта несгибаемая решимость? Неужели она настолько глупа, чтобы противостоять обстоятельствам? Все это, однако, перестало иметь всякое значение, поскольку обрекала на позор сама себя, сдавалась по доброй воле. Нелегко справляться со всем этим ворохом почти неразрешимых неприятностей. Но все забывается и тонет в мгновениях, подобных нынешнему. Сеньор может быть не всегда удачлив в делах денежных и политических, но в в вере в себя никому не удастся его превзойти. Он заставлял себя двигаться, чтобы разработать мышцыю Мало-помалу он научился сжимать кулаки, садиться, опираться. Потом заставлял себя посидеть, потому что знал, что надо сделать передышку. Медленно отправлялся от болезни, которая стала для всех леденящим напоминанием о смертности и о том, как быстро коса срезает траву. Дети не торопили события, поскольку он никогда еще не бывал так подолгу дома, с семьей. Прежде власть отнимала у них отца, но сейчас мгновение застыло. Чело его казалось напряжённым — возможно, из-за опущенных уголков рта и крупного орлиного носа, глубокие морщины пролегли по костистым щекам, придавая зловещее выражение. Тем не менее, был образован, умен и обходителен: легкой шуткой, ловкой фразой умел развеселить любое общество, придумать новое развлечение и вместе с тем обвести вокруг пальца, сделать посмешищем любого, кто пришелся ему не по вкусу. Знал о кораблях, способных плавать в открытом океане, о наградах, которые ждут смельчаков в дальних странах, за пределами Европы, за пределами изученного мира. Все эти картины и персонажи, которых показывал девушке во всех деталях, постоянно менялись, как облака в тусклом сером небе, вели сквозь колдовской лес, и огни, бледные и нездешние, как кометные хвосты просверкивали в щелях между дверями и косяками. Там точная, изогнутая линия плеча с математической правильностью ведет ее тайным ходом по закаулкам разума. Рассказывал девушке о торговле, о коммерции, о займах и ссудах на новых выгодных условиях. Некоторые его боялись, перед ним трепетали; и в самом деле, когда требовалось устранить неугодного, завербовать врага, уговорить хоть самого черта, ему не было равных. Великолепно понимал цену деньгам, как всему прочему. Они были предназначены под раздачу, уходили на подкуп, чтобы добиться благоприятных решений и получить, в конечном итоге, еще больше. Так что в городе мало нашлось бы людей, осуждавших за скупость. Политика заключалась в том, чтобы угощать людей крошечными, но восхитительными деликатесами, не давая насытиться. Его тоже интересовало все. Все о ней, что бы она не сказала. Вот, например, какой цвет она любит. Думала, следует помолчать: тайны сердца просты — это вулкан, который извергается только раз, но извергается с силой. Полежите еще немного, сеньор, а она будет смотреть на Вас. А нравятся ли ей турниры? Заметил, ведь, как жарко блестели ее очи. Праздников видела не так много, детство пришлось на годы войны, разрухи, казни. Собеседник ее замолчал, восприняв ее речь, как упрек, наверное. Вся точно страсть и вместе с тем негодование, уста были плотно сжаты, а ресницы не моргали. Даже на расстоянии чувствовалось, как бурлит ее кровь и напряжена изнутри. Чуть усмехнулся, подперев щеку рукой, и неотрывно глядел на нее, отхлебнув большой глоток вина. Но тут Франческа захохотала, и он, неожиданно для себя, тоже засмеялся. Эта простота в обращении, какую вдруг себе позволил, словно разрушила незримый барьер меж ними, и обоим от этого стало только лучше. Она заторопилась. Теперь все должно быть иначе, теперь все кончено. Мужчина пообщал ей, что покажет город с другой точки, где нет места страху. Сказать ему «благодарю» за это, что ли, размышляла, и улыбалась горько, в душе. Он обращался с ней не как с сундуком с сокровищами или породистой кобылой, многие доводы приносил на ее скромный суд. Беседовали о музыке и поэзии, нравилось слушать, и она получала двойное удовольствие — и от самой истории, и от его выразительного, низкого голоса, подчеркивающего отдельные слова. То, что делал сейчас, было частью знакомой игры. Но только сам постепенно начинал догадывался о том, как мало в происходящем этой самой игры. Во-первых, нравилось ее радовать, девочке все было в диковинку, она не умела скрыть свою радость. Так почему бы и нет, когда он впервые, посмеиваясь и подшучивая над собой, самому себе удивлялся? Во-вторых, испытывал нечто, походящее на благодарность – ведь добровольно предпочла с ним затворничество, а лекари только и делали, что меняли ему повязки, ставили пиявок да еще состряпали гороскоп, предвещавший великое будущее. Какое уж тут будущее, если ложе стало тюрьмой ? И все думал, думал о Франческе, о той тайне, которая была заключена в ней. О тайне, которая сделала ее для него самой дорогой, ибо было в этой хрупкой черноволосой девушке нечто такое, что горячило кровь и чаровало, как пламя. Он отчетливо помнил тот миг, когда заметил ее. Видение в обволакивающем тумане соборного ладана, паутина газовой ткани, вздымающаяся на рукавах, на подоле, собранная под грудью. Заостренная фигурка, необычная и, по всеобщему признанию, не особенно очаровательная. Слишком резкая, говорили одни. Слишком маленькая, говорили другие. Дьявольски умная. Ухаживать за ней было почти так же мучительно, как поддерживать приветливый разгвор с ней. Словно ледяная стена разделила их, и он помнил этот ненавидящий взгляд, эту горделивую сухость и упорство. Нет, им следовало оставаться чужими, так во всех отношениях лучше… Лучше? Сам первый начал, вытащив ее из погреба. Дыхание девушки касалось его груди. Буря, шторм, течь – все это куда-то ушло за месяцы после свадьбы, когда чуть привыкла. Ее пестрое, расшитое мишурой платье вспорхнуло рядом, была безрассудна и мудра одновременно. В ней было неистовство библейских героев, отвергших рай ради познания. Серьезная и сосредоточеенная, как забавно закусывает нижнюю губку от усердия. Он вдруг поймал себя на том, что его неудержимо влекут нежные уста. Герардо нахмурился, злясь на себя. С возрастом приходит покой, говорил он себе, с возрастом благословенная умеренность. Молодость полна эйфорических взлетов и падений в темнейшие глубины. Только вот падал он сам. Синдик купцов, предводители цехов, уполномоченные банков приветствовали недужного, будто рядом с ними находился живой чудотворец и заверяли, что находятся в полном его распоряжении, все в знак почтения складывали руки, осеняли себя крестом и невнятно бормотали. Во всех без исключения присутствующих, облачившихся в тень учтиво-смиренной скорби, неприятно мозолило глаз нескрываемое оживление — все, затаив дыхание, ждали и жаждали какого-нибудь захватывающего поворота сюжета. Труд встречать и провожать их взяла на себя Франческа, занятие давалось без принуждения, и она наслаждалась возможностью выступить в роли хозяйки, но в один из приемных дней ее не сшиб с ног обозленный Черки, плащ летел за спиной, лицо пылало яростным возбуждением. Последнюю неделю их дома шли на равных, загоняя друг друга в пропасть, и оскорбленный, поняв,к чему все идет, «гость» вломился, разыскивая старшего Донати, крича, что схватит и выпотрошит его. Истинный торговец! — передернулась, благородные следует кодексу личной чести, в сравнении с которым манеры прочих горожан кажутся беспринципными и вульгарными. Чернь, деды, которых были пришедшими из деревни мужиками, выкупили дворец графов Гвиди, имели множество прислуги и поражали своей роскошью.Из их ртов вырывался пар и смешивался в воздухе. Герардо расположился на кровати, опершись о бесчисленные подушки и валики, оскалился в безрадостной усмешке. Отроком усвоил несколько сложных уроков, потом закалил нервы в огне войны и вышел из него более крепкой и упругой сталью. Эта сталь сверкала во всем новом блеске, а теперь, покрытая патиной опыта, помогала оберегать завоеванное и переходить к следующему очагу сопротивления, чтобы уничтожить его быстро и беспощадно. Заранее приготовил красноречивый взгляд прагматичного и хорошо разбирающегося в ситуации как на поле брани, так и в мирной жизни, не сгучающий краски, но при необходимости способного разнести в пух и прах, этот язвительный взгляд, словно твердивший «Ну-ну…» остановился на Черки. Тот кипел от злобы и нетерпения, сделал шаг, как будто собираясь идти дальше, но остановился и повернулся, одной кистью теребя драгоценности на шее, другой сжимая черный пояс. При том, что на ногах сейчас стоял именно нежданный враг, его партию можно считать проигранной – закалов сейчас, оденет тем самым, на Герардо венец мученика, а флорентийцы четвертуют племя убийцы. И висеть потом позорным картинкам : гротескные изображения банкротов, предателей и клятвопреступников часто вывешивали в людных местах — их оплевывали, мазали испражнениями и всячески над ними измывались. Ямочки стали глубже, и непроизвольно увлеклась, прежде чем сосредоточиться на соревнующихся мужчинах. Господь Всемогущий, Франческа вонзила в себя ногти, что, если действительно питает к своему заботливому покровителю некую склонность? Вина за предательство своей фамилии, за то, что не отомстила, пульсировала, давила, скреблась в ее мысли, тянула за каждую жилку, ужаснейшие эмоции— нет из бессмысленнее. Легкие затрепетали в отчаянии, наполняясь колкими льдинками. К этому времени, так и не добившись своего, Черки и его были уже на улице, сумеречный свет от окна доносил правильные ряды готических окон и тонкие колонны. Камни мостовой блестели, отражая мерцание факелов. Лишь калеки и уроды, покрытые язвами и рубцами, в этот час жались в скудной тени соборов и, завидев редких прохожих, ковыляли навстречу, клянча милостыню Флоренция мечтала и неуклонно к тому шла, чтобы выглядеть как купеческая республика, управляемая «лучшими», то есть самыми богатыми, в которой не было бы военного сословия, представляющего угрозу для спокойствия коммуны. Но что было делать тем, по чьим жилам текла голубая кровь ? Естественно, пытаться встать на всеми. Во главе управления коммуной стоял совет, из шести приоров, по одному от каждой из шести частей города. Кандидат в приоры должен был принадлежать к одному из старших цехов. Двенадцать цехов — семь старших и пять средних — имели своего знаменосца и организовать вооруженные отряды для защиты своих прав. Старейшины цехов стали заседать в совете при подесте. Представители младших цехов никогда не имели большинства в органах городского управления. Не следует забывать и о том, что претендовать на большее могли только хозяева разных предприятий, так как только они могли вносить крупные членские взносы и платить довольно высокие ставки и налоги, обеспечивавшие ценз. Средний люд: приказчики, весовщики, делопроизводители, мастера — не имел фактически никакого голоса. После того внезаного исступления, спровоцированного бунта ночь была так тиха, словно город выгорел дотла. Молитвы заволакивали крыши домов, сбиваясь в плотный туман, застилавший солнце. Очнуться от кошмара можно только наведя порядок : требовалось заменить убитых приоров и капитанов стражи. — Опасно… — пожала плечами Франческа. — По-моему, это все равно, что бросить кости и предоставить всем решать, как поступить, когда они лягут на стол. Герардо притворился задумчивым, хотя, определенно, настроился вмешаться в выборы: — Есть только одно решение. Девушка взглянула на него. — Не доверяй удаче, если кости не принадлежат тебе… и не начинены в твою пользу. Он дернулся, борясь с мускулами, которые подчинялись его слабости,а не разуму — нет, все-таки разуму ! — повернулся к ней. Видела, как перекатываются мышцы под его смуглой гладкой кожей, и испытывала пьянящее желание стать совершенно слабой и беспомощной, довериться мощи этих рук. У нее пересохли губы. Чувство было незнакомо, пугало и притягивало одновременно. Огонь приугас, в камине тускло краснели угли. В настенных канделябрах мерцали свечи, бросая бледные неверные тени, почудилось, как нечто туманное промелькнуло между ними. Это нечто перешло из его затянутых мглой хвори с лиловыми тенями вокруг воспалений глаз в её — черные и пылающие. Глядели друг на друга, сомкнувшись в объятии, в котором не было ничего телесного. Скрытый смысл, которым вдохновились оба. Стоять посреди бурного людского моря, вдвоем, дерзкими, уверенными и непоколебимыми. Комментарии : Давайте поговорим о средневековой незаконной любви . Широко известна история французских влюбленных Пьера Абеляра и Элоизы Фульбер. Шел XII в. Прославленный средневековый философ-схоласт, теолог, богослов, поэт и музыкант Пьер Абеляр взялся обучать 17-летнюю племянницу канонника Собора Парижской Богоматери Элоизу. Девушка поражает нашего богослова в самое сердце, он «воспылал к ней страстью, большей чем к Богу». И даже разница в 21 год (!) не имеет значение. «Ты обладал двумя качествами, которыми мог увлечь каких угодно женщин,– писала впоследствии Элоиза, – а именно: талантами поэта и певца. Этими качествами другие не обладали» Пьер и Элоиза тайно встречаются в разных местах Парижа. Результат был предсказуем. Элоиза благополучно рожает мальчика. Теперь скандала не избежать, родственники Элоизы, возглавляемые оскорбленным дядей, требуют официального оформления брака. Но Абеляр – клирик, первой высказывается Элоиза, предлагая отказаться о мысли от супружестве. Ночью, подкупив слуг и наняв нескольких головорезов, дядя Элоизы врывается на квартиру Абеляра и, крепко привязав его к кровати, кастрируют ученого. Влюбленным пришлось уйти в монастыри. В Италии, в начале XIV в. жили лидеры секты «апостольских братьев» - Дольчино и Маргарита. Дольчино был незаконным сыном священника, готовился к священническому званию, поступил послушником во францисканский монастырь, где, по-видимому, и познакомился с учением ереси. Он вышел из монастыря и тут увидел послушницу монастыря св. Катерины в Триенте Маргариту. Поступив в монастырь батраком, Дольчино уговорил ее бежать. Они стали бродячими проповедниками и поднимали толпы бедняков на борьбу с богатыми сеньорами и Папой. В итоге их обоих сожгли. Еще одна итальянская история, ставшая мировой легендой — Франчески да Полента, дочери правителя Равенны (1255 —1285) и Паоло Малатеста. Пришло время правителю Равенны подумать о замужестве дочери, выбор пал на сына влиятельного лорда Малатеста из Римини, извечного врага да Полента. В мужья Франческе предназначили старшего сына, Джованни, злого и страшного. За девушкой приехал младший сын Малесты, Паоло, невероятный красавец. Молодые люди влюбились, стали тайно встречаться, но о связи узнал законный муж Джованни. Франческа прикрыла собой Паоло, пытаясь спасти возлюбленного. И приняла первый удар на себя. Но Джованни добил брата вторым ударом ножа. 14-летнюю Паризину Малатеста выдали замуж за строго правителя Феррары Никколо III дЭсте. К тому времени у Никколо было уже пятеро незаконнорожденных сыновей. Старший из них Уго был всего на год младше Паризины, девушке он нравился гораздо больше, чем её немолодой муж. Молодые люди полюбили друг друга, но на их несчастье Никколо через предательницу-служанку узнал об изменниках. Родственники и советники умоляли Никколо пощадить хотя бы сына, но тот не смог найти в себе силы простить такое предательство. 21 мая 1425 г. казнили Уго, Паризина сама пошла на плаху, она объявила, что теперь для неё нет смысла жить.