Una volta a Firenze

Герардо чувствовал тепло ее тела, и кровь шумела у него в голове. Измены, предательства, паутины интриг – все это куда-то ушло, все, кроме этой полной первозданной страсти, кроме сокрушительного вызова в ее глазах и хрупкого, тесно прильнувшего к нему девичьего стана. Для него касание уст было прощением, для нее — причастием, и для обоих — неким ритуалом. Первые несколько секунд. Затем смысл начал меняться. Горячие губы не отрывались от прохладной мягкой кожи. Прикосновение доставляло удовольствие, острое, стремительно растущее. Тела неуловимо напряглись, по сцепленным пальцам пробежал ток. Поцелуй превратился в чудесную, грозную опасность. Поцелуй возвращал в прошлое, оживлял, делал настоящим. Исчезла и глубокая морщина между бровей, залегшая словно годы пережитых невзгод. Ладони ее были холодны, а грудь горела. Франческа глядела на его кудри, казавшиеся завитками черными дыма в сиянии луны, и снова нестерпимое желание запустить в них пальцы захлестнуло ее. Взбалмошное создание – что сталось с ней в эту ночь? Малышка – и сильная, неукротимая, обожаемая женщина. Под платьем тонкой шерсти проступала худенькая фигура – свидетельство легкости и подвижности, а отнюдь не слабого здоровья. Несмотря на все свое очарование, девочка — огонь, который опалит пальцы глупца, пожелавшего к нему прикоснуться. Он вдруг почувствовал, как сжимается сердце. Приходилось признаться – праздник окончился, иссяк, как легкое, но такое хмельное вино. Еще вчера здешний воздух дышал любовью – не той, о которой поется в куртуазных ронделях и лэ, а жаждущей страстных ласк, заставляющей сплетаться в неистовых объятиях… Безумие, безумие… Да, любил ее, но между ними всегда непреодолимой стеной стоял долг, и это заставит его удерживать себя, сторониться ее. Он знал, что это необходимо, знал, что делают с блудницами, у ханжей есть действенный способ выяснить, как громко они могут кричать, и сколько ударов способна выдержать каждая из них до того, как испустит дух, и не желал зла, понимая, что, поддайся он слабости, и доброе имя невестки может быть погублено. Нет, вовсе не хотел сделать ее несчастной и должен изгнать любые нескромные мысли, захлопнуть крышку сундука над тем, что никому не хотел показывать, наступить на горло своей человеческой природе, чтобы сохранить в себе человека разумного. Тяжело смотрел на девушку и, глубоко вдохнув, как будто прощаясь, осторожно провел подушечками перстов линию вдоль шеи, до лифа бордового платья. Чистое дитя, не сознающее своего греха, не помышляющее о последствиях. Все это придет потом, когда вернется к действительности, когда поймет, что она уже не та, что прежде, и осознает тяжесть кары, которая может постигнуть ее. От всех прочих защитит, мечом или политическими уловками, даже если перед ними встанет сам Папа Римский, цена не столь важна, но не от самой себя. В глазах людей — и Бога — законом разрешено лишь носить общую фамилию. Лишь целовать ее в лоб, желая спокойной ночи. Хотя нет, целомудренное наставление, на подобие родительского, она не примет, после всего, что стояло между ними, должны были бы ненавидеть друг друга, должны были бы избегать! Иначе просто невозможно. Их узы напитаны страданиями, страхом, они сочатся из каждого, хотят они того или нет, — так же исочатся из земли флорентийской. Никто чужой не сможет понять. Не сможет не испугаться. Честный, прямой путь был прегражден с самого начала. Монахи болтают всякий вздор : Творец-де обрекает проклятые души на преступление, и только кара за грехи восстанавливает справедливость. Как будто справедливо быть проклятым! Как будто справедливость где-то существует. Свой удел — преступление выбрал давно, события молодости крайне недостаточны для формирования нормальных нравственных устоев…но она, она этот путь не выбирала. Сознание шло кругом, тяжело распирало ребра. Девушка положила руки ему на плечи. Господь всемогущий, до чего же она беспечна! Неужели она не понимает, что над ними обоими тяготеет страшный грех? Ледяной озноб, пробежавший по позвоночнику, заставил его непроизвольно передернуться. Только сейчас ощутил, что в этемно-красной спальне прохладно. Огонь в камине почти догорел. И из окна сквозит. — Я хочу пить! – промолвила красавица. Он подал ей сидр и, пока она пила, обхватив кувшин, сказал: — Того, что произошло между нами, не должно было случиться… Оторвавшись от кувшина, зажала ему ладошкой рот. — Ты не святой отец, и проповедь тебе не идет! — беззвучно, утверждающе прошептала, заставляя нутро сжиматся боли, от тоски. Он увидел ее глаза, мерцавшие странным туманным светом. Чело выражало каприз и вместе с тем негодование, даже на расстоянии ощущалась, как бурлит ее кровь и напряжена каждая мышца. Щекотала нервы ощущением ужасного соблазна, завораживала до оцепенения. Наполняла предвкушением, которое хотелось растягивать и растягивать. Он передвинулся, обнял и взял ее лицо в ладони. — Увы! Ты еще очень юна и не в состоянии всего понять. В твоих словах смешались наивность и безрассудство. И все же я благословляю тебя за это, клянусь посвятить жизнь. Не один еще раз все переменится вокруг тебя, переменишься и ты сама. Если же мы поступим так, как предлагаешь сейчас, никогда не сможешь убежать от угрызений совести, которые рано или поздно настигнут тебя и станут терзать. Со временем хмель пройдет, заговорит зрелось, ты вспомнишь, кто ты и для какой участи рождена. И не проси воспользоваться твоей слабостью, твоей ошибкой, Мадонна! Эти слова, наконец прорвавшиеся наружу, что-то надломили, теперь уж совершенно бесповоротно. Эти слова озарили ярким резким светом и настоящее, и будущее. Мысль, простая одновременно и невыносимая, зловеще витала в воздухе, просачивалась изо всех щелей и темных углов. Она стояла, пока колени ее не подогнулись. Ложился с нею, укачивал, как ребенка. И корила себя, обещала, что впредь станет сильнее. Но гордая душа не вынесла поражения. Ей не нужны были крохи, не нужна его снисходительность. Ей нужно было все – или ничего. — Не трогай меня! Никогда! — с досадой и какой-то язвительной горечью внезапно вырвалась, ударив его в живот. Она едва ли не бежала, распахивая одну за другой тяжелые резные створки многочисленных дверей, врываясь в длинную галерею со стрельчатыми арочными сводами. Если бы яд в ее голосе мог убивать, Донати уже бы несли на кладбище. Но он только скривился от нанесенного тумака, молчал, а щеки его становились восковыми. Давно он не знал такой грусти. Ему нравилось думать, что он перерос безумства мальчишек, загрубел и зачерствел, опыт и темнейшие пороки охладили жилы, но действительности он оставался тем же, что был когда-то. Несомненно, его покойная супруга заслуживала лучшего отношения, глупец, наделся, что смотрит с ней в одну строну, он просто хотел бы любить ее, как мужчина любит женщину, найти в ней поддержку в своих устремленияхго, разделять вместе радости и печали, ничего более. Желание утех со многими лишает возможности искренне ценить одну из них… так кто-то очень давно говорил ? На первый взгляд милое создание казалось видением, даже подумал, нет ли у нее ангельских крыльев за спиной. Крыльев не было, но были правильные черты, прекрасные светлые волосы. Если у Герардо обаяние особенное, граничащее с чертовщинкой, то у Джулии оно именно было ангельское. — Единственное, чего я хочу, — это спасти Вашу душу, сеньор, и внушить вам мысль о раскаянии, без которого не бывает прощения. Вы велелите пытать тех, кто имел несчастье вам не угодить. Посягаете на жизнь и свободу чад Божьих, зачем Вам все эти злодеяния? — твердила жительница небес, когда рассказал ей, что намерен ввязаться в войну с гиббелинами, вернуть фамильную честь и богатства. — Не нужно больше кровопролития, мессер, не нужно кровопролития… Это отнюдь не мешало литься крови вокруг столько лет. Он привлек ее к себе. Но этому блаженству, увы, не суждено было повториться. Напряглась, словно она пыталась скрыть затаенную муку. На следующий день, даже не обратившись к исповеднику, вообразила, что наслаждение неотделимо от грязных помыслов. И, будучи по натуре слишком впечатлительной, она стала отныне испытывать при близости с супругом невыносимые страдания, с трудом отвечая на естественные желания, молясь ежечасно. Донати взвыл уже через несколько месяцев семейного «счастья», а потому, когда пришло известие о сборе войск, ограничивался всего лишь сообщением фактов своего присутствия в Риме, Милане, Вольтерре… Хоть бы раз спросила, что он там делает, о чем волнуется и что планирует. Бьянка давала новой приятельнице советы, нередко дурные. Но еще хуже, она постоянно напоминала о Джулии ее мужу, подчеркивая как раз те качества, которые так не нравились Герардо : — Ты должен ценить в своей жене ее кротость. Не всем же быть беспокойными, как ты. И будь с ней помягче, мне кажется, что просто боится тебя. Услышав такую сентенцию, лишь поскрипел зубами, скоро появился повод не бывать в спальне жены — та оказалась беременна, раз, другой, третий… Молодому человеку, только что вышедшему из битвы, которому через месяц исполнялось двадцать три, вручали венок м судьбу немалого государства, просили стать следующим негласным Отцом Отечества. И хотя он понимал, что так будет, все равно испытал потрясение : что-то определенно закончилось, какие-то двери закрылись навсегда. Теперь он взрослый муж, за советом и решением которого будут приходить самые знатные, даже убеленные сединами старики. Начиналась новая эпоха – Хозяина Флоренции, хотя право на это звание ему еще следовало утвердить своими делами. Что поделать, хозяйство, к которому так рвался — беспокойное, а Италии спокойствия не было вообще. С сыновьями заниматься ему, пожалуй, нравилось, но времени не всегда хватало, даже в этом вопросе расходились с Джулией — пускай научатся биться двумя клинками, меч на одной стороне, разум на другой, за золото всегда найдутся жаждущие причислить к лику святых. В последние недели куталась в отороченную беличьим мехом накидку и заходилась утробным, влажным кашлем, прикрывая костлявой рукой рот. — Твои гости собрались…— Она схватила ворвавшегося Герардо за платье. — Поднимешься со мной на крепостную стенеу ? — Нет, останься здесь, у огня. Давай-ка выпей отвар! — опустился рядом, оправляя ее ложе. —Ты должна поправиться. Длинные светлые волосы нимбом окружали нежное аристократическое лицо. Однако в этом лице были скорбь и потрясение плакальщицы. — Лишиться смысла – борьбы за власть… ты ЭТОГО не сможешь вынести, а не моего ухода. Пламя прихватило сучок на полене, и в воздух поднялся фейерверк красных искр. — Помнишь, в детстве с кузеном Пацци вы наблюдали за светлячками в саду? — тихо спросила, пробегая взглядом по шраму на его лбу.. — И загадывали желание, как только загорался огонек. — Конечно. Это же была наша любимая забава. Сколько надежд, сколько грез и упований. Оказывается, тоже там была, гадала на красивую свадьбу. — … и все они рассеялись как дым, — грустно произнесла. — Все до одного. Нет, ты не ангел… — смотрела на него с загадочным подозрением. — Бездна поглотит, если не остановишься! — забилась, перешла бы на крик, если бы могла. Больная сплюнула кровавую мокроту в тряпку и хрипло задышала. — И давно она в таком состоянии? — потрясенно и зло спросил у сестры. Бьянка, к тому времени ставшая домоправительницей, покачала головой: — Кашель не проходит уже больше месяца, что бы мы ни делали. Ее держат в тепле и всячески заботятся о ней. Все ее подбадривают и молятся за нее. Может быть, весной она пойдет на поправку. Все это лишь избитые фразы. Было очевидно, что Джулия неизлечимо больна и лишь чудом сможет дотянуть до весны. В голове промелькнули воспоминания: всегда была не от мира сего, но конец ее дней просто душераздирающий. Столь щедрые обещания никогда себя не оправдывают — так роза начинает расцветать, но вдруг увядает. Плачущие, скорбящие люди высовывались из окон и бросали на проходящую внизу процессию пригоршни лепестков. Пажи, слуги были в предписанных трауром цветах, шествие медленно двигалась по тихим, хотя и переполненным улицам. Сам же вдовец ждал в темноте храма, в простой черной одежде стоял подле алтаря, глядя на неф и часовню сквозь коринфские колонны и полукруглые арки из серо-голубого камня, рассуждая о том, что брак, все-таки, довольно неприятная вещь. В отличии от всех прочих сделок, тут можно легко обмануться и самому быть готовым снять кожу, до самых костей. Уберти резка, упряма и неистова, но так же и ярка, полна жизни, хороша собой. И потому приносила ему не меньше боли, сколько и законная супруга когда-то. Он понимал, что девушка — его последняя любовь. Но, думал он, размышляя о них обеих однажды утром, если поэты, которых всегда считал праздно шатаюшимися бездельниками, не лгут, и такое вообще возможно, Франческа — величайшая любовь его жизни. Убедил себя, что взгляды украдкой через всю комнату, дрожащее дыхание, стиснутые челюсти, сухость в горле — всё это было для него неизменно потеряно. Но любовь нашла его против доводов рассудка, возраста, против всех ожиданий. Она взывала к нему в ночи, прокрадывалась в его разум, просачивалась в в вены. Никогда еще он не чувствовал себя менее в безопасности, но опасность никогда еще не была столь прекрасна. Разумеется, боль шла рука об руку с жертвой, и жертва была принесена на алтарь его чувств к ней. Если это не простое плотское желание, рождающееся в чреслах — должен был поступить именно так, как поступил, и тогда он, быть может, найдет некое удовлетворение в знании, что принес ей высший дар : ничем не опороченое будущее. Не самый приятный дар, но правильный. Так он говорил себе. Действительность же оказалась гораздо менее сговорчивой : свет погас, похищен, затушен, оставив его замерзать от холода. Она была здесь, близкая и совершенно недоступная. Ее голос, колкий хрип голоса. Его гордость за нее. Скрытый смысл, которым сияли ее глаза. Темы, на которые они беседовали, едкие, язвительные речи. Ее имя. Суд над убицей Тибальдо Нери явился простой формальностью. Рассказывали, юродивый смотрел одним глазом, вместо второго была дыра, ползал на коленях, выбитые зубы и разбитая губа превращали речь в непонятный набор звуков. Несколько минут не мог ничего произнести, но не сидел, хватая ртом воздух, а ревел, рычал, вопил, так, что даже приоры усомнились в сохранности его разума. Только вот о покушении на турнире, как звене одной цепочки, признания так и не вырвали. Услышав всю историю, Герардо хмыкнул : грубо, сын, очень грубо! Поручая Корсо позаботиться о том, чтобы инициаторами жестокого убийства назвали Черки, представлял себе более тонкую игру. К несчастью для отца, наследник не понимал ситуацию ни в городе, ни красивых жестов в политике. Естественно, посыпались жалобы Святейшему Престолу – творят бесчинства, суд во Флоренции подкуплен, кто давал право так уродовать христианина ? Труп казненного, дети вырыли из земли за городской стеной, привязали веревку к ногам и притащили к воротам, вопя: — Открывай! Я пришел! Когда надоело и это, потащили к Арно и оставили гнить над водой, привязав за ноги к мосту. А также Синьория постановила, что ввиду угрозы, исходящей от… возможных одиночек-сумасшедших (не рискнули указать настоящую угрозу), Донати имеет право на личную наемную охрану, запрещенную для остальных граждан. Княжеские привилегии и приятны и возмутительны в Республике. Папский нунций немного поежился, ничего удивительного, приехал в змеиное гнездо, значит, остерегайся змей и протянул для облобызания свой перстень, но потом оддернулся – при всем бедственном положении, при всех тяжелых ранах и слухах, что не никогда не поднимется с постели, в непостижимых глазах сеньора Донати плясали огоньки насмешки. За час он смог донести опасности брожения среди рядов партии гвельфов, покрепленные, ественно, щедрыми пожертвованиями для Святой Матери Церкви. Пока еретические настроения не начали мешать католическому служению, но только пока. —То, что Вы совершили, — нунций упер взгляд вниз, будто отряхивая невидимую пыль с подола сутаны, — безусловно, ошибка, но ошибка вполне простительная в наше время, когда моральные устои основательно расшатаны, и хочется думать, что действовали так лишь под влиянием дурных примеров. Было бы весьма и весьма огорчительно, если бы эта ошибка, повторившись, омрачила блеск славной фамилии или, не дай Бог, сократила бы Ваши дни. Герардо потянулся за лежавшим на блюде виноградом. Виноградинки были прозрачными, словно вчера сорваны. Пододвинул блюдо ближе, отрывая ягодку, но не стал отправлять ее в рот, кажется, даже не заметил, что оставил ту на ладони, и, когда сжал кулак, хлынул сок. — Ваши доводы просветили мою совесть! — произнес он наконец, — и я готов вцело искупить мою вину в соответствии с благами советами. Откуда-то долетал благовест колокола. Было слышно, как на дворе палаццио сменяется стража. В ту ночь долго не мог уснуть, размышляя над тем, что наделал, жуткие мгновения ралуки с девушкой были так же предопределены, как вечное вращение планет на их неизменных небесных орбитах. Смотри же, смотри, Герардо, надежда и желание вернуться в первое свое состояние уподобляется бабочке в отношении света, и человек, который всегда с непрекращающимся желанием, полный ликования, ожидает новой весны, всегда нового лета и всегда новых месяцев и новых годов, причем кажется ему, будто желанные предметы слишком медлят прийти, — не замечает, что собственного желает разрушения! Но продолжай притворяться, что все вытерпешь, герой-стоик, продолжай думать, что отбросишь эмоции, займешься практическими делами, пока не покроешься твердым панцирем, который уже ничто не сможет пробить. И снова иронически засмеялся, когда возвратилась боль — с еще большей силой, чем прежде. Дернулся, когда его тронул верный слуга, наблюдая сквозь сетку ресниц, моргнул, приходя в себя. Джакомо стоял, чуть наклонившись, выжидающе и встревоженно глядя на него: — Господин, господин… Мадонна Франческа… она пропала! Нигде не можем найти. Известие было столь ошеломляющим и странным что долго не мог взять в толк, о чем речь, словно ему предлагали проглотить камень. Донати проклинал все на свете, а в душе его кипела бессильная ярость. Жестокие слова уже пульсировали в мозгу нестерпимой догадкой. :Черки или Понтифик – кто ? Его тошнило тошнило при одной мысли о том, что стряслось что-то плохое, и никак не мог отделаться от картины, которая молнией вспыхивала в его воображении. А вдруг что-то сотворила с собой, обиженная, оскорбленная его предостережениями ? Казалось, он перестал дышать. Оторвал голову от свой груди и стал блуждать взглядом по комнате: по каменным стенам, занавесям, по теням на лезвии оружия. Все эти предметы были реальными, однако, становились гораздо мельче и какими-то далекими. Он видел их, мог протянуть руку и коснуться… — Чудо, чудо! Ах, мессер, Вы на ногах… Вы стоите! — прослезился Джакомо. Комментарии : 1) Название главы – итальянская пословица, в оригинале « Se si disperdono spine, non camminare scalzi». 2) По тем временам считалось, что молодая жена входит в семью мужа, родители мужа становятся ее родителями, отношения между свекром и невесткой считались инцестом и осуждались церковью. А еще и измена женщины супругу! С физиологической и психологической стороны, конечно, по современным меркам здесь инцеста нет – наши герои не родственники, Франческа не воспитывалась в семье Донати, а встретились на свадьбе. 3) Век XIII, религиозность Джулии – скорее норма, чем исключение. Смерть от болезни в еще молодом возрасте тоже была частой. Например, знаменитая Лаура, муза великого Петрарки, красавица Симонетта Веспуччи, возлюбленная Медичи и Боттичелли, обе умерли от туберкулеза.