Una volta a Firenze

Выйдя из покоев сеньора, спустилась по ступенькам с возвышения, пересекла зал, вышла через большие двери во внутренний двор, повернула направо и зашагала по дорожке между грядками с овощами и травами. Ей ничего не нужно было, но когда она выбралась из душного зала на свежий воздух, под высокое и холодное небо, ей стало легче. Довольно долго стояла под лунным светом, плотно завернувшись в накидку, потом медленно дошла до конца огорода, повернула и побрела обратно. Франческа уже не планировала будущее, ни о чем не думала. Ей было не до мыслей, не до планов, лелеяла великую боль одиночества, разочарования и потери. Она грезила наяву, и мечты захлестнули ее волной: как тогда, после карцера, когда она была пьяна — то же чувство овладело ею сейчас, дурманя ее, скручивая желудок. Сидя рядом с человеком, к которому ее неудержимо влекло и за которым она готова была последовать хоть в Преисподнюю, улыбалась в темноте. «Что бы подумали об этом папский нунций и Святая Мать Церковь, которые сосватали меня? Но, Господь всемогущий, я ни капли не раскаиваюсь в этом..» Мессер взглянул на нее, взглянул ей прямо в глаза и не отводил взгляда бесконечно долго, словно завороженный. Выражение его было странным — никогда не видела такого выражения прежде. Его взгляд был растерянным, но страстным, томительно глубоким. Она слышала, что у мужчин есть определенные… потребности, которыми зачастую невозможно пренебречь. Так позволь это себе, — молила она. — Позволь. Его взгляд потеплел, а дыхание невесомо коснулось ее шеи. Решив, что теперь он снова ее поцелует, подалась навстречу, плавясь под его прикосновением и жаждая его, того заветного мгновения. Но руки опустились на ее плечи, распрямляя ее ослабевшее туловище. Лицо Герардо, на котором, словно волны бушующего моря, сменяли друг друга смятение, отчаяние, твердость, а жевалки ходили, вдруг смягчилось и застыло, и глаза его стали печальными, как у нее самой, отвечая ей без слов: разве ты не видишь? Мы можем безупречно играть предписанные роли, но удовлетворения нам не найти никогда. Мир, который, как Донати понимал его, зиждился на тщеславии, смерти и суровой плате за свои удовольствия — иногда слишком суровой — трех вещах, о которых ей нужно было узнать. Его здравый смысл говорил ему, что лишь преподает ей один из тех уроков, которыми надеялся обогатить ее. Что-то твердил, будто она несмышленая маленькая девочка, которая не знает своих мыслей и желаний, которая не способна чувствовать мыслей и желаний других людей, которую красивая внешность так легко вовлечет в безрассудство. Злоба на трусость, по которой отступил назад, за то что его не переубедить, непоколебимым жерновом давила на каждую клетку, лишая воздуха, стуча в кости черепа. Хотелось закричать на него в бессильной ярости, и не потому, что впрямь считала его трусом, но потому, что он посмел указать на последствия возможного поступка. Смерть… Как будто она мало знала о смерти! Разве не обезображенные трупы ее родных и друзей привязали к хвостам лошадей, а сторонники отца признаны верующими в еретическое учение, последователями и сообщниками еретиков, отлучены от церкви, приговорены к ношению крестов на одежде, больше не могли участвовать в жизни города, а имущество — движимое и недвижимое — было конфисковано ? Разве это не сводит с ума? Прошлое. Разве Герардо не чувствует, как оно ищет, зовет в глухой ночи, когда уже убедили себя, что теперь в безопасности? Когда ты уж сказал себе, что готов жить дальше? Когда решил, что почти уже всё забыли? О, разорванная на части, прекрасно представляла, каково это: чувствовать, как подкрадывается прошлое. Ей сделалось нехорошо, сдавило желудок и царапнуло болью. Когда рассвело, во все горло запели петухи, замычали и заблеяли домашние животные, проснулись люди, а девушка все еще крепко спала. Ей не снилось ничего запоминающегося. Но всю ночь и все раннее утро из-под плотно сомкнутых век нескончаемым потоком текли обильные слезы. И руки были крепко сжаты в кулачки, только вот большой палец обеих рук лежал между указательным и средним — такой древний и малополезный знак, оберег против ведьм и колдовства. На рассвете пришел рабочий пекарни, он собирался разжигать печи, а обнаружил у очага спящую особу, ее спутанные черные волосы посерели от золы. Он потряс Франческу за плечо, она проснулась и села, осыпанная мукой и пеплом, она теперь мало отличалась от старухи с седой копной, и в утреннем полумраке полосы сажи казались глубокими морщинами, избороздившими за долгие годы. — Прошу прощения, почтеннейшая, — запинаясь, проговорил бедняга, после чего пулей выскочил во двор, где в сером свете хмурого утра уже проступали холодные стены замка. Она находила жизнь богатой дамы весьма скучной. Наполнить такую жизнь можно было лишь чрезмерными раздумьями, что для девушки, для которой сердечная боль стала неразлучной подругой, было занятием далеким от приятного. И поедая глазированные орехи, проживая нескончаемые дни за прутьями роскошной клетки, то и дело думала о том единственном, мыслей о котором не могла ни избежать, ни принять всецело, силясь вновь разбудить грубость и ненависть, которые бы защитили от затаенной обиды. Апрель выдался долгий и ветреный, словно сама погода была настроена против нее. Казалось, эти мрачные дни никогда не кончатся. Очутившись в спальне, села на кровать и долго следила за тем, как солнце медленно опускается за поросшие соснами холмы. Затем достала письмо тетки — несколько строчек, начертанных дрожащей, взволнованной рукой. Покинуть дом для якобы паломничества не составило особого труда — все внимание отдали Корсо, ввязавшемуся в очередную драку, прямо на улице с товарищами обнажившему меч. Слышала, как из зала поднимаются по лестнице благородные мужи, слышала их приглушенные голоса и споры : доложить ли главе большого и беспокойного семейства ? Он и так не встает, а еще, чего доброго, и вовсе сляжет от расстройства. Ее мозг лихорадочно работал. — Сеньора? — повернулась к домоправительнице, нарочито медленно, как надлежит добродетельной христианке, которую потревожили во время молитвы. Бьянка окинула её с головы до ног таким взглядом, каким мать-аббатиса окидывает послушницу, подозреваемую в преступной беременности. — Паломничество? — проговорила почти на вид старуха, утверждая очевидное, однако с таким недоумением, будто меньше бы удивилась явлению в этой спальне Девы Марии. — Да, сеньора… — ответила Франческа. Больше она ничего не сказала, боясь, что убыстренное дыхание выдаст её с головой, и только потом сообразила, что держала молитвенник раскрытым кверху ногами. После сей воистину содержательной беседы прошло никак не меньше минуты, прежде чем Бьянка повернувшись, вышла прочь. Огромные тени прыгали и карабкались по растрескавшимся стенам домов, по обитым дверям и нависающим аркам на железные крыши, будто духи и дьяволы явились на праздник из темных своих владений. Миллиарды запахов, приятных и мерзких, витали в воздухе: жареное мясо, жимолость, памятный с детства запах свечного воска, требухи и мочи, конского пота, острый запах вина и сидра, и повсюду — запах надушенных немытых тел. Крики, смех, шаги, шарканье ног оглушали, будто волна человеческого прилива катилась сквозь город. Принаряженные шлюхи оставили свои кварталы между Санта Джованни и Санта Мария Маджоре и, так же как воры и карманники, смешались с толпой. Нищие цеплялись за пришлых провинциалов, вымаливая мелкую монету, и приветственно вопили, пропуская мимо себя красные колесницы с алыми длинными стягами, запряженные лошадьми в алых попонах. Купцы, банкиры и богатые цеховики были верхами или восседали в удобных колясках, а их слуги шагали впереди, руганью и грубыми тычками расчищая дорогу. В краю к северу от Флоренции, дышалось свободнее, лежали заливные луга и поросшие травой поля, долины и потаенные гроты, тропинки, проложенные скотом и повозками, и виноградники, заросли тростника и темные шеренги елей, каштанов и кипарисов, и оливковые деревья блестели серебристой листвой при каждом порыве ветра. Темно-красная черепица на крышах хуторов и розовато-коричневые колонны вилл казались естественной частью здешней природы. Тучи рассеялись, и солнце с высоты омывало окрестности столь обычным для Тосканы золотым светом, таким прозрачным и чистым, что он сам по себе казался выражением высшей воли и духа. На обочинах попадались истощенные, оборванные мужчины, женщины и дети, неимоверно грязные, изможденные, по-волчьи мрачные. Иной раз к кортежу приближались скопища нищих, и тогда стражи Донати принимались древками копий разгонять их – полумертвых от голода, но все еще осмеливавшихся просить милостыню. Городок, полный паломников, жужжал, как улей. Откинув тяжелые расшитые занавески, девушка обмахивалась платком и, заученно улыбаясь, кивала. Ее поражала смесь беспечности и человеческого страдания на улицах города. Здесь полно было праздных бездельников, отправившихся скуки ради к святыне, и здесь же огромное количество нищих, больных, недужных, приковылявших со всех концов Италии и даже прибывших из-за моря в надежде на чудесное исцеление. Создавалось впечатление, что весь город состоит сплошь из двухэтажных домов, большинство из которых были гостиницами или постоялыми дворами. Лишь порой между ними втискивалась кузница или шорная мастерская, и мальчишка-зазывала громко вопил, приглашая благочестивых путников подковать коня или мула, починить подпруги или обод тележного колеса.А затем – снова постоялые дворы да харчевни всех мастей: дешевые трактиры, походящие на мельничные сараи с навесами на деревянных столбах, каменные круглые башенки, сохранившиеся со времен, когда здесь всем заправляли римляне, с подземельями, куда вели крутые лестницы со щербатыми ступенями, оштукатуренные белые особняки с островерхими черепичными кровлями и застекленными галереями, нависающими над улицей. Лишь ближе к центру стали показываться лавки и мастерские с вывесками: калач над булочной, чаша со змеей над аптекой, сапог у обувной лавки. Но Франческа уже смотрела вверх, туда, где высоко парили колокольни и своды церквей и монастырей, где все было перемешано – легкость и устремленность к небесам с солидной крепостью и надежностью романских построек, скорее напоминающих крепости, нежели церкви. На паперть храма вели ступени, истертые неисчислимым количеством подошв благочестивых паломников. Вместе с пажами и охраной ступила под аркой, миновав скопище клянчивших подаяние нищих, и оказались внутри. Им пришлось немного задержаться перед чашей со святой водой, а затем они вступили в заполненный людьми огромный неф. Впереди у алтаря шла служба, и негромкое пение монахов звучало как приглушенный шум далекого водопада. Пахло ладаном, слышалось потрескивание свечей и монотонные, похожие на рокот океана, мольбы многочисленных молящихся. Подхватив юбки, искусно петляя зайцем, неожиданно скользнула через толпу, надеясь отделаться от свиты. — А ты все хорошеешь, о милая! — выдохнула тетушка, прижимая к себе. Ладонью она потрепала воспитанницу по щеке. — Тебе не идет черное. Зато вот этот головной убор… в нем ты уже не похожа на маленькую девочку. Женщина, да и только. Долго не отпускала племянницу, подмечая прежде невидимые ее глазу детали. Когда смотрит на тонкую девичью талию проскальзывает сожаление, но и сочувствие тоже: кажется, помнит, каково это — делать первые шаги в новом и, возможно, недружелюбном мире. Все также оставалась худенькой, с фамильным длинноватым носом, воинственно вздернув подбородок, но из нимба фаты и драгоценных камней вперед смотрело уже почти совсем взрослое чело с разбитым сердцам. Быть может, она увидела это только теперь потому, что сама познала эту боль. Сила, прячущая все слабости. Груз на плечах. Покинутая любовь. Голос, шепчущий в ее ухо, твердящий, что она никогда не будет счастлива. «Да, изменилась, это верно! Не Вы ли тому поспособствовали, когда я не была готова?» — К чему эти тайны ? Донати ведь не гонят тебя с порога… — выдохнула Франческа, едва не запнувшись: воздух словно увяз в горле. — Дорогое мое дитя… — снова сказала тетка. Вот как ощущала: беседа, которая начинается с этих слов, будет долгой и не простой. —– Некоторым вещам лучше оставаться секретом… до определенной поры! — и двух слов правды не вытянешь, поднимая капюшон, берет девушку за руку и улыбается нежной улыбкой, которая удивляет в сочетании с крепкой хваткой. Далее действовали быстро и молча, как подобает сообщникам, давно состоящим в преступном сговоре и не раз проворачивавшим свои тёмные делишки. Свет от свечи выхватывал три ступеньки, и весьма бодро шагнула на верхнюю, а потом ниже и ниже, по мере того, как спускалась родственница, по-видимому не раз испытавшая эту дорогу, коей следовало, помимо того, чтоб освещать ей путь, ещё и следить, чтоб отроковица не оступилась. Дверь хода, соединявшего подземелья, запиралась и отпиралась нажатием на камень, приводивший в действие потайную пружину. В соборе существовал как бы еще другой, скрытый собор, низкий, сумрачный, таинственный, темный и немой, расположенный под верхним нефом, в этом склепе не было ни окон, ни какого-либо иного отверстия, кроме входа — низкой, кованой, громадной железной двери. Слабый огарок едва рассеивал кромешную тьму. С внутренней стороны тоже был такой же размыкающий камень, тетка высвободила руку и поднесла ее поближе к стене. С виду все камни были совершенно одинаковы… а хотя, кажется, вот этот чуть-чуть выпирает меж других… Холодная сырая глыба дрогнула и подалась. Неизвестность притягивала, манила открыть, призывала преодолеть последние капли страха, говорила чужими голосами на разный лад, что больше не осталось ничего дорогого, с чем страшилась бы расстаться, и падать дальше некуда, когда достигла дна. Молодого человека, встретившего их, участвующего в непонятном заговоре, окутывали тонкие изгибы полумрака. Стан его был изящен, но силен, руки искусны в помощи дамам, ноги стройны, по широким плечам его струились локоны вороньего крыла. Мелькнувшее в его фигуре и слившееся с тенями нечто невыразимое. Хрипло рассмеялась и открыла рот, чтобы возразить, но не стала. Рот ее так и остался открытым. — Дорогая, ты ведь помнишь Лучиано? Он – твой…. — дала подсказку тетка. Все произошло всего за миг, такой краткий, слишком краткий. И не затрубили фанфары. Не запел ангельский хор, не озарил их божественный свет. Что-то твердили вокруг, и воздух наполняла какофония звуков. Долгих, несвязных. Беспорядочных. Нестройных. Вдруг, будто в лихорадке, навлеченной на бедняжку произнесенными речами, взгляд остекленел, уста сомкнулись, и спокойствие в душе обратилось в кошмар: она подумала, что теряет снова его, балансируя на грани отчаянной, мучительной тоски, удерживаясь на краю лишь за тоненькую бечеву.Она хотела было понять, что не спит, ущипнуть себя и стиснуть его до костей, умоляя не менять темы, не молчать, рассказать еще: о своем детстве, о той зиме, когда все окна и балконы увиты цветами, а улицы покрыты сплошным ковром из трав и цветочных лепестков, об ужинах в палаццо, о комнате, которая служила им колыбелью до самого страшного дня, — уютная мебель, яркий красно-синий ковер, высокая кровать с красным бархатным балдахином и огромными подушками, о том, что он помнит об отце и какой была их мать, на сколько сейчас Франческа похожа не нее или похожа станет, ведь не может не помнить! Ее сердце кричало и обливалось слезами, ибо ощущала, что драгоценный момент ускользает, что закрывается крошечное окошко, через которое оба они глядели на утраченное прошлое, в котором таких моментов было гораздо больше, в котором точно так же смеялись. Они глядели в это окошко, и вновь почти представляла, каково это могло бы быть — залезала в след за ним на деревья, побольше улыбалась, устраивала балы и праздники и выезжала на долгие, быстрые прогулки верхом, направляемая одним лишь только… братом, который всегда рядом и не сводит с нее своих темных, как вишни, очей. Столько бы сделали, будь у них время, эти двенадцать проклятых лет! Что ему сказать? Как бы сильны ни были эмоции, она не понимает, как ей сделать шаг навстречу. Над дверью убежища висел, размытый дождями и расколотый немилосердной рукой, полустертый родовой герб. Герб Уберти, славных предков, имена которых во Флоренции не принято произносить вслух, но можно, если осторожно,в других городах. Девушка чувствует одновременно удивление, восторг и беспокойство, но ничего не говорит, к ее воодушевлению примешивается тревога. Она опирается на подушку, обхватывает колени и ждет подробностей. Кое-какие детали ей знакомы – языки всем никогда не заткнуть, но раньше ее старались не пугать особо. Что же… время пришло, она выросла. Но то, что по очереди рассказывают становится для нее полной неожиданностью. Их покойный батюшка, мученик, сродни льву, борющийся со всякими мерзостями, не испугался угроз, на которые были столь щедры его недруги, плетущие козни за его спиной, подобно волчьей стае. Еще в детстве многое додумывала сама, в рядах его войска, невидимая, сражалась в мечтах, поражая ненавистных приспешников гвельфов, проявляла чудеса храбрости. Неслась в рядах конницы, шла мерным, твердым шагом. Республика – или ничто. Республика замерла за спиной в ожидании. Франческа не может перевести дух, дыхание стеснено, у нее – не у ее героя. Донати тоже здесь, мутным пятном видят друг друга противники, не менее грозными, впрочем, от этого. Топот и ржание лошадей, бряцание оружия трудно не услышать. Туман заглушает звуки, но и он не всесилен. Расстояние между войсками все меньше… Она сжала зубы : и в смерти родитель был окружен врагами. Вот они: предатели, которых он возвеличил и которые убили его, как победный трофей, потащат истерзанную плоть, и толпы зевак станут стекаться отовсюду, чтобы поглазеть на того, кто так долго был благословением. Гул толпы походил на удовлетворенное урчанье зверя, получившего свой кусок. В видениях своих поскользнулась и с трепетом поняла, что ступает по крови. Вся земля вокруг была пропитана человеческой кровью, стекавшей по доскам от плах. Тела казненных лежали здесь же, и из рассеченных артерий все еще струился алый сок жизни. Наверно, для Лучиано – это истинная пытка ей это рассказывать. Мальчика спасли преданные слуги, схватили за горло, чтобы он не кричал, связали, надели на голову мешок и потащили из города за его пределы. Она придвигается к нему и подает подогретое вино, которое слуга оставил возле огня. Кажется, будто смутная, неясная картинка вдруг обрела четкость. Кивала родственникам, всецело верила и разделяла священное право мести, но теперь свои обещания представлялись судьей с молотком, готовящимся приговорить ее. Возможно, приговор уже был вынесен. Жестокие, холодные монолиты, они вдруг почудились ей больше и сильнее ее — а все из-за нити, привязывавшей ее к тому, в чем она отказывала себе. В чем законы и общество отказали ей. И образы, что были ныне горсткой пепла, всплыли из глубин ее разума сами, пыталась развеять их из памяти, понимая, какую опасность они таят, но, увы, просто отказывались сгорать дотла. Она воскрешала в памяти Герардо, внешне хмурого и даже мрачноватого от природы, вот облокотился о поручень кресла, изображая спокойствие в очередной авантюре, но на деле носит под кожей Ад, с ужасом осознавала, что никогда больше не поцелуются, чем в тот самый миг. Никогда не сможет запустить жадные пальцы в кудри, испить вкус его губ, почувствовать и разделить его вздымающееся и опадающее дыхание, вдохнуть его выдох, впитать страсть и вернуть ее в поцелуе. Запах хищника, запах охоты, греха и власти. Боялась, что что-нибудь разобьет — схватит со стола бутыль и швырнет в стену, и то разлетится на миллионы стеклянных осколков. Она боялась, что заплачет или закричит. — У меня будет только одно условие, и, хорошо, я помогу вам… — озадачивает родных на прощание. Надеялась вернуться в собор, к своей страже, соврать что-нибудь невинное, но возле крыльца разглядела тех двоих, что в свое время отравили аравийца. Надвинуть поглубже капюшон и идти, словно плача, не вышло — позади слышался быстрый топот ног, брань, и Франческа, поняв, что ее преследуют, со всех ног побежала вверх по склону, сама не зная, куда направляется. Улицы были узкие, мощенные разнокалиберным булыжником, вывески лавок болтались прямо над головой. Второпях спотыкалась, один раз даже упала, а рядом с какой-то таверной опрокинула стол, за которым сидела компания гуляк. На перекрестках городка, оживающего ночью разбойными повадками после утренних молитв, пылали костры. В свете костров кувыркались фигляры, канатоходец, балансируя над улицей на невидимом в полумраке канате, жонглировал горящими головнями. Повсюду сновали разносчики с лотками пирогов и сдобы. Зажиточные горожане, свесившись из окон, с любопытством разглядывали гуляющих. Огни отражались на кольчугах и касках солдат, разгуливавших в обнимку с веселыми девицами. Кого-то из них толкнула, ворвалась в круг танцующих, и сейчас же кто-то обхватил ее за талию. Но сзади по-прежнему раздавался топот ног, крики. Она вырвалась, устремилась дальше, во тьму, но какой-то звук неожиданно привлек ее внимание. Крупная рыжая собака с глухим рычанием неслась к ней, волоча за собою длинную цепь. Не помня себя, Донати кинулась прочь, но пес рванул ее за лодыжку, и, закричав не своим голосом, она снова упала на землю. — Прочь, пошел прочь! – запустила в него комом земли и попыталась подняться, но пес неотступно кидался на нее. Каким-то чудом ей удалось все же отступить в глуб, но пес вцепился в подол, вырвал клок, и она опять едва не упала. В этот миг на террасе, выходившей во двор, затеплился свет, появились силуэты людей, и она отчаянно закричала: — Помогите! Ради Бога, помогите! Пес хрипел и захлебывался лаем совсем близко, она видела его оскаленную пасть, цепь натягивалась как тетива, и при каждом броске разъяренной твари казалось, что она вот-вот лопнет. Наконец зрителям, наблюдавшим сверху, все это надоело. Сквозь слезы видела фигуры двух мужчин с дубинками в руках, которые спустились во двор. Один из них оттащил за ошейник пса. Другой приблизился и пнул девушку ногой. — Эй ты, ну-ка вставай, воровка! Но, как только пошевелилась, он обрушил на нее свою дубинку. Подоспели еще какие-то люди. Перепачканная с ног до головы, со свисающими прядями волос, в превратившемся в лохмотья платье она представляла собой крайне жалкое зрелище. 1) Название главы – итальянская пословица. Il destino è un'invenzione della gente fiacca e rassegnata. 2) На самом деле Фарината Уберти, отец героини — исторически реальная личность, глава флорентийских гибеллинов. Во время сражений между гвельфами и гибеллинами Флоренция несколько раз переходила из рук в руки. В свое время гибеллины (Уберти) также преследовали гвельфов (Донати, Пацци, Барди и другие) . Но в ночь на пасху 1267 г. город захватили гвельфы. Особенно сурово отнеслась гвельфская Флоренция к роду Уберти. На месте их срытых домов была устроена площадь; амнистия, предоставлявшаяся другим изгнанникам, никогда на них не распространялась, а те Уберти, которые попадали в руки гвельфов, платились жизнью. 3) По большому счету, дать точные объяснения о событиях двенадцать лет назад может разве что Герардо. Франческа была совсем крошкой, вполне возможно, что образы прошлого у нее сформировались под рассказами тетки. Понятно, что у Уберти - своя правда, а у Донати - своя.