Una volta a Firenze

Малютка Франческа никогда не представляла, что можно так страдать, грешной плотью, здесь и сейчас, а не от досады, злобы или сомнений, пока не попала в тюрьму. Первые дни она едва замечала, как течет время. Она лежала на каменном полу, подавленная тем ужасным положением, в котором очутилась. Тошнотворный запах разлагающегося мяса, проникавший в узкие зарешеченные окна с реки, кишащей мухами, вызывал у нее рвоту. Она с отвращением отворачивалась от грязных стен, по которым струйками стекала накапливавшаяся годами слизь. Ее потрясло, что мужчины и женщины находились вместе в огромном общем зале, в котором ели и спали, проводили дни и ночи. Все они были ужасным подобием человеческих существ: нечесаные, страшно изможденные, одни — обозленные, другие — смиренные; многие страдали от жутких болей и лежали, умирая, на холодном полу. К ужасному запаху, доносившемуся из окон, примешивался другой, такой же отвратительный запах больных, давно не мывшихся людей. У большинства здешних обитателей не было никакой надежды вновь обрести свободу. Многие оказались здесь за долги, оплатить которые они не могли хотя бы потому, что уже находились в заключении, другие были воры, убийцы, еретики и насильники. Из попытки раскрыться, назвать свое благородное имя толку не вышло. Ее слова потонули в неудержимом хохоте стражников, отпускавших язвительные шуточки. Они и вообразить не могли, что эта грязная, смердящая нищенка принадлежит к богатейшему флорентийскому семейству Донати. И вот она здесь, среди Содома и Гоморры, вокруг раздаются жалобные стоны, непристойные шутки, крики ссорящихся людей. Видела, как потрепанная старая проститутка, которой каждый день охрана присылала вино за услуги, совершенно пьяная валялась на полу и что-то слезливо бормотала, слышала, как безумный падре, так и не сумевший преодолеть позор своего заключения в тюрьму, беспрерывно читал проповеди толпе людей, иногда пробуждавшихся от своего безразличия, чтобы поглумиться над ним, заметила, как старый карманник обучает молодого очищать чужие карманы, изнуренная мать пытается кормить грудью свое новорожденное дитя, как умирает старик, а рядом сношаются мужчина и женщина, сбросив надетое на них дрянное тряпье. Она слышала непрестанные молитвы, проклятия, угрозы и, привыкшая носить красивые наряды и драгоценности, есть фрукты с серебряного блюда, не могла осознать, что все это стало ее миром, в котором придется доживать оставшиеся дни. Столь щедро наделенная любовью и житейскими благами, сейчас осталась без любви и без единого гроша, а потому истерически разрыдалась, говоря себе, что останется в этом страшном месте, пока не умрет. С ужасом оглядывая свою тюрьму, дрожа от ледяного сквозняка, свистевшего, думала, а не снится ли все это. Такой разительной и внезапной была перемена! Со свое благородной кровью, уважаемыми предками — и она внезапно превратилась в узницу, мертвую для мира, обремененную цепями, вынужденную довольствоваться скудными крохами, презираемую законом? Подобная перемена казалась столь немыслимой, что поверила на минуту, будто стала жертвой какого-то страшного видения. Но оно длилось, длилось, убеждая, что такова печальная действительность, — и все же не до конца — Пожалейте бедную узницу! Добрые христиане, пожалейте бедную узницу! Как ни пыталась девушка, но она не могла не слышать уставший, отчаявшийся голос. Боже, хоть бы старуха замолчала! Из окна спустили корзинку, она болталась на стене, но прохожие, посмотрев вверх на полное отчаяния лицо, только содрогались и уходили скорее прочь. Женщина, державшая корзинку, была уродлива, ее волосы свисали, как отвратительные извивающиеся серые змеи, с перекошенным ртом, воспаленными глазами и покрасневшими веками она являла собой весьма печальное зрелище. За шнур дернули, причина была очевидной — в корзинку что-то положили. Старуха украдкой посмотрела через плечо, из ее беззубого рта потекла слюна, этого было достаточно, чтобы присутствующие все поняли. Сопя от волнения, несчастная тащила вверх тяжелую корзинку. В камере наступила тишина, слышалось только жужжание ос и мух. Наконец корзина оказалась наверху, и вдруг все бесшумно двинулись к ней. Франческа отвернулась. За недели, проведенных здесь, ей пришлось увидеть много ужасных вещей, но эта сцена было просто невыносимой. Она услышала звуки потасовки: яростные хрипы, дикие взвизги, гневный вопль несбывшейся надежды, за которым внезапно наступила тишина. Обернувшись, увидела, что кучка изморенных голодом, только что боровшихся за корзинку людей молча уставилась на ее содержимое, валявшееся рядом на полу, а старуха со струйкой крови на лбу припала к углу, не двигаясь. В проклятой корзине не было ничего, кроме четырех огромных камней. Кто-то жестоко пошутил, положив камни в корзину просящей подаяния, чтобы та подняла их наверх. Сумасшедший падре, видя, что собралась толпа, стал взывать к ней: — Покайтесь, ибо грядет Царствие Божие! Кто-то обернулся и с силой пнул его ногой. Он завопил: — Блаженны вы, всегда будут поносить и гнать вас… Покайтесь! Покайтесь! Вам нужно покаяние. Жизнь вошла в свою колею. Зловещий вой ветра в трубах, удушающий зной летом, когда солнечные лучи раскаляют камень, ледяной холод в осеннюю пору, жидкая похлебка из гречихи, составлявшая весь их обед, грубые, как власяница, рубашки, выдаваемые раз в два месяца, узенькое, словно бойница, окошко, откуда, сколько ни нагибайся, сколько ни верти головой, виден лишь шлем лучника, мерно шагающего взад и вперед, — все это оставляло неизгладимый след в душе, но ни на мгновенье гордячка даже мысли не желала допустить, что сама повинна в своей беде, ни на мгновенье не желала она признать той простой истины, что ей, знатной даме, слишком рискованно уходить из дома, заключать обманным путем союзы против домашнего очага, забыв, что в такой опасной игре на карту ставится не только честь, но и свобода. Оправдание своим поступкам она видела в несчастном браке с нелюбимым мужем, одно прикосновение которого вызывало у нее брезгливую дрожь с презрением, и темной личности Донати-Старшего. В воображении нежданно всплыло лицо Герардо — мерцающие блеском глаза, темные непослушные волосы, кривая усмешка, горбатый нос вызывал воспоминания о дьяволе. Ее тело отреагировало на его образ предательски сладостной дрожью, а разум — чередой противоречивых чувств, щемящей тоской, обидой отверженной маленькой женщины и раздражением. Как она себе постелила, так теперь и спит, и в любом случае лучше уж спать с тенью Герардо, раз с ним самим невозможно. Она не ставила себе в вину этой игры, но яростно ненавидела тех, из-за оказалась в столь положении, только против ее мучителей обращался бессильный гнев Франчески: против ненасытных гвельфов, осудившего ее семейство на муки, против грожан, бессильных, точно овцы, без сурового пинка пастыря, против злой судьбы, против ханжей, устанавливающих, что правильно а что нет, против самого Господа Бога. Раз месяц несчастным узникам дозволялось посещать церковь, находившуюся тут же, во дворе тюрьмы. По окончании богослужения священник призвал всех раскаяться и повиниться. — Есть новости по твоему делу, хорошенькая чертовка… — неторопливо, словно пересчитывая ступени, к ней приблизился один их стражей. — Подтвердилось мое имя, сеньор ? — она фыркнула, долго же эти тупицы думали! Резко вдохнула сырой, отдающий гнилью воздух. Ноздри ее раздулись. Мужчина протянул руку, словно хотел коснуться ее чела, но она резко подалась в сторону. Он захохотал, но бедняжке было не до смеха. Стремительным движением втолкнул ее в узкое помещение, повернулся к двери и задвинул засов, а затем неспешно, расстегивая пояс, направился к девушке. И все же это был воин – настоящий воин, с длинными ловкими руками, да и ширину его груди вряд ли можно было счесть за тучность. Его круглая голова крепко сидела на могучей шее, подбородок резко выдавался вперед, нос был короток и мясист, кожа нечистой. На какой-то миг прижимавшая рука ослабла, и она смогла перевести дух. Но уже в следующую минуту злодей схватил ее за локоны и рывком притянул к себе, впившись в губы отдающим вином поцелуем. Строптивица хрипела и вырывалась, но объятия неряшливого деревенщины были словно из железа. Она почувствовала, как он раздирает ей рот, как его зубы стукнули об ее зубы. Тогда, освободив руку, она изо всей силы ткнула большим пальцем в глаз насильнику, тот охнул и отпустил ее. В тот же миг бросилась вверх по лестнице и в панике стала колотить в дверь, громко крича и взывая о помощи. Вояка, скрежеща зубами, мотал головой, потом, прикрыв ладонью глаз, в бешенстве зарычал: — Проклятая сука! Перед ней стояло чудовище. Исчезли какие-никакие манеры, довольная улыбка, осмысленный взгляд. Бледный до синевы, с искаженным ртом и капающей слюной, он шагнул вперед, пошатываясь, и его скрюченные пальцы потянулись к ней. Нетвердо ступая, поднялся к двери, схватил Франческу и несколько раз ударил с такой силой о косяк, что у нее зазвенело в ушах, ноги подломились, и она стала падать, невольно увлекая за собою подлеца. Они скатились по ступеням, и пленница оказалась сверху. Воспользовавшись этим, она вскочила и спряталась за единственной преградой — столом. – Помогите! Ради всего святого, помогите! — кричала она. Несколько минут они метались вокруг тяжелого дубового стола. Схватив со стола глиняный кувшин, она запустила его во врага, но тот увернулся. В следующий миг он рывком опрокинул стол и кинулся к ней. Каким-то чудом успела отскочить и устремилась к факелу. Ей удалось рвануть его за рукоять, но схватить факел не успела – он лишь выпал из кольца в стене и покатился, чадя, по полу. Вспыхнула солома. Как бы ни был возбужден стражник, но он задержался, чтобы затоптать разгорающееся пламя. Это ему вскоре удалось, и их окружила непроглядная тьма. Наверное, слышал, как у противоположной стены тяжело дышит вожделенная красавица, оставшаяся беззащитной среди этих голых каменных стен. Временами ему уже казалось, что он ее схватил, но всякий раз она вырывалась. Сильнейший удар обрушился на его спину между лопаток, и мужлан, не устояв, рухнул на четвереньки. Видимо, колдунья воспользовалась скамьей, однако, успел сообразить, что в темноте она неверно рассчитала расстояние, иначе удар пришелся бы по затылку. Он услышал позади тяжелое дыхание и редкие всхлипы и понял, что девушка решила, что удар достиг цели. Тогда, борясь с дыханием, он бесшумно поднялся и прыгнул. Фурия завизжала изо всех сил и попыталась закрыться скамьей, но он подсек ей колени и, когда она упала, навалился сверху. С огромным трудом придавил хрупкое тело своим, но жертва всякий раз изгибалась дугой, как в припадке, сбрасывала его. Противник держал ее за запястья, и, казалось, что ничего поделать невозможно. Тяжело дыша, он наклонился к ней, овладевая, и она ощутила его смешанное с винными парами дыхание совсем близко. В тот же миг, зарычав как зверь, вцепилась в ненавистное лицо, рвала зубами его нос. Казалось, острая игла впивается в его глаза, в мозг. Попытался встать, но не отпускала, и вновь повалился и стал отдирать от себя юную Донати. Сжав кулаки, изо всех сил бил ее, молотил еще и еще, пока не почувствовал себя свободным. Все еще стеная, он вскочил на ноги и схватился за лицо. На пальцах была липкая кровь, и он весь похолодел, ожидая самого ужасного. Но нет, нос оказался на месте, но – силы небесные! – в каком виде! – Ах ты, гадина! Франческа лежала, не подавая никаких признаков жизни, но охранник и подумать не мог о том, чтобы вновь овладеть ею. Вместо этого он стал пинать ее ногами, громко вскрикивая, ибо боль усиливалась от каждого движения. В темноте он налетел на лестницу и снова заскулил: – Чтоб ты сдохла, падаль проклятая! Пора было привыкнуть к лишениям, с самого детства она обязательно расплачивалась за какое-нибудь невольное прегрешение, даже не свое. И теперь ее на семь дней заточили в карцер, все убранство которого составляли тонкий тюфяк на утрамбованном земляном полу и распятие на беленной известью стене. Обернув плечи остатками платья, она мерила шагами маленькую келью в тщетной попытке согреться. В какой-то момент у нее возникла мысль разодрать тюфяк в клочья и поджечь их крошечной лампадкой, служившей ей скудным источником света. Но приводить в исполнение свою задумку не стала, понимая, что набивка быстро сгорит, а срок наказания увеличат вдвое. Она выдержит, поклялась себе девушка, но необходимо сохранять мужество, и никогда, никому не показывать своего страха. Черт побери, всегда старалась бороться! Преисполненный праведного гнева, местный священник принял «страдальца» с укушенным носом, процитировал строки из Библии, в которых утверждалось, что женские волосы — это символ тщеславия и распутства, и заявил, что искусительницу следует остричь, дабы она помнила, что является служанкой Господа. Осыпая поношениями, упреками в греховности велел просить о милосердии Небеса, ибо на земле его не заслужила. Привести в исполнение приговор оказалось нелегко. Теперь Франческа слегка прихрамывала, поскольку при попытке вырваться отчаянно лягалась. Наконец, черная коса вместе с вплетенной в нее лентой упала к ее ногам. Проклятия разрывали горло, но вовремя опомнилась, не желая выдавать своих чувств, дрожа всем телом, словно стояла босая в снегу. К третьему дня ощутила, как проваливается в бездну, но все чувства оставались до странности ясными. Падающие сверху лучи лампады и отзвук голосов, эхом отдаваясь от сводов, что разносил ее собственное имя, казались миражом, но через несколько минут к ней спустились : из проходов вышел капитан стражи в сопровождении служителей с горящими факелами. Они перенесли в просторную комнату, дали сыру и сушеного мяса из погреба, где хранились их лучшие припасы, и все твердили, что только исполняли указания, а сами, дескать, никогда не желали плохого. Франческа смотрела на них отрешенно. Стены сомкнулись вокруг нее, но в отгороженном пространстве находилась спокойно, как во чреве. Комната, представляющая собой резкий контраст со всем остальным, что было в застенке, наполнилась золотистым дымом, поднимающимся от очага и пламени свечей. Горячая пища восстановила ее силы. Она бы выпила еще для бодрости чашу пряного медового напитка, но поперхнулась – шагнув, сутулясь, через порог, перед ней возник Первый гражданин Республики – мессер. Вокруг глаз обозначились темные круги, лицо осунулось. Его мучил кашель, на щеках проступил лихорадочный румянец, сейчас бы отдыхать в тепле родного палаццо, а не провести верхом целую ночь. Строптивица иронично улыбнулась — слава ее опрометчивости и авантюрам! — они вдвоем греются у очага и борются с соблазном. Полагала, что он накричит, оскорбит, ведь стоял, сжимая и разжимая кулаки, играя желваками, и в какой-то мере далее желала этого, ибо тогда решение было бы очевидным. Однако Герардо так не проймешь, такова уж была репутация, что недруги относили его успехи на счет нечистой силы, а не удачи и большого опыта в политике, как это было в действительности. Своего он добивался такими средствами, как извращение фактов, запугивание, лесть, и еще тем, что она в свое время принимала за обычную рассудительность. — Я … рад, что ты жива, Мадонна…— надтреснутым голосом произнес он, не утрачивая самообладания – Твоими молитвами! –— фыркнула, пытаясь не признавать себя заранее побежденной. – Опять колешься, будто ежик ? – выгнул брови, выражая тем самым, то ли искреннее восхищение, то ли сарказм. Она это не могла определить, да и не стремилась. Будут отпускать язвительные замечания, стараясь побольнее ужалить друг друга, вести игру на острие ножа. Значит, обиженная, хочет держать его вдали? Или ей оставляет мучительное удовольствие смотреть на него? Она подозревала, что ее решение в большей степени продиктовано второй причиной, но отступать уже было поздно. Теперь ей придется играть с огнем, прямо как тем бродячим актерам. Вскоре принесли чистую одежду, не бог весть какую, но лучшее, что есть в мелком городишке. Соблазнит ли кого-нибудь, повесится ли, подцепит ли какую-нибудь смертельную болезнь — во всех случаях виноват будет капитан, виноват, что обращался слишком сурово, словом, покуда она здесь, на повышение в должности рассчитывать нечего. Надувшись, плотно сжав губы, взялась за подол и стянула его через голову. Нижняя рубашка поползла вверх вместе с платьем, грозя полным позором ее и так уже скомпрометированной добродетели, но девушке удалось, не без труда, вовремя одернуть ее. Колючий ветер продувал насквозь белую шерстяную поддевку, которая теперь одна только и прикрывала ее тело, не считая набедренной повязки и чулок. Нагрудной повязки не носила, ибо была сложена пропорционально и имела маленькую грудь, не нуждавшуюся в поддержке. Сам отлучивший себя от ее ложа, пытался избежать взгляда на обозначившиеся под тканью округлости с затвердевшими от холода сосками. Уголки его рта дернулись. В скором времени насмешливость исчезла с его лица, морщинки разгладились, и его черты застыли в напряженности. Такое выражение появляется у хищника, наблюдающего за своей добычей.