Una volta a Firenze

Тихонько насвистывая, Герардо вошел в зал и присел у огня рядом со стариком Росси. Только-только начал отходить после лихорадки, и сейчас, хотя пик болезни уже миновал, после двух дней в седле выглядел неважно. Устроившись у камина и потягивая подогретое вино, медленно приходил в себя. Пир в честь благополучного возвращения из Ада героя. Или человека, слишком часто играющего со смертью? Двенадцать разодетых пажей и знаменосец со штандартом впереди. На штандарте один художник намалевал лавровый венок и девиз «Эпоха возвращается». Не стоит спрашивать, что за эпоха. Побед, власти и безграничной силы клана Донати. Среди толпы приметил молодого человека в плаще и карнавальной маске который застыл, встретившись взглядом с хозяином, словно все движение замерло, юноша склонился в позе, которую невозможно было сохранить долее чем на миг. Но он замер в ней, а потом Герардо увидел, что его таинственный гость исчез — как во сне, когда место действия и персонажи сменяются без видимой последовательности. В огромном доме всегда полно народа — родственники, друзья, посетители, просители, просто любопытные. Тревога ушла, но в пустоте, оставленной ею, разгоралось сомнение. Зачем одевать маску среди честных ? Только за одним — маска обезличивает ряженого, притягивая на себя все внимание. Полезное, между прочим, качество, если задумал плохое. Поднялся, чтобы догнать, но в неподходящий момент по зале прошло движение: появились музыканты с корнетами, виолами, лютнями и даже волынкой, и снова засуетились слуги, разнося подносы с пирожными и конфетами оригинальных форм; их ставили на столы вместе со стеклянной на вид, но на деле съедобной посудой из жженого сахара. Актеры разделили их. Хотя музыканты и были «безусыми юнцами», играли и пели они искусно и с юмором. Они прокричали: «Танцевать!» — и все пустились в пляс под громкую неистовую музыку, а стихи стали более откровенными. Это была удивительная смесь вольных нравов, оставшихся в наследство от времен, когда Флоренция пустовала на болотах, и рыцарства, привезенного из крестовых походов. Философы, художники, поэты спокойно уживались в городе с немыслимым количеством проституток, поэтические соревнования с развратом и похотью, а философские споры с животной грубостью. В конце концов он махнул рукой, отдаваясь зрелищу куда более приятному, а что до ряженого… не в лучшем сейчас положении, дабы бегать за призраком, просто поманил верного Джакомо пальцем, дав указание. На Франческу торжество, казалось, не производило ни малейшего впечатления. Ковырялась в тарелке, словно оказалась в убогой харчевне где-нибудь на задворках. Напряглась, сжала пальцы, свела их как в судороге. Нехорошо, неправильно. Это Корсо, муж ее законный, он что ее пугает или отвращает? Вместо повседневного, чересчур резкого на вкус, красного вина на праздничный стол подали другое, более крепкое, обычно сберегаемое для самых праздничных случаев. Благодаря ему Корсо прямо на глазах у сотрапезников из скромного и вежливого молодого человека чудесным образом превратился в нечно невозможное. Мысль причинила боль, весьма нешуточную. И неизвестно еще какая : что плохо воспитал наследника или представить себе Франческу в объятиях другого или что другой – твой собственный сын. Открыл глаза. Сжавшись в комок, девушка смотрит на него зло, ядом пропитывая, но и одновременно и с неким, едва уловимым сожалением, сцепила руки на коленях, закрылась вся. Да что же это такое! Она такая разная. То горькая и острая, то плутоватая и хитрая, то беззащитная и слабая. И он не понимает, какая ипостась нравится ему больше всего. Ее платье было из дорогой ткани, а волосы и шею полностью закрывали вуаль и бархатная шапочка под ней — ни дать, ни взять уважаемая молодая супруга, а не маленькая разбойница и интриганка. Мужчина попытался вспомнить те чувства, которые испытывал очень давно, то безумное желание, когда мысли и ощущения сосредоточились на пульсирующих токах, расходящихся по всему телу, после тридцатилетия думал, что эти чувства съежились, как шагреневая кожа. Почтенные матроны с детства вбили благородным девицам в голову, что сыновья Адама — это дикие похотливые животные, постоянно стремящиеся к совокуплению. Болтали всякий вздор: Творец-де обрекает проклятые души на преступление, и только кара за грехи восстанавливает справедливость… Как будто справедливо быть проклятым, как будто справедливость где-то существует. Если бы так, не было бы сирот, немых, прокаженных. Глупышки настолько слепо уверовали в слова матерей, перечитав псалмов, что непременно бросались в исповедальню, где истово каялись в совершенном грехе. Ни рыба, ни мясо, не дурнышки, но бесцветны и тоскливы донельзя. Возможно, поэтому, и не старался жениться снова — хватит, спасибо, напробовался! Так было не принято? Он посмеялся над щедрыми предложениями. Он посмеялся над древними обычаями. Привык к своему одиночеству, воспринимал как данность – особенно после того, как дни юности, когда ощущал его с особенной силой, миновали, всей страстью плел интриги. По роду занятий привык городских шлюх – обнаженные руки, ноги и плечи в откровенных одеяниях, испокон веку затягивающие молодчиков в темные переулки, и относиться к ним равнодушно, не возбуждали его своей доступностью, хотя он мог бы иметь любую из них и не раз видел, как подвыпившие девушки отдавались случайным кавалерам на полу лачуги или прямо на земле. Этот убогий разврат выглядел омерзительно и не внушал ему ни малейшей зависти. Если у мужчины долгие годы нет женщины – с этим смиряется его плоть. Воздержание входит в привычку, поэтому монахи в своих обителях способны переносить искусы, не сходя с избранного пути. Поведение Франчески было более чем смело — это было непозволительно. Христианки кротки, послушны и никогда не утрачивают чувство стыда! Такие принципы вбивались в голову представительницам их круга сызмальства… но только не ей, к ней невозможно было применить общих правил. Порой ему казалось, дело даже не в девочке, лишившейся семьи, причина в ней самой. Какую-то часть его бесконечно восхищала эта уникальная, не зависящая от внешних обстоятельств органическая цельность, эта способность безоглядно нарушать любые условности, если они противоречили целям. Это был другой мир, мир личности, способной высказать свои суждения и волю, и он хотел находиться в нем. Всё прочее меркло, отступало прочь. За спиной не маячили убийства, видел себя новорожденным — или бессмертным, то было странное ощущение легкости, лишающее и жизнь, и смерть, и злодеяние, которого алкал, их веса и ужаса. После выхода из тюрьмы драгоценная невестка долго молчала, напряженная фигура напоминала худой кошелек, не желающий показывать остатки содержимого. Натянув на плечи плотную накидку, скрестила руки на груди и сжала их в кулаки. За кувшином доброго вина пыталась провести его, отделавшись объяснениями, что заблудилась и попала к негодяям. Понятно, что она врала и врала нещадно, с этим легко разберется потом. Перехитрить его в родной стихии, разумеется, это обещало стать опасной игрой…Ни с одной женщиной Герардо Донати не было так хорошо, ни разу в жизни он не распалялся таким огнем. Вот оно, то, что он так долго искал, о чем мечтал и не сводил с нее задумчивого взгляда. — Пошли! — неожиданно произнес он. — Хочу посмотреть, как ездишь верхом. Растерявшись, Франческа покачала головой. Чуть ли не с первого дня знакомства мессер уговаривал ее научиться ездить верхом, убеждая, что это лучше, нежели трястись по всем кочкам. Однако красавица, считавшая себя изначально довольно посредственной наездницей, всякий раз отклоняла его предложения. — Вы же знаете, что я давно не садилась в седло,… — нехотя призналась она. — Не было времени. — Сейчас оно есть. Не будем терять его зря. К ней уже приближался конюх, ведущий под уздцы невысокую гнедую кобылку с чутко торчащими ушами, ясными глазами и статной поступью. — Ничего страшного. Пока мы доберемся до Флоренции, ты успеешь научиться! — бодро проговорил Донати, подсаживая ее в седло. Почувствовав неумелого всадника, кобыла возмущенно заржала и взбрыкнула, стараясь высвободиться. Он испустил горловой стон — дело принимало такой оборот, что пришлось принять девушку к себе и усадить рядом. Во всей напряженной, застывшей позе, во взгляде, пылающем яростью и обидой, в приоткрытых губах сквозило ожидание, смущавшее, мучившее его изо дня в день. Их близость напоминала ожесточенную битву, в которой каждый звук, каждое движение давались с боем. И ни один из противников не желал проявить жалость или сдаться на милость победителя. Внезапно ему захотелось со всей силы встряхнуть, накричать на нее… сделать хоть что-то, чтобы заставить ее одуматься. Она пьяна, безумна, и темный морок владеет ею. Но был ли он темным? Герардо не знал. Белые плечи, такие мягкие!.. Сумрак отбрасывал на них таинственные зыбкие тени. Провести по ним пальцами, насладиться их гладкостью и дрожью. Нечто похожее испытываешь, глядя вниз с обрыва. Самоубийственное искушение. Желание чего-то большего, чем может дать ему жизнь. Жажда самозабвения. И любви. Он никогда никого не любил, кроме Франчески. Злой и промокший под дождем до нитки Герардо, наконец, ввалился в двери родного палаццо. Было утро — сколько себя помнил, на протяжении многих лет первым делом открывали ставни, незабвенный ритуал, которому следовала Бьянка. Всякий раз на предложение найти управляющего по хозяйству раздраженно отвечала ему, что способна сама, без его советов, справиться с прислугой – его царство там, в городе, его дело – собирать деньги для наемников, переманивать на свою сторону королей Европы, что не отличались кротким нравом, одни вешали неугодных, топили, сжигали, закапывали в землю живьем, травили собаками, вот пусть и трудится, а уж управиться с дворней она сумеет. Однако сегодня у нее все валилось из рук, все не получалось: молоко сбежало, пирог и булочки подгорели, а мясо получилось жестким как кожаный ремень. — Боже милостивый! — отшатнулась как от чумной, ужаснувшись виду Франчески. Словно в подтверждение девушка провела рукой по коротенькому ежику на голове. В ответ на хмурые взгляды и неодобрение.в ее глазах зажегся хищнический огонек. Наконец, не считая нужным прикрыться, с как полководец на поле боя, признающий свое поражение в сражении, но уверенный в общей победе, перешагнула через порог. Впервые после ее исчезновения сеньор Донати улыбнулся, правда, вымученной, безрадостной улыбкой. — Ты сможешь добраться до покоев самостоятельно? Или позвать слуг ? — застигнутая врасплох, Бьянка посмотрела на брата. Он еще не оправился от ранения, его здоровье по-прежнему внушало опасения. Несмотря на то, что встал поврежденные ноги, походка его не была твердой, иногда шатало, рана на животе все еще давала о себе знать. Вдоль уродливого шрама образовались твердые, синюшно-красные и очень болезненные опухоли. Время от времени из них выделялись сгустки крови и гноя. Приступы боли и лихорадки чередовались с падением температуры, доводя раненого до изнеможения. — Ты верно хочешь увеличить славу нашего рода ? Отменно, право, отменно! Матери будут пугать своих детей хромцом Герардо, недвижным в темной башне. Мол, стоило только пожелать — и влюблённые не могли соединиться. А мертвых не могли похоронить. А младенцев не могли покрестить. С такой помощью я обязательно войду в анналы истории… — Резкое движение причинило ему боль, когда поднимался по лестнице, и он невольно поморщился, останавливаясь у перил. Беда не приходит одна, когда утром в суд предъявили первый иск, Донати понял, что начались неприятности. Посыпятся, обязательно посыпятся еще! Мужчина едва дождался возможности уединиться в кабинете, чтобы взять лист бумаги, разделить его пополам жирной чертой и взвесить все доводы. Его не любили слишком многие, чтобы эта нелюбовь не вылилась в протест. Завидовали, считая свалившуюся на него власть незаслуженной. Перепалки из области простых насмешек давно перешли в другие области, отношения накалялись, вск во Флоренции знали, что достаточно одной искры, чтобы занялся костер. Завидовали Черки, Моцци, Скали, Кавальканти, Фрескобальди, ждали пока совершит оступку, многие завидовали, и вот случилось – он оступился. Будто два разящих меча слова Божьего исторглись из Его уст, чтобы скреститься в схватке: император и понтифик, власть светская и церковная, развернули между собой борьбу. Так началась схизма, которая потрясла не только верхи власти, но и весь народ, la parte eclesiastica и la parte imperiale, объявившие друг друга предателями Отчизны, пока одна из них не изгнала другую, заставив покинуть свои дома и искать лучшей доли в соседних городах, не менее неспокойных, где одна из партий также брала вверх над другой. И девять долгих лет изгнанники-сторонники папства поддерживали друг друга в скитаниях, прежде чем не встал один-единственный вопрос — победить или умереть. Война требует много денег, словно пожирает их, алкая все больше и больше, и когда-то покойный батюшка Герардо занимал спокойно — на благое дело же, на то, чтобы вернулись в родной город. В результате должны они оказались всем – родитель, ставя на займах свое имя, был идеалистом, способным завести толпу словами о свободе и увлечь ее, только вот не знал куда. Молодой триумвир перво-наперво у всех взял расписки о прощении долга, и все согласились — а как еще, пусть и считающийся просто первым гражданином Флоренции, первым среди равных, об этом ни на миг нельзя забывать, ведь привел их к победе! Но кем-кем, а друзьями они не бывали никогда. Теперь эти расписки исчезли, и его ненавистники воспользовались удачным стечением обстоятельств, подав в суд. Прямо обвинить их не в чем, любой иной на их месте поступил бы так же. Но дело это не меняло. Герардо злился скорее оттого, что соперникам удалось обойти его, да еще вломиться в дом прямо под носом! Он порвал написанное, подбросив клочки вверх, чтобы стать ими скоро погребенным, выдохнул, приоткрыв створку полукруглого окна. Было слышно, как где-то хлопает ставень да ветер срывает черепицу с высоких кровель. Арно волновалась, две жалкие лодчонки мелькали среди кипения рыже-свинцовых вод. Ветер разогнал мглу и туман, и противоположный берег реки с заросшими камышом берегами и темнеющими вдали зубчатыми башнями стал отчетливо виден. У излучин можно было разглядеть даже высокие крылья мельниц. — Богом клянусь, я перебью Черки, всех до единого! Скормлю их потроха собакам! Это они… они, больше некому… — гремел Корсо, мечась по покою и отшвыривая ногами мебель. Он понимал, о чем говорит. Чем меньше было владение, тем более ожесточенными становились распри, и любая фамилия могла организовать бойню. На всю Тоскану прогремела история Кьявелли. Под каким-то предлогом глава дома вырезал целую семью, состоявшую из трехсот человек, нагрузив их изрубленными телами тридцать шесть ослов, он прогнал их вокруг захваченной деревеньки. Но однажды заговор вспыхнул уже против них. В день Вознесения Христова, когда Кьявелли явились к мессе, семнадцать наемников расположились в церкви как можно ближе к ним. Нападение должно было произойти в самом начале мессы, но заговорщики медлили. Наконец, когда прозвучали слова «Et incarnatus est de Spirito Sancto», один из них обнажил свой меч. Первым напали на восьмидесятилетнего Томазо, главу дома, но тот, смело вступив в схватку, заставил дорого заплатить за свою жизнь. Двое других были убиты в ризнице. Три мальчика нашли убежище в алтаре, где священники укрыли их, а затем отправили в монастырь. Спустя несколько дней детей обнаружили, выволокли на рыночную площадь и заставили принять яд. Четверо других детей были задушены, а восьмимесячного младенца, мирно спавшего в колыбели, вытащили из нее и размозжили его голову о стену. — Нет, ты этого не сделаешь… — сквозь стиснутые зубы проронил Герардо, как ни в чем ни бывало застегивая алмазные пуговки на своих манжетах. Юноша повернулся как на иголках, уставившись на отца. Его обычно смуглое, точеное лицо покрывала мертвенная бледность, у губ залегла горькая складка, но ореховые глаза, когда он поднял их на своего первенца, таили такую насмешку, что тот едва сдержался, чтобы в последний миг не вспылить. — Мы не должны, подобно простолюдинам в таверне, тотчас хвататься за оружие. Как опоясанные рыцари, можем сражаться на утоптанной земле в полном воинском облачении и при свете дня. — Но … тогда тебя закуют, посадят в долговую яму! — возмущался Корсо Мессер встретил эту вспышку гнева с совершенным спокойствием, как если бы речь шла не о его унижении и страданиях, а о каких-то пустяках, и, откинувшись в кресле, доверительно заговорил, подавая лист, исписанный аккуратным почерком. — Различай месть и варварское убийство. Месть — искусное блюдо, подаваемое холодным. Ты отправишься в Милан, к герцогу Висконти, отдашь послание. Если приметишь рядом или кто-то станет набиваться в попутчики на постоялом дворе – не гони, так даже лучше, значит, слежка будет вестись за тобой, и второй, настоящий гонец, доедет без препятствий. Комментарии: 1) Название главы – итальянская пословица (Questo mondo è fatto a scale, chi le scende e chi le sale). 2) La parte eclesiastica и la parte imperial – напомню, что в Средневековой Италии существовал конфликт между интересами Папы Римского и императора Священной Римской империи. Гвельфы (la parte eclesiastica) объединяли противников империи во главе с Папой. Гибеллины (la parte imperial) объединяли сторонников императора. Термин впервые был использован для обозначения разл. политич. группировок во Флоренции в 1215 и в дальнейшем употреблялся только в Италии. В перипетиях борьбы политические программы менялись и выражали самые разные интересы. Под знамёнами крупные города вели борьбу друг с другом, внутри города дворянство боролось с пополанами и между собой. Война семей Донати и Уберти. Гвельфский Милан боролся с гибеллинской Павией; в Тоскане гибеллинские Пиза, Сиена, Лукка и Ареццо выступали против гвельфской Флоренции. К концу XIII в. происходит разлад уже между гвельфами во Флоренции, партию «Черных» возглавляют Донати, партию «Белых» – Черки. 3) История семьи Кьявелли, описанная здесь, реальна. Часто заказные убийства случались именно в церквях и храмах. Так, в 1334 г. население Камерино восстало против правившей там фамилии Варани, убивая всех мужчин из этой семьи в церкви Св. Доминика. Герцог Милана Джан Мария Висконти был убит в 1412 г. перед церковью Сан-Готтардо. Герцог Милана Галеаццо Мария Сфорца убит в церкви Санто-Стефано-Маджоре. Джулиано Медичи убит на Пасху в соборе Флоренции. 4) «Как опоясанные рыцари…» – Герардо напоминает о благородном происхождении. Специфика Италии в Средние века заключалась в том, что не было столь сильного сословного разделения, как, например, в Англии и Франции. И дворяне, и простолюдины занимались коммерцией, ростовщичеством, вели торговлю, составляли нобилитет. Важны были, скорее, экономические ресурсы.