Una volta a Firenze

За несколько месяцев, миновавших со дня свадьбы, Франческа приобрела хозяйскую осанку и уверенность и выглядела вполне счастливой и довольной. Но, увы, только со стороны. Никто, а в особенности мессер, не догадывался, что творится в ее душе. Иногда она притворялась настолько естественно, что сама начинала верить в то, что изображала. Все это очень напоминало игру в «белочку», которую она любила в детстве. Но чем искуснее девушка притворялась, тем тяжелее ей это давалось. За праздничным столом опустила голову. Тайком взглянула на Герардо, который беседовал с представителем своего цеха. Он смотрел в другую сторону, и она сумела разглядеть только густые пряди темно-каштановых волос и жестикулирующую тонкую руку. Каким-то непостижимым образом почувствовал, что происходит, обернулся и мгновенно Гибкая холодная грация как нельзя более точно характеризовало его голодную натуру. Франческа зажмурилась, пытаясь воздействовать на гное затуманенное сознание: ей хотелось полного беспамятства. Однако и это желание, как и все остальное, сколько она ни старалась, не подчинилось ее воле. Ощущала угрозу так же ясно, как струйку дыма от искры, запалившей стог сена. Поспешила уставиться в тарелку, чтобы свекр не поймал ее за подглядыванием. Время от времени бедняжка думала о прошлом, и та счастливая пора теперь казалась ей такой же далекой и нереальной, как зимняя песня на мандолине. В ее песне пелось о том, что когда-то в одном красивом замке жила маленькая принцесса. Она имела все, что хотела — лошадей, слуг, великолепные наряды. Весь мир лежал у ее ног. Но в один ненастный день в замок явился злой чародей. Он заколдовал маленькую принцессу, превратив ее в нищую служанку, а слуг забрал с собой. Двенадцать ночей она не могла уснуть, ожидая первых проблесков рассвета, который словно на зло не очень торопился наступить. Двенадцать дней она как в тумане исполняла свою работу, встречала гостей и улыбалась, когда дамы приглашали ее к беседе. Да, она похудела. Платье висело на ней, как на вешалке, пояс, стягивающий талию, болтался, корсаж, затянутый до предела, сглаживал ее и без того небольшую грудь, но на животе был свободен. Девушка спустила шаль на спину. Плечи костлявые, как у старухи, ключицы торчат — просто воробышек. Черные глаза кажутся огромными, как у беспризорного ребенка, в них читаются холод, одиночество и нужда. Под ними — тени, напоминающие синяки. И причины тому было две. Спускаясь по лестнице, проходя коридорами, терзалась противоречивыми чувствами, тянущими ее в противоположные стороны, грозящими разорвать ее изнутри. Она так устала. Ощущала присутствие Герардо, даже когда его не было рядом. Безошибочно чувствовала в самой крови своей. Она и сама не знала, чего ждала от негодяя, столь позорно отвергшего ее любовь. Преступника, убийцы, совершившего самый страшный грех. Какое-то любопытство, наверное. Необходимость расставить всё по местам. Обвинить его. Заставить его понять, как она его ненавидит. Заставить его понять, что он не принес ей ничего, кроме горя. Жесточайшего горя. Пусть ему будет так же больно, как ей. Чтобы едва не разбился вместе с собственным сердцем, балансируя на грани отчаянной, мучительной тоски, удерживаясь на краю лишь за тоненькую бечеву. А может быть, в ней говорило нечто иное, в чем ни за что не признается себе, но при звуках хлопнувшей двери и низкого голоса ее охватывал трепет, словно от лихорадки. На двенадцать дней Франческа погрузилась в безбрежную реку мрака и полного смятения. Никогда еще она так не нуждалась в спокойной уверенности друга рядом. Никогда не испытывала такой потребности в упорядочении, чтобы кто-то объяснил ей, что верно теперь, а что нет. Набросила черный плащ и как тень скользнула вниз по ступенькам. Она, разумеется, знала, что таков образ жизни многих женщин благородного происхождения — сидеть взаперти в верхних покоях, занимая свои дни спицами, прялкой и иголкой. Это был замкнутый мир с подспудными течениями и конфликтами, почти не предоставлявший выхода кипевшим в нем страстям. Его обитательницы грызли друг друга, как пауки в банке. Однако, поскольку дала твердое обещание своей строгой надзирательнице Бьянке, что не снимет покрывала и ничем не опорочит достоинство замужней сеньоры, ей разрешили пройтись по городу с Беатриче. К тому же несносная тетка готовилась к отъезду по святым местам, где уж тут уследить за невесткой. Кто-то жестокий сказал, что флорентийкам, чтобы оставаться красивыми, нужно умирать молодыми. Это жестоко, но справедливо. Увядающая красота редко бывает привлекательной, изборожденное морщинами лицо, обвисшие веки и щеки, тусклые редкие волосы…Неужели это ждет и маленькую Франческу? Даже плечами передернула от такой мысли. Мост Веккио был по большей части темен, но в реке Арно, которую он пересекал, отражались огни. Сама река была подобна горящей свече: она струилась и мерцала, отражая свет ламп, светилен и факелов, что пылали в ближних улицах и домах. Большая часть лавок на мосту была не интересна женщинам — это был мерзко пахнущий квартал мясников, но далее можно было разжиться леденцами, жареными орехами, сладкими бобами и вином. Вдоль единственной улицы расположились торговые ряды, где продавались фрукты, овощи, мясо, рыба, яйца и огромные головы бледного сыра. Попрошайки цеплялись за пришлых провинциалов, вымаливая мелкую монету, и приветственно вопили, пропуская мимо себя красные колесницы с алыми длинными стягами, запряженные лошадьми в алых попонах. Полдюжины странствующих торговцев разложили на прилавках галантерейные товары, ленточки и тесемочки и даже оловянную посуду. Обычно, приобретя какую-нибудь диковинку, флорентийцы не спешили расходиться: они собирались небольшими группами, беседовали со знакомыми и родичами. Тем более что летний вечер был таким ясным и теплым, в воздухе с писком носились стрижи, а массивная колокольня церкви еще розовела в закатных лучах солнца. Несколько безупречно одетых молодых патрициев возбужденно спорили о нечестности Синьории, контролируемой гвельфами, о бессилии властей предержащих — словом, обо всем, что один из юношей важно называл падением нравов. Теперь между ними и разговоров было : как, приезжает посол Императора — страшный человек, для которого не существует ни божеских, ни человеческих законов ? Если такое случится, то отказ в приеме даст повод к новой войне, возможно самой жестокой. Мессер Донати и германская корона — давние соперники, трудно вывернуть так, чтобы все обошлось одними переговорами. Франческа слушала в пол уха, увидела брата, шагающего вдоль рядов, где предлагали сельскохозяйственные продукты, он кивком ей сказал – подойди. К счастью, ее приятельница замерла возле отрезов с небесно-голубой тканью, что хорошо бы украсили ее прелесть статуэтки из слоновой кости. В противовес Уберти эта молоденькая супруга ростовщика никогда не испытывала сильных чувств, мир вокруг нее вечно был окрашен в пастельные тона. Возможно, это благословение Господне. Выбравшись из проулка, очутилась на широкой шумной улице, наводненной торговками, коробейниками и зеваками. Их было так много, что ей показалось, будто все население деревень съехалось на торговую площадь. Она с трудом протискивалась через толпу. Вот взмахнули связкой лент перед самым ее носом. Какая-то женщина сунула в лицо полоску дешевой тканой тесьмы. Девушка категорично покачала головой и, не оглядываясь, поспешила дальше. Они с братом стояли за столбами внешней галереи, где их никто не мог побеспокоить. И все же юноша накинул темный капюшон оплечья. — Я боюсь… — прошептала она. — Чего? — Мне страшно потому, что то, чего я так долго ждала и о чем мечтала, преподносят мне на блюде. Воцарилась гнетущая тишина, оба словно потеряли дар речи. Факел в руке заговорщицы дрогнул и опустился вниз. Лучиано поморщился. — На блюде? Мы сами выстрадали счастье и недешево заплатили за него. — Он замолчал, между его бровями пролегла глубокая морщина. — Всему этому пора закончиться! Будь с нами в этот час расплаты, позволь свершиться правосудию! Франческа развернулась — словно шорох крыльев птиц, снимающихся с веток при малейшем волнении. Брат произнес это слово, «правосудие», так, будто бы это было самым обычным и простым делом на свете. Будто они просто разговаривали, как разговаривают любые два человека, будто это было безвредно, невинно и хорошо, как будто бы желчь не поднималась к горлу. Хотелось закрыть глаза и изгнать прочь свои мысли. Искала часа своего, чтобы нанести неожиданный и самый болезненный удар, глядела лишь на проступившую при повороте головы жилу на худой шее мужчины, на неприкрытую воротом туники ключицу. Месть — вот что искупит преступления Герардо Донати! Так она говорила себе. Действительность же оказалась гораздо менее сговорчивой. Думала о том, что было между ними, а главное — о том, чего между ними не было и быть не могло. Его гордость за нее. Скрытый смысл, которым сияли ее глаза. Бурная страсть, так тщательно скрываемая. Трепет ее вздымающейся груди. Изящный танец его пальцев в ее руке. Темы, на которые они беседовали. Ее ум. Ее имя…и первые девичьи мечты, отвергнутые, тлеющие в огне и обращенные в прах. И, ощущая пепел, седой пеленой устилающий его изнутри, она соглашается с Лучиано. Когда против Донати предъявили иски в городской суд, девушка поняла, что ловушка захлопнулась. Существование лизоблюд-предателей было неизбежно в эпоху заговоров, соперничества и мелочной ненависти. Им нужно уничтожить интригана известного и популярного, который слишком независим, чтобы за него вступился кто-то из сеньоров, но и который богат настолько, чтобы его владения и деньги стали значительным вкладом в казну. Однако необходимо, чтобы этот политик и впрямь чем-то себя обесславил, тогда это будет выглядеть избавлением от неугодного. Юная Уберти, отойдя от окна, одиноко сидела на своем ложе, поджав ноги. Скоро небо в проеме окна окрасилось в багрово-лиловые тона заката, и в комнате стало темнеть. Несколькими днями позже в их дом ворвались стражи Республики. Величайшая ирония заключалась в том, что они служили самому Герардо. Казалось, чья-то страшная и искусная рука обратила их против своего покровителя. Комната была темна, хотя в окна проникал пыльный лунный свет и оплывшие свечи горели желтоватым мерцающим пламенем. На другом конце их ожидал хозяин, разливая вокруг собственное восковое сияние. — Синьор Донати, будьте добры пройти с нами… — хладнокровно сказал капитан, который наверняка был привычен к таким ситуациям. — Или предпочитаете, чтобы Вас заковали в кандалы? Несколько из людей Герардо тотчас обнажили мечи и угрожающе наставили их на стражей. Так называемое «колесо банкротов» было известно даже детям. Бедняки, раздетые до нитки, сидели и лежали на мраморном полу, на круглой, похожей на тележное колесо площадке, обнесенной сплошной железной решеткой. Вокруг стояла толпа. На одном из рыночных столбов висела табличка: «С прилежанием следи за теми малыми суммами, что тратишь ты на ведение дома своего, ибо именно они опустошают казну твою и пожирают богатство, и так деется постоянно. И не покупай всех отменных яств, кои приглянутся тебе, ибо дом твой подобен волку: чем более дашь ему, тем более он пожрет». Некоторые из банкротов умирали там. Франческу пробирала дрожь, и нутро колотилось быстрыми толчками. На миг она онемела, словно ее, как мужчину напротив, вдруг провели через изгнание всех чувств, словно тяжелая страсть выгорела дотла. Она очищена… отчего же так дрожит, глупышка? Отчего смотрит будто сквозь прозрачную вуаль? Вот пал тиран, вот Его, от которого народ, вынужденный уступать, терпел много бед, Его, приспешника Сатаны, торопливо вели словно нищего или бродягу. Прямо взглянула на мессера — нет, с выверенными движениями и осанкой, с тесно сжатыми устами, со своим острым языком он не выглядел побежденным. Наоборот, поразила его улыбка — сдержанная и немного загадочная, отравляющая вас на расстоянии, она придавала странное, змееподобное выражение его мрачному и от этого удивительному лицу. То, что правосудие, настоящее правосудие, никак не походит на их с Лучиано затею, осознала слишком поздно. Черки удалось собрать немало людей, чтобы закрепить свой успех, они уже зажгли огненный крест в знак войны и требовали по старинному обычаю жизни всех Донати. Во всей Тоскане сохранилось много свидетельств о том, что изгнанник или жертва вонзали зубы в мертвое тело своего врага. Рассказывали даже о человеческой плоти, выставлявшейся победителем на продажу в мясных лавках. С этого все и началось. Поднявшись на стену, кинулась к зубчатому парапету и испуганно застыла между массивными каменными выступами. Огонь на скале!.. Еще один… и еще. В предрассветном сумраке они пылали, словно багровые розы, а в светлеющее небо поднимались черные столбы дыма. От брата она получает пузырек и записку : «Влей это щенкам Герардо, и тебе ничего не сделают. Пусть старый волк горло себе перегрызет, лапы покусает, взирая на трупы сынов». Девушка прикрыла глаза. Ей стало нестерпимо грустно. Сейчас должна была не нервно расхаживать по галерее, покусывая костяшки, а торжествовать, ибо все, что произошло, произошло в соответствии с ее замыслом и волей. И ведь не могла пожаловаться на постигшую ее неудачу, она сорвала злобу, выплеснув ее, точно кипяток. Проклиная убийц своих родных, искала справедливости, была строгим судией, но разве справедливо заставлять детей отвечать за грехи отца ? С таким грузом, с вечно гнойной раной, жизнь медленно становится невыносимой. Порой она думала: кто страдает больше, она или мессер? Герардо или она? Где те весы, которыми можно измерить их муку? Какое может быть оправдание, если решится на ответное злодеяние ? С принципами так всегда: если задеть за живое, от них медленно убывает по кусочку. Наверно, сохраняла спокойное лицо, и вместе с тем сквозь это нечеловеческое спокойствие проступало душераздирающее отчаяние. К тому же, с удивлением обнаружила, что воскресший братец вовсе не намерен лишаться столь ценного приза, как собственная сестра-сообщница, но готов использовать ее, чтобы держать его в игре как можно дольше. Теперь деяния многих из ее окружения представлялись совсем в ином свете, дивилась тому, что не могла их сразу распознать. Теперь она понимала, что оказалась среди своры лжецов и изменников, которым просто нужно было знамя для выступления против Первого гражданина, и они это знамя нашли, взывая к памяти Уберти. Ну а после, после, когда перестанет быть полезной, от нее захотят избавиться. У нее было такое чувство, словно она видит сразу множество открытых дверей, хочет выйти, но всякий раз упирается в глухую стену. Ощущала себя бесконечно уставшей, грязной, озлобленной. Озлобленной настолько, что даже помолиться не нашла в себе сил. Поднявшись в спальни мальчиков, зажгла новую свечу от огарка старой и высоко подняла ее. Десятилетний Джулио, в отличие от младшего, слыл трусишкой, однако, когда шла стрельба из орудий, перебрался на соседнюю кровать, утешал и рассказывал малышу сказки, чтобы отвлечь. — Мы все умрем, да ? Нас убьют? — прошептал, так чтобы могла услышать одна Франческа, как будто вели разговор между «взрослыми». Ощущение тоски, страха и отчаяния, которое росло в мальчике давным-давно и которому не мог, не смел дать волю — всё это хлынуло из бедняги и излилось коротким, едва различимым стоном, хриплым и мало похожим на голос ребенка. Стоило ли ухватиться за ложные надежды, спасаясь от кошмара, в который превратилась жизнь, или они просто бессмысленны и призрачны — пустой звук, фантом, оставляющий в руках лишь стылый воздух ? Думать так хуже, чем умереть; смириться с такой мыслью невозможно, а между тем и прогнать насовсем — тоже. В самые тяжелые минуты она возвращается. — Нет, конечно нет, ну что ты… — легко положила ладонь ему на плечо. Ох, ну до чего же быстро они растут, мальчишки… — Идите поспите, вот я принесла теплого молока, поможет сегодня уснуть. Франческа потянула его к софе, стоящей в углу, и, заставив сесть, села сама. Потом поддержала чашу, пока Джулио пил, обняла рукой за шею и коснулась лбом его лба, а когда он напрягся, грудь бурно дышала, тихонько шикнула. Младший уже повернулся на другой бок и, так и не просыпаясь, потянул в рот костяшки пальцев. В их длинной с Герардо истории страсти и ненависти, правды и лжи, преданности и предательств, истории падения в разверстую пропасть со стремленьем ввысь настал конец. Как сладко было вцепиться в его потерянное, ненавистное, чело, изуродовать, изничтожить его, чтобы он не смог еще раз причинить ей такую страшную боль, чтобы прекратить эту муку: видеть его и знать, что быть вместе! — невозможно. Все эти месяцы здесь, в палаццо, боролась, даже не без успеха, но несмотря на все усилия, единственное, чем никогда не пожертвует, — это своим пониманием справедливости. Нельзя принимать всерьез слов опьяненной чувствами женщины; она сама не знала, что говорит. К тому же нервы, возбужденные грандиозностью перемен, и любопытство, и тщеславие. Она коварна, упряма и беспощадна, но своей сердцевиной принадлежит большему, чем всё другое, чувству. Бог видит, привязаться можно ко всему, даже к людям, живущим с ней под одой крышей, даже к Донати. И только после этих слов что-то по-настоящему всколыхнулось в нем — то, что молчало всё это долгое время под спудом страхов и обид; то, что объединяло их с Герардо в единое целое. То, от чего было не уйти. Утром положение стало действительно обреченным, в руках воинов горели факелы, и в их свете было видно, как Черки карабкаются на тяжело поднимающийся конец моста, как они ринулись под решетку, которая уже опускалась, как им бросили какое-то бревно, и они успели поставить его под решеткой, так что она уперлась в его ствол, дрогнула и застыла. окну. Франческа держалась с достоинством: гордо вскинутая голова, холодное надменное лицо, высокомерный взгляд. Твердила, что все происходящее — подлость, и своей несгибаемостью выражала презрение к будущим победителям. Из своего укрытия, сверху, она видела залитый огнями многочисленных факелов двор, могла рассмотреть собравшихся перед крыльцом всадников. Гвидо Кавальканти она не столько узнала, сколько различила по его черной накидке с капюшоном. А рядом с ним на коне гарцевал Лучиано О, как же презирала его в этот миг! Презирала за то, что не попытался сойтись с равными себе, с мужчинами, а явился сюда за детьми, презирала его мерцающие доспехи, глаза – вишни, его локоны вороньего крыла под блестящим шлемом. А ведь еще недавно она восхищалась братом, искала у него поддержки. Не отводя взгляда, видела, как тяжелое бревно уже разбивает доски, как гнутся крестовины металлических скоб, как под напором содрогающихся створок рушится баррикада. Сколько у них еще времени? Что можно сделать? Да и в верхнюю, выводящую из галереи дверь уже ломились. Ах, если бы кому-то удалось прорвать осаду и добраться до остальных черных гвельфов – Моцци, Спини, Барди… В отблеске огней мелькнула сталь выхваченных клинков, раздались крики. Опять возобновились удары тарана и все пришло в движение. На правах хозяйки отдавала приказы: заменить очередного павшего, отступить от нее и защищать маленьких сеньоров. Верному Джакомо, этому былому вояке, еще не растратившему свои силы, удалось отбить первую атаку. В воодушевлении пересек зал и схлестнулся со сбегавшими по лестнице противниками. Первого зарубил почти с лёта, с силой опустил меч на голову второго. Он прорывался сквозь них, как секач сквозь свору борзых, разбрызгивая кровь, расталкивая тела, но тихо осел, когда стрела вонзилась ему в живот. Однако, старый слуга, нет, скорее друг, был еще жив, и молодой солдат бережно усадил его под перила галереи. Взволнованная Франческа склонилась над раненным, сама всклокочена, ее темные, выбившиеся из узла, волосы прядями свисали, щека была расцарапана осколком стекла. — Мадонна… Вам надо спасаться… — рванулся Джакомо, но вместо голоса раздалось глухое клокотание. Потом несчастный закашлялся, сплюнул кровь. — Ты сделал все что мог! — В темноте нашарил кисть и сжала ее. — Потерпи немного, найду кого-нибудь, тебя перевяжут и… В этот миг сверху стали сыпаться осколки большого витражного окна, послышался звон разбиваемых стекол. В образовавшиеся проемы наступавшие бросали зажженные факелы, и в зале сразу запахло дымом. И хотя каменный пол не пострадал, тростниковые циновки на полу загорелись. Кашляя от дыма, спешно пытались затоптать их. А в дверь хлынули Черки. Она видела свою судьбу, новый плен, как некое темное зло, которое преследует ее, хочет сломить и поработить. Но жившая в ней ненависть давала силы. Она была готова… На что? От напряжения, охваченная горем, ненавистью и отчаянием, входила в некий ступор, почти не осознавая, что делает. — Я — не рыцарь, и позор унижения мне ничем не смыть. Тебя прошу о другой службе, о последней. Она почти ласково прикоснулась пальцами к оружию молодого солдата, и тяжелый боевой клинок послушно последовал за желанием Франчески. Зрачки напротив вдруг расширились на пол-глаза, потом судорожно сузились почти в точку, потом снова широко раскрылись — Нет! Никогда! Прости моя госпожа… — троекратно повторил, шатаясь от нее, словно от прокаженной. Ступеньки лестницы стали скользкими от крови, наседавшие переступали через тела защитников, но те, даже раненые, продолжали хватать их за ноги, вгрызались, валили. Худший из ее кошмаров детства повторяется, снова дом захвачен чужаками, и, если увидит увидит знакомых, то изуродованным, окровавленным, оскаленным трупом. В тесном проходе образовалась свалка, и это дало девушке возможность спрятаться в какой-то узкой нише в стене. Наступила страшная глухота, в которой она будто исчезла. По-прежнему плыл туман, вокруг была серость. Порой все же выплывала из своего полузабытья и заходилась скулежом, долгим, сухим, перемежающимся стонами. Это длилось до тех пор, пока ее опять не охватывало мрачное оцепенение. Порой казалось, что ее теребили, чем-то поили, чьи-то теплые влажные пальцы отняли последнюю надежду – крохотный мизерикорд. Словно тряпичную куклу, оторвали от пола, она даже заплакала, ударила, но не противилась, когда резко прижали себе и удерживали. Она помнила, как сжимается в жесткую тонкую полоску рот Герардо, как дергается уголок его рта. Как левая рука его сжимается в кулак. Как взгляд его стекленеет, когда она отворачивается от него. Изучила его лица, впалость его щек. Она слишком хорошо знала это лицо. Как сюда попал из темницы…. и что делает ? А впрочем, так ли важно ? Теперь она находилась в этакой странной смеси напряжения и легкости, будто хлебнула крепкого вина. Это напряжение ощущалось везде: в грохоте, в воздухе и на пылающих устах. Не вымолвила ни слова, просто взглянула на него. Без суровости. Без капли суровости. Наоборот, с блеском умоляющим об откровенности. После всего, что произошло. Прошу. Мессер выглядел растрепанным, одежды его пропитались чем-то багряным и вязким, о чем лучше не вспоминать, однако по всему выходило, что только что выдержал страшный бой. Ее ладонь мягко, так мягко, будто пробуя, прижалась к его скуле, персты легонько коснулись виска. Он прикрыл глаза под ее жгучим прикосновением. Они словно разделяли боль друг друга. Его собственная рука нашла ту, что обхватила его щеку, и стиснула ее, обернулась вокруг, не желая отпускать — никогда больше не отпускать. Никому не было видно за стенами ниши, но если бы это кто-нибудь увидел, скандал разгорелся бы с такой силой, что в этом костре испепелилась бы дотла вся Флоренция. Если бы кто-нибудь только увидел их руки. Герардо и Франческа Донати… тайные влюбленные. Комментарии: 1) В Средние века в отсутствии по каким-либо причинам мужчин семьи благородным дамам приходилось защищать свой замок и владения. Ярким примером является графиня Катарина Сфорца-Риарио, прозванная «Львица Романьи» (1463-1509 гг.) Ее муж, Джироламо Риарио погиб в 1488 г. во время мятежа на глазах у жены, и заговорщики выбросили его обнаженное мёртвое тело из окна замка Форли. Все дома Джироламо были разграблены, а Катарина с детьми арестована. Дети Катерины также были в руках заговорщиков, но крепость Форли не сдавалась, Катарина смогла убедить убийц мужа позволить ей войти в крепость, чтобы заставить открыть ворота. Но когда Катарина оказалась в крепости, то стала угрожать заговорщикам и уверять, что никогда не сдаст крепость. В конечном итоге заговорщикам пришлось бежать, причем детей графини они оставили рядом с крепостью. Вскоре убийцы мужа были подвергнуты расправе: на несколько мгновений они были повешены на том же окне (откуда выбросили покойного супруга Катарины), затем веревки перерезали, и собравшаяся внизу толпа разорвала их на части. 2) Мизерикорд, также называемый кинжал милосердия (фр. misericorde — «милосердие, пощада») — кинжал с узким трёхгранным либо ромбовидным сечением клинка для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов. Использовался для добивания поверженного противника, иными словами — для быстрого избавления его от смертных мук и агонии, либо для убийства противника или коня противника, бесполезного с точки зрения выкупа