Una volta a Firenze

Холодный дождь превратил дороги на улицах Флоренции в отвратительное зловонное месиво. Из дому не выйти, не запачкав туфель и одежды. Даже если удавалось обойти или перепрыгнуть лужи, все равно было не избежать брызг из-под колес. В богатых домах ставни держали открытыми, чтобы впустить дневной свет, но вместе со светом в комнаты проникали миазмы города — смесь затхлости, сырости и мокроты. Закутавшись в теплую накидку, Корсо сидел перед жаровней и читал свернувшийся в трубочку документ, с которого свисали печати на тесемках. Он выгнулся, подняв лицо к низкому сводчатому потолку, как если бы приходилось думать о чем-то слишком серьезном для его возраста. У юноши все еще шумело в голове, когда, развернувшись к оконцу, краем глаза заметил, как от ворот пробирается некто, под чужой личиной, пряча лицо под капюшоном, ведущий в поводу взмыленного коня. И конь, и всадник были с ног до головы обляпаны грязью, однако Донати вмиг узнал его. Джано делла Белла, недавно введенный в Сеньорию! Он дождался пришельца, с виду спокойный, хотя привычка натягивать и опускать ворот оплечья свидетельствовала о его нервозности. Худощавый как оглобля, делла Белла отделался вежливым приветствием, но свою абсолютно лысую голову не склонил, смотрел как будто с некоторой усмешкой. Или так казалось из-за того, что уголок его губ оттягивал в сторону белесый шрам. — Благодарю, что приняли меня сегодня, мессер. Корсо было плевать на самомнение гостя. О своем посетителе он знал (или помнил?), что за все время городских войн тот никого открыто не поддерживал, но и никому и не вредил. Должно быть, он очень неглупый человек, если умудрялся так скоро налаживать отношения со вчерашними соперниками. Однако сейчас, когда разглядывал Джано, тот показался ему каким-то недоделанным природой. Вот смотрит на него, пряча от сырости руки под плащ, но не спешил начинать разговор, а лишь молча прогуливался вдоль больших арочных окон зала и на фоне вливавшегося в них света походил на темную тень. Толстые стены поглощали все звуки, только в очаге на сырых поленьях шипели пузырьки влаги. Корсо даже бы рассмеялся, какова, однако, шутка Судьбы – называться при такой роже «Красавчиком», не перебивал, а слушал, многое признавая полезным и даже справедливым. Чистейшая правда, их Республика устала от произвола. Торговцы и ремесленники, свободные арендаторы и подневольные вилланы в деревнях были бы рады окончанию смуты. И их действительно не интересовало, кто из сильных мира сего станет Первым гражданином и чем закончится резня богатейших фамилий. Но если кому-то удастся приобщить к этой войне большинство населения, то люди скорее пойдут за ним, он сможет влить свежую силу в обескровленные за годы смут ряды. Если этот кто-то приблизит пополанов к себе и станет для них своим — тогда и они будут биться за него. — Я думал об этом… — произнес молодой наследник и, подойдя к камину, посмотрел на огонь. Он натянул на пол-лица оплечье, отвернулся, чтобы делла Белла не заметил, как он напряжен, а щеки напряженно подрагивали. Ибо сейчас ему надлежало сказать о самом главном. Корсо сызмальства был приучен слушать разговоры о политике — пропадая до самой ночи, батюшка ни минуты не мог остановиться даже в родных стенах — и словно в противоречие до шести лет он не разговаривал, и родители сокрушались, что с отпрыском не все в порядке, хотя и уверяли: мальчик все понимает и просто не желает говорить. Похоже, так и было, ибо в шесть лет он вдруг заговорил, причем сразу так правильно и связно, что все только диву давались. Но его нрав остался при нем. Его боялись собственные слуги, а няньки постоянно менялись, не желая ходить за столь непослушным ребенком. Когда же подрос и пришло время отдать его на попечение мужчин, стоило немалого труда найти ему подходящих учителей. Однако Донати-Младший оказался неожиданно способным учеником и с охотой погрузился в изучение всех рыцарских искусств — военное дело, верховую езду, шахматы, чтение и письмо. Другое дело, что он не выносил наставлений и не желал терпеть наказаний, стараясь сам выбирать себе учителей и решать, у кого чему учиться. До этих пор лучшим из учителей был его отец — сначала преподал урок ни на что не надеяться и не ждать милостей, а позже учил его интриговать, давать оценку ситуации. Он мало изменился за эти годы: то же чело со скрытыми страстями, тот же пронизывающий взгляд. Но недавние события ясно показали, что Герардо, вечный смутьян и змей с холодной кожей, чью скупую торжествующую поулыбку на устах ненавидели враги — и не только враги, Корсо ненавидел больше всех! — человек, твердой рукой убивавший всякого на своем пути, строивший козни императору, ослабел и его слабость становится опасной. Да, в конечном итоге, как трюкач вытащил из рукава золото (интересно, где он нашел?), рассчитавшись с неприятелями, сам себя освободил из темницы, защитил палаццио и домочадцев, но до такого дошло впервые, и не дошло бы, если бы меньше пекся об интересах банкиров и знати, о внешних приличиях, запрещая открыто устроить бойню. Пополнив свои ряды множеством крепких деревенщин, Корсо бы вел себя безжалостно и решительно, его не решатся ослушаться, не посмеют. Порой тот, кто внушает открытый страх, приносит больше пользы, чем тот, кто искусно плетет паутину. — А что же Ваш достопочтенный родитель ? Боюсь, обсуждаемые нами идеи не вывозят у него отклика… — делла Белла прервал ход мыслей, пытаясь налить себе чужого вина из пустого кувшина. — Он…примет святой постриг в каком-нибудь монастыре… — юноша несколько раз глубоко вздохнул, подавляя гнев, но не сумел избавиться от ощущения кома в горле и так тяжело задышал, что по его нагрудной цепи заскользили блики. Он опять затеребил свой капюшон, потом вдруг стремительно встал и отошел в дальний угол, где и застыл, от всех отвернувшись. Когда он вновь заговорил, голос его звучал хрипло: — Постриг — величайшее благо, честь и радость для любого христианина. Неизвестно кого старался больше убедить, произнося эти торжественные слова, наверное больше себя, ведь отлично понимал, что являлся прямым продолжением Герардо, его плотью, что в их жилах текла она кровь, и упрямство тоже одно на двоих. В душе надеялся, так как часто слышал, что при строгой аскезе, практически на одной воде, через неделю-другую в каменном мешке попадающие в монастырь скорее смирялись с неизбежным. Ибо страшно представить, если отец не смирится… Посетитель поглядел через плечо Корсо, на край стола, туда, где сиротливо жался испитый кубок. — Я не тороплю Вас. В молодости трудно начинать жить самому, да и жертва, которую я прошу, слишком велика… Конечно, у Вас имеются свои дела! — у Джано проскользнуло нечто ядовитое, которую он тут же стер усилием воли, придав себе прежнее благостное выражение — Однако потом, когда будете свободны, Вы обдумаете все сказанное сегодня? Вышла заминка, все молчали, не зная, чего ждать. Прошла минута, другая, а хозяин все продолжал стоять в углу, только оперся плечом на деревянную панель стены. — Вы затеяли благородное дело — спасти Флоренцию. И если бы Господь указал свою волю, Исаак восстал бы против Авраама. И я… Со временем… Да, я готов поддержать Вас! – уточнил он, поворачивая колбу больших песочных часов — не столько для того, чтобы отмерить время, сколько в попытке успокоиться. Другой его заботой являлась Франческа. Несмотря на то, что их брак оставался таким лишь по названию, это поважнее, чем просто привести в дом женщину и сказать: «Отныне ты живешь здесь». Эта девушка была совсем не то, что женщины, известные ему ранее: чопорные дамы, замученные работой и постоянными родами хозяйки небольших наделов земли или проститутки, которых присылали, когда он вошел в возраст и ему потребовалось ощутить себя мужчиной. Нет, его благоверная царапалась и кусалась так, что едва совладал с ней. По большом счету на коленях должна стоять, подол целовать — ей, дочери изменников и предателей, великую милость оказали, а ведь могли отдать на расправу солдатне. Но нет, молить она, ужасная гордячка, никогда не станет, скорее подохнет от своей желчи. На стенах яркие гобелены, плиты пола покрывали светлые меха, мебель в богатой резьбе с инкрустациями. И среди этого великолепия — недовольная, раздражительная, нервная. Корсо не удерживался от шуток про обычное настроение супружницы. Порой, наблюдая за ней, замечал, как лицо ее словно каменело, будто усилие сдержать боль заставляло цепенеть. Он знал, когда бывает у людей такое выражение. Когда тебя задели мечом или лекарь стягивает шов рваной раны и надо терпеть. Видать, так же мучилась и эта бестия. Но по возвращении из Милана он чувствовал — что-то определенно происходит. Если в первые месяцы Франческу и не заставишь нарядиться, видел только в широких темных одеждах наподобие старухи, сейчас у ворота ее котта украшена вышивкой, а покрывало стекало по спине, как блестящее серебро, красиво стянутое вокруг лба жемчужным ободком. Священники считали подобное одеяние дьявольским соблазном, вводящим в искушение. Но чем больше они громили в своих проповедях, тем с большим желанием пылали модницы. Да и дело было не столько тряпках — влюбленную молодую женщину легко угадать по походке даже со спины: плечи, бедра, поступь — все выражало лихорадку томления… Чертова шлюха! Донати откинулся в кресле, вытянувшись всем телом. Ноги его были сильные, мускулистые, пнули маленькую деревянную скамеечку. Хуже чем маленькая потаскушка его оскорбила, не возможно было унизить. Да, никогда не спали вместе, а так как обстоятельства вынуждали оставаться под общим кровом, Корсо всегда располагался в отдельной опочивальне. Ссыпая остротами, он полагал, что Она слишком зла, чтобы кого-то подпустить, потому и рычит в углу одинокой волчицей, что неспособна ощутить влечение. Своим поведением Франческа дала понять, что в нем есть есть изъян, не позволяющий взять то, что принадлежит по закону. Но кто во Флоренции мог сравниться с ним, преемником власти и первым красавцем ? Беспокойно перебирал известные имена, не находя такового. Конечно, захотелось узнать, где же находится их любовное гнездышко. А, впрочем, есть ли разница? Ведь Франческа, рано илли поздно, где-то отступится, ошибется, и ее поймают, погубят, уничтожат, казнят самой жуткой и позорной казнью, какая только может существовать. Теперь-то сошлись лоб в лоб, даже стало весело. Наконец-то открытая схватка, без всяких там приличий и этикета. Враги — так враги.Он стер каплю у рта и засмеялся сухим смехом, который перешел в хохот, громоподобный вначале, потом даже с каким-то повизгиванием. Герардо Донати проживал не одну — тысячу жизней. Он вышел из боя, надеясь на то, что непоправимое не случилось. Пробивался, прорывался, продирался через толпу, то и дело вступая в схватку. С его появлением враги, как дикие звери на лесном пожаре, ударились в панику, и мнилось, что он вязнет в океане черной патоки. А потом все-таки отыскал Франческу. Мужчина никогда не видел ее в подобном состоянии — каменная чертами, цепляющаяся за свой кинжал, будто за последнюю надежду. Ее взгляд казался совершенно безумным. Наверное, даже не заметила, что уже не одна. И когда сильная рука обвила ее запястье, несчастная даже не поверила, что спасена, лишь инстинктивно вцепилась в удерживающую ее руку. Как сквозь сон чувствовала силу, которая спасала, тащила, вытаскивая из пучины. Они стояли в сумраке, обратившись лицами друг к другу, среди разломанных витражей и осколков стекла — стройные и легкие, как два духа. И как два духа, окутанных серебристым лунным сиянием, слились в объятии. Он прижимал ее к себе, гладил по волосам, пропахшим кровью. В холодном мраке была такой теплой, живой, хрупкой. Теперь вновь стала человеком, живым существом, к которому его мучительно тянуло. Подняв девушку, точно куколку, внес в покои, устраивая на отдых. Все, теперь она совсем дома. Нигде и никогда не ощущает себя столь защищенной, как в этом кольце рук. Никогда у нее не было лучшего дома, чем этот. Людская молва, зашатавшаяся власть, загадки наследования… Им нелегко справляться со всем этим ворохом почти неразрешимых неприятностей. Но все забывается и тонет в мгновениях, подобных нынешнему. Сквозь слегка смеженные веки глядит на стену, где идет игра света и теней. Она плывет, растворяется до конца в своем счастье и просто ждет. Еще несколько мгновений, и к ним придет нечто… Будет не так светло, не так легко, быть может. Иногда «нечто» приносит боль. Но боль и сладость в этом «нечто» неразделимы. — Я позову служанок, они принесут тебе чего теплого. Мадонна покачнулась, словно почувствовав внезапную слабость. Она прямо смотрела на Герардо, и ее дивные, с тяжелыми веками глаза, всегда казавшиеся немного сонными, сейчас словно пронизывали его насквозь. — Не уходи, пожалуйста… Веления сердца подчас сильнее законов, которые придумывают люди. Да, я совершила страшную ошибку, прося нечто большее – как ты справедливо сказал, едины телом мы не сможем быть никогда, но я верю, что при нашем сотворении мы были созданы в облике друг друга и друг для друга. И…если я права, ты не оставишь меня даже во сне. Он не знал, что сказать. Она говорила правду. И сам эту правду знал. Когда зеленый мальчишка женился на глупенькой девочке, чтобы объединить семьи, кого волновало мнение девочки, что не могла, не хотела даже разделить с ним постель, что они так и не стали никогда по настоящему близки ? Впрочем, он не озаботился узнать, есть ли другие. Возможно, они были, но мало его волновали. Что же касается маленькой Чески, здесь все по-другому. Но как дать ей понять это? Он сам еще не привык к тому, что нет пределов для этой любви. Что ему интересно все. Никогда еще не было с ним подобного. А ведь еще не знал ее, как женщину. Еще даже не знал ее как женщину... И тут она сказала то, что было важным для нее безмерно.. Словно не веря самой себе, но очень надеясь на то, что он-то - поверит и поймет. Словно сухая, старая ветка, он вспыхнул от огня, зажженного чувством, ощущал, как немеет все тело, желая ее со знакомым нетерпением. Она открылась ему, и его тело отозвалось на ее слова, как прежде отзывалось на ее ласки. Однако некая подозрительная и недоверчивая часть его всплыла на поверхность и пыталась овладеть его разумом — они должны были снова научиться существовать вместе. Всего лишь существовать, потому что ничего большего всесильный Первый гражданин действительно не мог — даже прикасаться к свой невестке. Мерное дыхание Франчески говорит о том, что она уснула. Приподнялся и взглянул на нее. По-кошачьи мягкая и волнующая поза, складки легкого покрывала подчеркивают изгиб высокого бедра. Атлас! Его совсем недавно начали привозить в Европу купцы, и купленный рулон предназначался для любимицы — ткань была вишневой, под ее масть. Одежда женщины, сшитая из атласа, даже в полумраке ничего не скрывает от глаз мужчины. А если коснуться ее и ощутить под ее прохладной шелковистостью упругость теплой кожи…Но раз и навсегда уяснил, что этими плотскими желаниями вверг бы ее в бездну бесчестья. И вот все, что осталось — уткнуться лицом в кусок атласа, оставшегося от отреза, и дать волю воображению… Обида – это реакция бессилия, если человек что-то может сделать в ответ или даже противопоставить, он действует, забыв об обиде. Случившееся нападение Герардо использовал в своих целях : выступая перед Сеньорией со свойственным ему красноречием он убедил приоров издать указ, по которому все население, во благо мира естественно, обязалось сдавать оружие, сам с выражением древнего стоика отринул фамильный меч. Флоренция не Рим, где мечи обнажают по любому поводу или даже без такового, где мужчины умирают куда чаще от железа, чем от болезни или старости. Но даже во Флоренции стало неспокойно. Государственные мужи были почти рады, что их опять натолкнули на решение и согласились провести через совет – как иначе остановить распрю семей они не представляли. Указ повесили на деревянных досках близь квартала шлюх, на рынке, Золотом мосту, неподалеку и от баптистерия и новой церкви Святого Франциска. Естественно, понимал, что Черки просто так не сдадутся, но на то и был расчет. Когда их молодчики в очередной драке пинали, тузили сторонников Донати, а кое-кто вытащил острый клинок, в дом был направлен Капитан-генерал Республики со стражей для обыска. Герардо старательно демонстрировал свою отстраненность от этой неприятной истории, только посмеялся, разминая усталую шею — после неудачного падения с арабского скакуна до конца не отправился: — Но кто посмел привязать бедолаг к мечу? Охранники и вооруженные монахи образовали внутренний круг, и всякий, кто осмелился бы подойти ближе, был бы сражен взбудораженными священниками. Что там происходит, увидеть было трудно, иное дело — услышать: слухи расходились в толпе, как щелок в воде. У Черки нашли имперские монеты немецкой чеканки – ясно на аверсе можно разобрать «Rome Leх»! Хуже черного дня, когда свершилась прямая измена, и нарочно не придумаешь! — Это ведь ты… ты, фокусник или алхимик, устроил подлог ? — Франческа стала вдруг серьезна и одновременно ребячлива, но точно знает, что будет дальше. Умница вошла, плотно прикрыв дверь за собой, подошла к его столу. — Так искажаются порядок и правда… — после долгого молчания ответил Герардо. Чело казалось напряженным — возможно, из-за опущенных уголков рта и крупного орлиного носа, глубокие морщины пролегли под глазами и по костистым щекам, придавая лицу властное выражение.. — И тебе все равно, чем пахнут твои деньги. Конечно, он не был ни фокусником, ни алхимиков, иначе бы погасил свои долги без чужой помощи и последующий игры в преданного почитателя la parte eclesiastica. Увы, за все надо платить, а если нечем – Святой Престол возьмет услугами. Именно за ста тысячами флоринов и состоялось паломничество дорогой Бьянки. Мессер поднялся и поймал красавицу за пальцы. Глядела в пол, точно ученица, разочаровавшаяся в своем наставнике. — Ты боишься меня, Мадонна ? Краска вернулась на девичье лицо — теперь оно было, по крайней мере, просто бледным. Однако очи ее горели глубинным пламенем. Она словно уже готовилась, приподнявшись на цыпочках. — Нет! Никто другой, белый и пушистый, точно ягненок, не был бы Герардо Донати, и никто другой мне не нужен. Я разделю любой грех, который бы ты не совершил… Мужчина протянул ладонь, чуть коснулся ее губ, провел по нижней, дрожащей. Слегка, но ощущая сам властность призыва. Снова, и снова. Девушка не устояла. Веки опустились. Уста приоткрылись. Чтобы ее не привело сюда, к нему, но губы ее поддавались, отвечали, раскрывались. Он не держал ее, самому бы не потерять равновесие и не рухнуть на нее всей тяжестью, как хотелось. Старались не оставлять отметин друг на друге, прижимаясь, целуя, кусая, всасывая, словно вдруг им стало тесно в пределах собственной плоти и крови. Комментарии : 1) Название главы – итальянская пословица («Chi cammina diritto campa afflitto»). 2) Олигархическое устройство Флоренции в значительной мере защищало интересы нобилей и богачей, но не бедных граждан. Магнат мог безнаказанно побить или унизить бедного пополана или отнять у него его имущество. Творящиеся несправедливости привели к возникновению движения за расширение прав простого люда, зачинщиком которого стал человек знатного происхождения Джано делла Белла, пользовавшийся поддержкой народных масс. Джано делла Белла – реальный исторический персонаж, как и Корсо. 1 февраля 1292 года горожане приняли ряд законов против магнатов, обходившихся несправедливо с бедняками. Для них удваивались обычные штрафы за правонарушения, их родственники должны были нести ответственность друг за друга, а преступление считалось доказанным, если о нём публично заявляли два свидетеля. Эти положения были названы «установлениями справедливости». Корсо Донати, действительно, поддержал начинания Джано делла Белла, не представляя во что они выльются. По сохранившимся сведениям Джано ненавидел магнатов, но до поры скрывал свою ненависть. 3) Напоминаю, что гвельфы (особенно «Черные») выступали в поддержку Папы. Естественно, что Герардо искал помощи на этой стороне. 4) На самом деле в Италии в Средние века не так часто мужчин заставляли уйти в монастырь по политическим мотивам. Это больше практиковалось на Руси для опальных и в Византии. В Италии все решалось клинком в грудь.