Una volta a Firenze

Серое, как пепел, небо было затянуто тучами. Холодные черные ветры пробирали до костей, а голые ветви деревьев сгибались до земли под тяжестью насытившихся воронов. Их оперение было того же фиолетово-синего цвета, что и отбросы, которыми кормились падальщики. Один из воронов, самый крупный, расправив крылья, величаво парил над землей. Все последние месяцы Герардо, улучив свободную минуту, направлялся на свою виллу. Зачем ? Чтобы понаблюдать за боевыми конями, увидеть, как переворачиваются под плугом пласты земли и как рыбацкие лодки возвращаются домой с уловом… И чтобы побыть рядом с Ческой. Иногда они, как дети, валялись в снегу, иногда до сумерек не возвращались с охоты, а в ночи, у него в руках пылало яркое горячее пламя, своими кроваво-красными языками уже охватившее его целиком. Лишенные сомнений, раскаяний и стыда, их руки переплелись, а губы продолжали неистово ласкать друг друга. Ее тело покорно, как тень, как зеркальный двойник, следовало за ним, отзываясь на каждое движение, на каждый вздох. Он знал условия, которые должен соблюдать мужчина, чтобы быть достойным любви женщины: умение владеть своим телом на полях турниров считалось недостаточным. Поле любви требовало выносливости, терпения, сдержанности, но там царила и страсть. Он мог бы поддаться искушению и получить разрядку, но гордость, сила воли и стремление к успеху заставляли его сдерживаться. Петля вокруг Флоренции и лично Донати-Старшего начала затягиваться, но в отличие от буйных Черки, которые расплатились за все на колесе, неизвестный противник затягивал ее столь медленно и терпеливо, сколь и основательно, чтобы не спугнуть дичь раньше времени, чтобы нанесенный удар стал действительно смертельным. Кто-то умный и хорошо знающий расстановку сил в городе продумал в предстоящих действиях все, от искры, которая вспыхнула между бедняками и зажиточными купцами — многие прибыльные предприятия потеряны или сильно урезаны, торговля упала, а из-за присутствия большого числа наемников на границах стала опасной — до захвата Синьории. Этот кто-то явно претендовал на власть над теми и другими, поскольку главный пункт заговора — свержение Герардо — оставил обдумывать другим. Хитрец не желал пачкать руки кровью, к тому же это опасно, а потому себе отвел роль наблюдателя и даже придумал, как можно остаться «невиновным» даже в случае провала дела. Все верно, можно всех расставить по местам, можно даже руководить, но всегда нужно иметь объяснение своих действий на случай неудачи. — Ты скоро спать в кольчуге будешь и нас всех заставишь… — Франческа зевнула и снова напомнила кошку. — В конце концов, война еще не объявлена. Мессер сжал губы. — Я сражался в войнах! — упрямо возразил, на переносице залегла безжалостная складка. — Я знаю разницу. — И я знаю. От колеблющегося пламени свечей по стенам метались огромные уродливые тени. Когда света много и свечи стоят в разных местах комнаты, эти тени незаметны, но сейчас два подсвечника по три свечи стояли только на столе, потому тени ожили. Ее глаза больше не были затуманены. Она перевернулась и немного отодвинулась от него, свернулась на боку, подтянула колени к животу и подложила кулак под щеку. Невольно улыбнулась, в темноте не видела лица избранника, но вполне представляла, как морщит нос, он всегда так делал, если сомневался или ему что-то не нравилось. Встал, прошелся по кабинету, в задумчивости щелкая костяшками пальцев. — Большинство захватов изнутри — это просто бунты, Мадонна. А у бунта обычно две стадии, сам бунт и последствия. Бунт разрушителен и опасен, к тому же они редко удаются. Хороший заговор отличает от бунта наличие третьей стадии, вернее, первой –— тщательной подготовки, а еще планирование каждого этапа. Ни один шаг нельзя пустить на самотек. — А как это сделать? Герардо даже захлебнулся. Хорошенькая, словно игрушка, всегда себе на уме, и совершенно не исправима, не знаешь, что последует – слезы или смех. Для уважаемых матрон такое поведение непривычно и даже предосудительно, но именно и пробирало. Мужчина объяснял четко, словно давно все продумал, причем именно для Флоренции (может, так и было?): все считают, что достаточно убить правителя, а дальше народ все сделает сам, для герцогства этого, может, и хватит, но, для республик, нет. Одновременно с устранением (он не сказал, чтобы не пугать девушку, «убийством») тех, против кого заговор, нужно захватить Синьорию и устранить в ней сторонников правителя, важно сразу показать сторонникам свергнутого, что у них нет шансов на сопротивление, а колеблющимся – что поддержка его опасна. Приоров достаточно будет подержать там среди бандитов и убийц пару дней, чтобы они стали шелковыми. Немного повернулся, положил руку на талию красавицы и поцеловал ее в шею под волосами. — Это игра, но, как и все игры, подготовка к жизни… А сама жизнь — это тоже игра с суровыми правилами. — Но ты победитель! — румянец необыкновенно шел ее тонкому бледному лицу, а блестящие глаза делали еще красивей. Она оказалась у него в объятиях, и он прижал ее к себе. Угроза становилась все более реальной. Герардо быстро понял, что идет охота, и за кем, тоже понял. От любви до ненависти всего один шаг, это касается и любви флорентинцев к Донати. Внешне он оставался не просто спокойным, отменно продолжал играть свою роль, устраивая праздники, новые турниры, спектакли, просто раздачу средств бедным, помнил хороший урок: никогда не вызывай ярость толпы, тебе мало поможет ее сожаление о содеянном после того, как она тебя уничтожит. Когда-то его предок недооценил своих врагов и поплатился за это изгнанием, а потому, теперь, никогда не согласится на ссылку соперников, пойдет до конца. Он пообещал, что Судный день покажется таинственному кукловоду игрушкой, и при любой возможности исполнит свое обещание. Первый гражданин смутно догадывался, что вовсе не члены правительства придумали план действий, чаще прячутся под одеяло, словно маленькие дети, когда страшно, слишком умно для них, в его составлении не чувствовалась рука воина, человека, привыкшего бросаться с головой в огонь. К тому же автор затеи слишком легко сходился с пополанами, нет, он не спешит, укрепляет свое положение постепенно… Герардо тер подбородок, размышляя над следующим ходом, тянулся через шахматную доску, противоборствуя сам с собой. Он имел преимущество в черных фигурах, но, несмотря на это, инициативой владел со стороны белых. Сильные пальцы уже протянулись к доске, но потом рука его замерла в воздухе… губы медленно изогнулись в улыбке, и он принял другое решение, в последний миг избежав западни. Интересный гамбит, когда судьбу партии изменила пешка. Особенно, если сам дал этой пешке все возможности. Он выпрямился над столом, точно высшее существо, отрешенно наблюдающее за земными страстями, представляя фигурки реальными людьми. Серьезно подозревать не замеченного раньше ни в каких грехах Джанно делла Белла не нашлось ни повода, ни причины, однако мозг и душу протыкали маленькие иглы — так почему бы не испытать виновного, в конце концов можно потом просто извиниться. Шумные улицы не подходили для провокации, а потому старался выманить дела Белла, в тесный квартал лачуг возле францисканской церквушки — лучше места для черного дела и вообразить трудно! — будто нарочно прогуливаясь там с юным Корсо. Заслышав про аннулирование несчастливого и гнетущего молодую свободу брака, наследник словно с цепи сорвался, со своими дружками шатался по городу, наведываясь в окна с зажженной лучиной, а утром пробирался через внутренний двор и вверх по лестнице через ступеньку. Сам Герардо обратился к ученым мужам и духовным особам, и те несколько успокоили, сославшись на тексты из Библии: «Что Бог сочетал, того да не разлучит человек», а также: «Кто разводится с женой и женится на другой — прелюбодействует; и всякий женящийся на разведенной с мужем — прелюбодействует». Так-то оно так, но ведь Папа порой все же давал разрешения на развод, а Господь расторг брак между Агарью и Авраамом и дал Моисею предписание о разводе. Почему только сейчас ? — принимался бушевать сын. — Прошло досточно времени, чтобы понять, что ваш союз бесплоден, да и живете как кошка с собакой… — Мужчина тогда отхлебнул вина, немного подержал во рту, перекатывая и словно впитывая вкус, довольно кивнул: — Хорошее вино. Тосканское, кстати! — замолчал, размышляя, достаточно уже сказал сыну или можно сказать еще. Нет, до чего он дошел, вынужден хранить тайны даже от своей семьи. С уст его просилось : «Потому что поведу Ее к венцу сам!» У его мальчика есть и способности, и мозги, но часто использует свой острый, как игла, ум, чтобы колоть и ранить, а не для того, чтобы шить, и именно из-за этого Герардо счел нужным попридержать новости. В тот вечер они c Корсо прогуливались от арки к арке, время от времени делая знак страже на другом конце улицы молчать, а еще лучше заняться разгоном пьяниц, видно, вздумавших поживиться в лавке на мосту. Журчала день от ото дня замерзающая вода в фонтане, полная луна осветила еле заметный покров, который покрывал крышу церкви, строения вокруг. Четыре галереи, отходящие от церкви, формировали стену с черепичной крышей. Они были построены в середине прошлого века, их фундаментом был створчатый монастырь с арками, где впоследствии торговцы хотели поставить свои лавочки и торговать всякой всячиной, не обращая внимания на столь мрачное соседство, но их вскоре выпроводили щепетильные к своему имуществу святые отцы. Внезапно у ног старшего Донати раздался сухой, тяжелый кашель: — Подайте, благородный сеньор, подайте Христа ради! Это был самый последний нищий, он сидел в большой деревянной чаше, держа в узловатых руках две опоры из дерева, с помощью которых продвигался по мостовой. Со лба свисали грязные волосы, единственный глаз светился некой надеждой, второй был перевязан черной тряпкой. Его одежда состояла из единственного обрезанного в очень далеком прошлом голубого плаща. В большинстве своем попечитель Флоренции считался окружающими не слишком мягким и добросердечным человеком, но проявлял откровенную жестокость лишь там, где и с кем надо было, а потому, вздохнув, нащупал монетку, подался чуть вперед, в конце концов, от тюрьмы и от сумы не зарекайся… к тому же, скоро Рождество, за многие годы счастливое для него. В слабом свете факела, поддерживаемого Корсо, на мгновение блеснуло лезвие кинжала, и нищий с самой что ни на есть солдатской выправкой мертвой хваткой зажал в тиски Герардо Донати. Мессер вывернулся, налегая всем телом на ряженого, и в ответ взорвалась сумасшедшая боль, но сейчас не имел права останавливаться. Глухо рыча сквозь намертво сцепленные зубы, стремительно обернулся — вовремя выхваченный меч одновременно принял на себя новые удары, а воздух обжигал легкие, как кипяток. Герардо Чертыхнулся, перебросил клинок в левую — почти несущественно, с какой стороны рубить, — и коротким хлестким движением вогнал острие прямо в дыру капюшона, изображавшую рот, повернул и рванул к себе. По мере того, как они двигались в смертельном танце, другие призрачные силуэты постепенно присоединялись к ним. Вначале слышались посвисты, доносившиеся из темных углов, подвалов, каналов и глубин дворов. Потом можно было видеть, как внезапно появлялись другие ложные бродяги, только на вид представляющие собой груду лохмотьев. — Отец, заклинаю тебя, сдавайся! Сдайся — и твою жизнь пощадят… — пытался втолковать ему иуда, змей, которого сам и породил. Он отмежевался от от остальных заговорщиков, будучи из породы участников, что отходят в тень и стоят там, пока все не закончится, потом выходят из тени и утверждают, что поддерживали победителей, а, может быть, правда веря, что еще пытается сохранить узы ближайшего родства. Неудавшийся родитель, он припоминал все до мелочей, с самого дня, как хвастался первенцем, вспоминал, как вместе с супругой они просиживали ночи над люлькой при его нездоровье и сколько радости доставлял им их малютка, когда начал делать первые шаги! Вспоминал, как разбитый после смерти матери, клал ему свою голову на колени, смазывая слезы, а в ответ утешал, чем мог, не хотел, чтобы они, его дети, страдали... как бранил за проказы и шалости, наставлял, сначала посмотри, а уже после прыгай в омут, учил разбираться в людях, учил быть мужчиной, владеть оружием. И ты, Брут, перечеркнул все это… — Я с тобой потом поговорю, щенок… — хрипел одной гортанью, а внутри — и чувствовал это — струилась горячая кровь, целые реки крови, заполняя все тело тяжелой, как расплавленный свинец, массой. Меч стал тяжелым, как мраморная колонна. Обманутый, преданный, растерзанный, поднимал его и вновь опускал с приглушенным стоном. Дальше. Еще дальше… Мир вокруг раскачивался и пульсировал, клонился медленно, пядь за пядью, с таким усилием, словно бы собственное тело не повиновалось ему, уста побелели, и жилы вздулись на лбу от натуги. Беспорядочно замелькали, перемежаясь, свет и тени, все силы высосал туман, а теперь он, густой и белесый, не давал вздохнуть. Но, в вышине, в разрыве белесой мглы, ему открылось бесконечное звездное небо. И последний взгляд был прикован к одинокой звезде, сияющей на черном бархате тьмы. Она была так далека — недосягаемая и неописуемо прекрасная, почти как Франческа. Звезда удалялась, уплывала во мрак, становилась все меньше, и вот — окончательно погасла… Минувшая ночь оказалась самым жутким что довелось испытать Корсо. Где-то очень глубоко не переставал надеяться на благополучное для всех завершение начатого дела — когда обговаривая нападение, у него дергался глаз, самопроизвольно сжимались пальцы, бедолага крутил пуговицу так яростно, что та отвалилась… со всей горячностью юноша настаивал, чтобы батюшка был схвачен живым, целым его правда никто не обещался вернуть домой, но вот оставить прикованным к кровати, так чтобы не то до возращения утраченной власти, до нужника дойти не мог, на таких условиях они ударили по рукам. Недовольство со стороны молодого поколения являлось страстным желанием внимания. Он изголодался по нему, а получал только какие-то крохи – деньги и туманные обещания, так и превратился в существо, которое взбрыкивает, внезапно наносит удары и творит зло, пытаясь обратить на себя внимание.Теперь же оказалось, что его держали в неведении, как пса спускали с поводка, в чью долю входило только загнать лисицу к охотникам, а Герардо не такой дурак, какой скажет «аминь», когда его бесчестят и изгоняют, пал, защищая свои идеалы. — Нет! Посмотри на меня…ну пожалуйста! — бросился коленями на снег, силясь удержать теряющего равновесие отца, ощущая, какой тот тяжелый и холодный. И неподвижный. В лихорадочном состоянии представлял себе, что если он заткнет раны нашедшимися грязными лоскутами, если не даст ходу крови, густыми темными каплями сбегающей по одежде, то отец мгновенно излечится. Но несмотря на это детское, упрямое отрицание Корсо чувствовал, как жизнь вытекает, словно вода из разбитого кувшина, и это было непереносимо страшно — так страшно, что хотелось кричать, вопить, отчаянно и дико вырываться из неумолимо сжимающихся объятий костлявой старухи. Очень осторожно провел тыльной стороной кисти по впалой, твердой скуле, заправив волнистую прядь за ухо. Неизвестно, успел ли разобрать это извиняющееся касание Герардо: хрип стихал, кровотечение прекратилось, щеки окрасились восковой желтой бледностью. Юнец кусал губы, давясь рыданием, но слезы все текли и текли, а он покачивался, будто от непосильной ноши, и, казалось, баюкал своего отца, и даже не пошевелился, когда мимо него кто-то прошел в темноте. Это были наемники дела Беллы которые, рыская в потемках, ворчали, что зря не захватили с собой огня. Предложение их отдавало безумством только на первый взгляд — поднималось зимнее солнце, оставались считанные часы до того, как забурлит Флоренция, а между бывшими заговорщиками не было согласия, подходящие объяснения найти становилось затруднительно — в таких условиях, действительно, самым практичным оставалось отвезти преставившегося в лес, известно, что дороги кишат разбойниками, а после, торжественно в присутствии многих свидетелей обрести тело. От Донати, уже не наследника, но следующего мессера, шарахались встречные. Охрана осталась где-то там при церкви или возле, либо потащилась в обозначенный лес, потому, шатаясь, хватаясь за стены и оставляя по пути страшные следы, он плелся к фамильному палаццо один. Слуги, ужаснувшись виду, в каком появился хозяин, отвели его в комнату, принесли воды, позвали лекаря. Комментарии : 1) Название главы – итальянская пословица, в оригинале «Quando il gioco è finito, il Re e la pedina ritornano nella stessa scatola». 2) Примерно с 1290-х г. главой клана Донати, действительно, становится Корсо: любящий силу, честолюбец, интриган, неистовый соперник семьи Черки. Знаменитый Данте ненавидел его всей душой, поскольку считал именно но его ответственным за все междоусобные гражданские распри, которые как пожары полыхали во Флоренции. "Рыцарь, похожий на римлянина Каталину, но более жестокий, чем он, родом знатный, собою красивый, неотразимый оратор, он обладал прекрасными манерами, тонким умом и душой, всегда готовой на злодейство" – такое описание мне удалось найти. 3) Бесспорно, что флорентийский народ возмущали нобили, укрепившиеся в своих башнях, не скрывавшие пренебрежения к плебеям и не брезгавшие рукоприкладством: нередки были случаи побоев и увечий, нанесенных магнатами пополанам. Поднять против магнатов, выставлявших напоказ свое богатство, пополанов среднего достатка и жестоко эксплуатируемый тощий народ было делом нетрудным, о чем мы говорили в этой главе Если все же искать корни происшедших перемен, то, по-видимому, они уходят в стремление группы людей вокруг Джанно убрать с пути не только вечно угрожавших спокойствию города магнатов, происходящих от древних феодалов, но также ограничить влияние чересчур разбогатевших домов и облегчить выдвижение на первые места банкиров и торговцев более позднего происхождения, как, например, Альберти, Строцци и Медичи.