Una volta a Firenze

Обернув плечи шерстяным одеялом, как плащом, Франческа мерила шагами маленькую комнатку в тщетной попытке согреться. В какой-то момент у нее возникла мысль разодрать тюфяк в клочья и поджечь их крошечной лампадкой, служившей ей скудным источником света. Но приводить в исполнение свою задумку она не стала, понимая, что набивка из соломы быстро сгорит. Она выдержит, поклялась себе девушка. Поместье пришлось покинуть неожиданно среди зимы. Сырая погода была слишком теплой для снега, но достаточно холодной для пронизывающих дождей. Дни стояли короткие, поздние рассветы перетекали в ранние сумерки. Красавица читала письмо, стоя у открытого окна. Воздух был спокоен и недвижим, и с трудом верилось в правдивость изложенных в послании зловещих новостей. Семья испытывала на своем веку и громкие победы, когда пирующие наслаждались вкусной пищей, крепким вином, разлитым по кубкам тирского стекла, и невероятные поражения, что горели в сердце даже на смертном одре, но никогда еще мужчины Донати не уходили не оплаканными, не пропадали бесследно. Несчастная медленно осела в кресло. И как после этого не злословить мужское вероломство ? Хитрец Герардо ничего не творил сгоряча, беря за правило, если ты собираешься сделать то, что собираешься, тогда ты должен быть очень, очень уверен в своих силах и все спланировать предельно точно. Но ведь он знал ее, знал, насколько она безрассудна и безоглядна. Он мог поберечь ее, упредить о своем отъезде… Но было и другое. Сколько раз даже неся бремя покаяния, она предавалась мечтам о роковой и полной блаженства ночи! Словно впав в безумие, никак не могла насытиться взглядом человека, управляющего всем и вся в городе. Взглядом человека, который крепко будет сжимать мир в своем кулаке, пока костлявая не разожмет его пальцы. Что за греховный сосуд наша плоть, если даже на пороге разоблачения не может забыть тех утех, что были ей дарованы? Корсо обращался к ней «Моя дорогая супруга», вызывал к себе во Флоренцию и она с трудом подавила раздражение, пробегая описание, как паршивец страдает от непомерной тревоги, обиды и скорби. Она хотела провести Рождество на старой виле, но обстоятельства заставили ее вернуться в приличествующее общество, где дух страсти и предательства, вожделения и кровопролития был особенно ощутим. Приближаясь к центру увидела, как благоверный садится на иноходца – с плотно сжатыми губами и жестким взглядом. Потом он, правда, улыбнулся на публику — грозной, яростной улыбкой — и швырнул в стайку детей непомерно большую горсть серебряных монет, словно говоря: эта щедрость для меня ничто, мои богатства неисчислимы. На самом деле он черпал деньги из сундуков отца. Сама Франческа наблюдала за этим представлением со сложенными на груди руками и циничной усмешкой на устах. Они пересекли площадь, где была устроена длинная виселица. На жерди раскачивалось четыре тела со связанными за спиной руками, головы неприятно свернуты набок, к самым плечам. В одном бедолаге с высунутым языком и разъеденными птицами глазами узнала Джакомо Росси, чей отец блистал на собраниях партии «Черных», а сам он не менее уверенно чувствовал себя на балах, даваемых знатью в палаццо. Росси были сторонниками и людьми, близкими к верхушке гвельфов и прежде сокрушить их было нельзя: их не дали бы их в обиду, каким бы беспринципным враги не считали Первого гражданина. У девушки скрутило живот и к горлу подступила тошнота. Значит, вот на что способен Корсо — на предательство. Слуга провел Франческу в приготовленные для нее покои. Жаровни уже горели, но они еще не изгнали холода из каменных стен и полов, а по лестничным пролетам башни гуляли сквозняки. Она обошла дом, трогая то одну, то другую вещь в рабочем кабинете мессера: спинку кресла, украшенную резьбой с орлиным мотивом, шкатулку из слоновой кости с пергаментными свитками, маленький рожок и серебряную вазочку с гусиными перьями и стилями. Остановилась рядом с его накидкой, подбитой беличьим мехом. К плечу пристал один-единственный волосок. Подняла ткань и прижала к лицу, глубоко вдыхая аромат. Возвращение сюда было как давно слышанная песня: кажется, что помнишь мотив, но напеть не получается — нутро болело от укола осколком былой любви к мужчине, еще один кусок разбитого хрусталя с острыми, как лезвие клинка, краями. Как ей еще удавалось держаться? Как сквозь сон всплывали слова тетки, брошенные с плевком в нерадивую племянницу, когда та, отказавшись быть пешкой в чужих играх, заявила, что в ней куда больше от Донати, чем от родных по крови Уберти, которых толком и не помнила: «Моя жизнь была разбита вдребезги. У тебя же еще все впереди». Вот оно, что давало ей силы — надежда. На что? Ведь даже единственный, который оберегал и поддерживал — Герардо – оставил ее. В такие минуты она ненавидела его, считала его повинным во всех своих бедах. Поднимаясь, боковым зрением отметила изменения, стена выглядела голой, витраж с его ажурной свинцовой оправой аккуратно разобрали, завернули в тряпицы и бережно уложили в ящик. Ветер свистел в пустой раме, теперь затянутой вощеным полотном. Бьянка, вышедшая встречать молодых супругов, была очень подавлена, сторонилась всех, а на вопросы отвечала односложно — дворня шепталась, что всегда собранная и подчас суровая женщина не вставала с постели несколько дней. Что до старшего сына и наследника, то он никогда не умел скорбеть. Окружающие ни разу не видели, чтобы он по-настоящему о чем-то или о ком-то горевал. Казалось, все тягостные чувства сливал в глубокий колодец внутри своей души, и чем сильнее чувство, тем глубже копал, и однажды высокий отвал обрушится на него, и он утонет во мраке одиночества. Сейчас за вечерней трапезой произнес слово «грущу», однако оно взято с поверхности. В Италии шаткое равновесие, любое дуновение ветерка способно качнуть чаши весов в какую-то сторону. С балкона своей спальни Франческа наблюдала, как сжимается кольцо их недругов, нависла тягостная атмосфера, как серая туча перед снегопадом. Все время в городе происходили какие-то стычки и конфликты, чернь не только шумела и плевалась ядом, но и даже осмеливалась напасть на модно одетых молодых мужчин из богатых и состоятельных фамилий. Корсо в ответ нещадно карал и тех и других. Распотрошенные трупы воняли на солнцепеке. Рыночная площадь превратилась в склеп, псы ночью рыскали по улицам, принюхивались к запаху крови, дрались и убивали друг друга. Девушка качала головой: народ готов пойти за тем, кто сумеет повести за собой, неважно куда, главное – повести. Прежде благодетелю достаточно просто показаться, и вы бы услышали «Виват!» даже от тех, кто против. Флоренция всегда находила соломоново решение, потому и процветала. А сейчас без охраны ночью на улицу выйти страшно. Стражник неуверенно потупился, потом кашлянул и открыл для госпожи дверь. Дождь так и не перестал, пламя свечей трепетало в струях ледяных сквозняков. Две свечи в конце концов погасли, и запах гари ударил ей в нос. Донати-Младший, которому вручали судьбу немалого государства и просили стать следующим Отцом Отечества, стоял, сжимая в руке какое-то письмо. Он обернулся, как только жена вошла и твердо закрыла за собой дверь. Ческа заметила перевернутый стул, сорванное с кровати покрывало. По стене стекало вино, на полу валялась помятая серебряная чаша. — Полагаю, ты явилась позлорадствовать? И сказать, что у меня всегда так выходит? — буркнул он. — Какая от этого польза? – ответила она. Ее мутило от страха, но возможность кинуть ему в лицо обвинения дарила злую радость.— Что сделано, то сделано, нам надо заниматься последствиями. Скажи мне правду, ты не можешь или не хочешь остановить воинствующих крестьян ? Он метнул в нее полный ненависти взгляд: — А ты поверишь, если я буду утверждать, что нет? Это ты, дорогая, у нас подстрекаешь вечно против меня. Но меня им не одолеть, и в конце концов заблудшие овцы вернутся в загон! — как бы в подтверждение своих слов показал ей стиснутый кулак. Все те же доводы и обвинения, все те же заблуждения. — В загон? Они не овцы, а львы, посади их в какую угодно клетку, но их время настанет… — проговорила она с насмешливой улыбкой.— Ты выглядишь настоящим принцем до кончиков ногтей, отрицать этого не буду. Но красивая одежда, быстроногие кони и придворные любезности не дадут тебе могущества. Могущество идет изнутри, и тебе предстоит еще многому научиться, хотя тебе и кажется, что ты уже все знаешь. Стоит ли удивляться тому, что твой отец сомневается в твоей способности самостоятельно править? В одном его мизинце больше силы, чем во всем твоем теле. По его шее поползла вверх краска гнева, пятнами выступила на челе. Одни темные глаза прямо смотрели в другие. Вторая половинка не лгала, молодой человек это понял и лишь коротко кивнул, не найдя ответных слов. — У тебя злой язык… — Корсо вцепился себе в волосы. Голос его был груб, как будто в горло насыпали песка. — Завтра состоится прощание с батюшкой, а ты плетешь интриги и затеваешь что-то за моей спиной, используешь добытые сведения как острый нож, чтобы отворить мне вены и выпустить всю кровь. — Завтра… Уже ? Пустота в груди росла, она не могла дышать, отчаянно зажмурилась, ее захлестнуло нестерпимое чувство опустошения и безысходности, потому что муж высасывал из нее жизнь новостями. Нет тюрьмы страшнее, чем тюрьма разума. Ее самое тяжелое испытание только начиналось. Естественно, раз по их дому толпами бродили ученые церковники, нахохленные и коротко переговаривающиеся между собой, Франческа сознавала, что Донати привлек лучших законников, чтобы они помогли ему выбраться из трудного положения. В их Республике мужчина считается взрослым лет с двадцати пяти, а до того юноша, находящийся под властью и опекой родителя. Пусть даже месяц за месяцем принимали соболезнования граждан Флоренции и послов, это не давало право законно принять все имущество и бразды правления, и вот с позволения епископа в затянувшейся неопределенности будет поставлена точка. Процессия медленно двигалась по тихим, хотя и переполненным улицам. Волна из скорбящих будет течь всю ночь, как воды Арно, оставляя на мраморном полу крошево из бумажек, еды и раздавленных цветов. Вся в черном, в длинной, ниспадающей прямыми складками до полу траурной вуали, Франческа стояла в изголовье пустого саркофага, одинокая и хрупкая. По счастью ее оставили одну, ибо Корсо утонул в бесконечных хлопотах, желая устроить так, чтобы заупокойная служба была как можно более пышной, а младшие дети, оставшись сиротами, куда больше нуждались в утешении родни. Все, на что была способна сама, прижать к себе бедняжку Джулио, как-то неловко погладить его по волосам. Он повернулся к ней с тихим стоном и уткнулся лицом в шею. Мальчик был еще слишком юн, чтобы понять, для чего братец устроил весь этот спектакль. Некоторое время еще различала пение священников. Ветер доносил слова «De profundis»… Все отвернулись от нее — даже небеса. Когда это произошло? Она уже не могла вспомнить. Ведь были же в ее жизни радость, пение, смех. Но уже давно ей стало казаться, что она провалилась в бездну. Она боролась, она противилась своему падению. И вот она оказалась на самом дне. И теперь ей надо научиться существовать в этом аду. Признаться, девушка продолжала злиться на Герардо, ругалась и осыпала проклятиями, вспоминая его редкий смех, его силу, его нежность, не могла заставить себя относиться иначе, чем к живому. И даже сейчас, когда, казалось бы все кончено, а ее ладони в перчатках скользили по гробовой доске, она словно чувствовала кожей его кожу, ощущала тяжесть его тела, ловила ртом его поцелуи. Комментарии : 1) Название главы – итальянская пословица в переводе. Dai nemici mi guardo io, dagli amici mi guardi Iddio. 2) Исторически действительно во Флоренции молодой человек становился самостоятельным в возрасте 25 лет. До этой поры он находился под властью отца, в дом отца сын приводит свою молодую жену, именно отец, оставляя завещание, и после смерти распоряжается семейным достоянием. Именно отец определяет будущее дочерей, наделяет их приданым, выдает замуж или отправляет в монастырь. Наконец, только отец решает вопрос о кровной мести. Естественно, Корсо приходится досрочно освободиться от родительской опеки, но при этом едва не попадает в иную ловушку. На помощь приходит другой флорентийский закон – если пропавший без вести в установленный срок не объявится, его объявляют умершим. 3) Относительно похоронной процессии: попытки ограничить расходы на нее в законодательном порядке были тщетны. Как и свадьба,похороны давали возможность продемонстрировать влияние и экономические возможности клана, на их организацию иногда тратили целое состояние: в 1353 году семья Аччайюоли израсходовали на похороны сына рекордные 5000 золотых флоринов! При этом даже проводы покойника могли дать повод для продолжения вендетты; вот почему городские власти специальным распоряжением запретили участвовать в похоронной церемонии некоему знатному человеку, враждебно настроенному по отношению к семье усопшего. Место захоронения зависело от социального положения покойного: коммунальное кладбище (camposanto) для бедных, фамильный склеп для богатых. Однако сначала знать, а затем и крупное пополанство завели обычай хоронить умерших в фасадах и стенах церквей (например, в храмах Санта-Мария Новелла и Санта Кроче).