Una volta a Firenze

Монахи собрались в большом зале аббатства для обсуждения насущных дел. Обычно подобные заседания проходили благопристойно и с полагающейся велеречивостью — настоятель Ремигий из Монтериджиони следил, чтобы вверенные ему братья вели себя в соответствии со своим достойным положением. Однако в тот день собрание прошло несколько сумбурно: во-первых, обсуждались новые слоки Папы и императора, бывшие у всех на устах. Еще предстояло обсудить недостойное поведение одного из собратьев, уже вторично уличенного в греховных наклонностях, и этот вопрос надо было решить безотлагательно, так как здесь старались не выносить скандалы за пределы обители. Злодей умудрился пристать к юноше из свиты самого епископа, а тот успел пожаловаться своему патрону, и епископ прислал гневное послание. Все эти вопросы требовали немедленного рассмотрения, поэтому у аббата голова шла кругом и он даже не очень усмирял расшумевшуюся паству. Была и еще одна задача, какую пастырю душ христианских следовало бы решить однозначно, но он пока медлил. Дело в том, что ныне на их попечении пребывал находящийся в бессознательном состоянии тяжело раненый. Его привезли добрые крестьяне, сказав, что сделали что смогли, но все равно мало надежд, что бедолага выживет, так лучше, если испустит дух в освященной земле, чем просто закопают в яму на дороге. Размышляя об этом, настоятель поглядел туда, где сидел лекарь Доменико. Прекрасный знаток врачевания, этот брат был обычно общительным и везде совал свой нос. Поэтому и озадачивало, что сегодня этот коренастый, крепенький возмутитель общественного спокойствия ведет себя слишком тихо. Правда, когда перешли к наказанию содомита, все покорно склонились над проповедью — смущает и огорчает-де, появляются такие вот грешники, но также важно не выносить позор на люди. Поэтому согрешивший должен покаяться и снести наказание: порку кнутом, шестимесячный строгий пост и тяжелейшие работы на один год. Закончив дела, отец Ремигий сделал знак сведующему в лекарском искусстве приблизиться, а сам остался на своем месте, на возвышении. Ему, возведенному в сан не столько за небесные заслуги, сколько за умение трезво и старательно вести дела провинции, было немногим более тридцати лет, поэтому он считал, что недостаточно солиден для занимаемого поста. Чтобы придать себе внешней значимости, степенной суровости, он носил длинную бороду, а волосы коротко подстригал в кружок. — Случилось что-то важное? И, как полагаю, это касается вверенного нашим заботам несчастного? Итак, он умирает? — Нет, святой отец. Признаться, когда его только принесли, я подумал, что мы вскоре прочитаем над ним заупокойную молитву, однако сегодня утром он пришел в себя. — Славься Мария! — Ремигий перекрестился. — Теперь он пойдет на поправку? — Не стал бы пока утверждать. Его раны сильно кровоточат, но я правильно наложил повязку, предварительно обработав рану отваром корней лапчатки, очищающей кровь. — Без подробностей, брат… — скривился духовный наставник, уже не раз укорявший в многословии. — Я понимаю, что Вы в этом хорошо разбираетесь, но мне надо знать только конечный результат. Действительно, куда больше разнообразных отваров, интересовало другое: судя по всему, их гость не помнит, кто он, и понятия не имеет, что с ним случилось. Он впал в беспамятство с первых же дней недуга, но поначалу ещё изредка выходил из забытья и всё искал кого-то. Господу ведомо, что думал страдалец в такие минуты; но Господь о том никому не расскажет. Один лишь раз, когда его переносили, пришёл в чувство настолько, чтобы ответить на вопросы тормошащих его монахов – за кого молиться, если вдруг отойдет ? «Франческо…» — проговорил несчастный и снова впал в забытье. В предутренние часы, когда дух особенно слаб, он вообще стихал, высохшие, восковой бледности кисти были поразительно неподвижными и даже как будто не гнулись, однако чело его не было спокойно, не было умиротворено так, так надлежит отошедшему от мирских забот. Через несколько дней лекарь отметил, что, несмотря на надсадное, хриплое дыхание, может глотать, и для поддержания его сил несколько раз на дню поил его молоком. Постепенно стало казаться, что запрокинутое к потолку лицо уже не кажется таким бледным, а дыхание становится спокойнее. Ухаживая за едва не преставившимся, монахи разглядели, что у того хоть и худощавое, но сильное и мускулистое тело. Змеей по руке спускавшиеся жилы и морщинки вокруг глаз выдавали, что юность этого человека давно уже миновала. На плечах, ребрах и боках были видны светлые полоски старых шрамов. Кем бы он ни был, похоже, вел вел бурную жизнь отнюдь не смиренного пастушка. — Кто я? — хрипло спросил он у своего спасителя, прикусив губу в смутной тревоге. Брат Доменико задумчиво поскреб подбородок. Потом назвал бедняге его имя, и тот как будто приободрился. Все сказанное вызывало больше любопытства, нежели волнений. Точно жаждущая влаги почва, с жадностью впитывал все, что было ново для него. Все это сообщили настоятелю, и тот не знал, что и предполагать, слышал, что память может либо вернуться сразу, либо возвращаться частично. Во втором случае воспоминания возникают начиная с самых давних, а вот последние события могут так никогда и не восстановиться. К тому же решительно нельзя было понять, откуда взялся и куда направлялся болезненный и где получил ранение – дорога от монастыря уходила в равной степени на Сиену и Флоренцию. Хворающий ничего не ответил по этому поводу, лишь пожимал плечами. Все может быть. И все же мысли названного Франческо были до странности путаные. Наедине с собой он лежал, глядя в низкий сводчатый потолок, и слегка хмурился. Его пугала необычная пустота. За последние недели он все больше пребывал в бесчувствии, а если и выходил из него, то ощущал столь сильную головную боль, что малейшее мысленное усилие давалось с трудом. Порой он слышал над собой голоса, но смысл сказанного до него не доходил, слова, превращаясь в гул, в такт ударам сердца поглощались пустотой, словно вода прибрежным песком. Тогда его чем-то поили и он опять проваливался в небытие с какими-то смутными, тревожащими его видениями, однако ныне с радостью отметил, что его тело, по-прежнему слабое, стало послушным. После выхода из небытия это было приятно. Тяжелые, еще негнущиеся конечности медленно подчинялись, и он почти с удовольствием ощутил чувство голода. Начиная вставать, он осмотрел сам себя, пристально изучая суровое, аскетически худое и замкнутое лицо, нескромный нос, полуприкрытые тяжелыми веками, совершенно посторонние глаза, ибо до того момента не имел представления о своей внешности. Он устало моргает, и отражение повторяет за ним. Затем, сидя на постели, водил по белесым застарелым, зажившим отметинам и не мог объяснить, что для него они значат, но казалось, что, возможно, послужат какой-то отгадкой его темного прошлого. Что он пережил? Кем был? Отчего это ощущение, что он должен вспомнить что-то важное? Но память таила от него былые события, казалось, что он и не жил до того, как очнулся в четырех каменных стенах. Даже не ведал, сколько ему лет. И, Боже правый, собственное имя ему назвали чужие люди! Как правило, истина рождается от первого впечатления, поэтому для него истиной становилось все, что ему сообщали: он — Франческо, и еще недавно умирал от потери крови. Все остальное воспринималось им из настоящего. А настоящим стало пробуждение среди храмовников. Когда приподнял свои бинты, стягивая края ран, ощутил растерянность и смутный призрак узнавания железного запаха, его донимало тревожное беспокойство, он понимал, что так наносят удар не ради чужого кошелька, но чтобы убить…возможно и сам убивал. И это было самым тяжелым, самым изматывающим. Со временем начал приобщаться к простому монашескому существованию. Признаться, даже завидывал братии — нет, не потому, что было стыдно за свое недомогание, и не хотел отличаться от других, сильных и здоровых парней — а потому, что их вера была искренней и непримиримой, они жили в надежде, что посвятят себя благородной цели и старались стать лучшими христианами. Так, например, полностью привели в порядок окрестные дороги, причем отказались брать с них пошлину с проезжих — беспрецедентный случай. По уставу они помогали беднякам в округе и обязательно подкармливали ищущих приюта нищих. Они строили церкви, полностью оплачивая работу поденщиков, и заботились, чтобы те жили в сносных условиях. А еще опекали подкидышей, поэтому бедные женщины довольно часто оставляли у ворот своих нежеланных детей. В его цветовой палитре кроме белого и черного было еще много серого, откуда-то твердо знал, что все города Италии кипят, точно горшок, накрытый крышкой, везде в окнах и на городских стенах висят непокорные, попробовавшие восстать, ну либо их неудачники-правители, а Папы воспитывают своих бастардов. Как и иные, шел с утра в часовню и молился, и если о своей прошлой жизни он так и не вспомнил, то молитвы и псалмы возникли в сознании моментально. Уже легче, ядовито усмехнулся в своем бедственном положении, стало быть, что он хотя бы католик. Вообще, многие навыки и былые привычки остались при нем: его грамотность, знание языков, непроявление открытых бурных чувств, только ум и холодный расчет. Но сердце ведь не каменное, и в самых глубоких потаенных закоулках все еще теплились угли, ожидающие лишь нужной искры. Келарь был просто в восторге, когда понял, что заполучил понятливого помощника — медленно идущий к выздоровлению помогал ему со счетами, писал послания, исправлял ошибки в его документах. Отец Ремигий предпринял попытку нащупать след — при случае порасспрашивал паломников из Сиены. Действительно, там исчез походящий по возрасту некий Франческо-сапожник, будораживший округу пьяными россказнями, но там все как-то туманно, его долго не искали, ибо частенько любил пропасть денька на два, поколотив хорошенько свою благоверную…Был еще лавочник, свалившийся с крыши в прошлом году, но после у него отнялся язык. Словом это решительно было не то, что люди дурнели после болезни, хорошо известно, но вот чтобы исправлялись — увы! — Вас выдает осанка, а еще манера держаться, четко вылепленный костяк, линии которого выдают волю …— задумался брат Маттео, в прошлом выходец из состоятельной семьи в Турине. Тем не менее, несмотря на утешительное замечание, он исчез для всех смертных, более того, исчез для самого себя, словно умер… и родился заново Франческо из обители Монтериджиони. И если его убили, но, по какой-то причине Творец, сохранил его, похоже, это не сулит добра, ведь те, кто начал дело, могут еще вернуться. В любом случае, чем позже о больном станет известно, тем лучше для него. С этим согласился настоятель, дабы не принести страждущему очередное волнение и боль. Комментарии : 1) Название главы происходит от итальянского выражения «Avere sette vite come i gatti» — иметь семь (а не девять как в русском) жизней кошки. 2) Франческо — мужское имя, форма позднелатинского имени Франциск, парное к женскому — Франческа. Сокращенно мужчина – Ческо, женщина – Ческа. В равной степени было популярно в Италии как среди знати (Франческо Медичи, Франческо Сфорца, Франческо Пацци, Франческо Гонзага), так и простолюдинов. Наконец, Святой Франциск Ассизский, католический святой, учредитель названного его именем нищенствующего ордена — ордена францисканцев (1209). 3) Напоминаю, что в Средние века наибольшие знания копились в монастырях, при них создавались госпитали и больницы.