Папоротников Цвет

Дом был таким же, каким Антон запомнил его, уезжая отсюда 12 лет назад. Разве что казался чуть меньше и чуть светлее. В общем, он конечно понимал, что за такое время дом не мог просто законсервироваться и встречать его нетронутым, хотя бы потому, что его родители приезжали сюда каждый год и непременно меняли что-то. Пусть незначительное, но за 12 лет накопилось достаточно. Например, шторы. Они были новые, отглаженные, атласные густого шоколадного цвета, а за ними прятался новенький кремовый тюль. Очевидно, что они были куплены и привезены сюда годом раньше, и еще не успели пропахнуть деревенским домом, но память почему-то все равно подсказывала, что маленьким он прятался именно за этими шторами и смотрел в окно, сквозь этот молодой фикус на ярко-розовые свечки каких-то неизвестных цветов, которые сейчас усыпали участок. Дом у Антона был не чета дому Арсения. Кирпичный, двухэтажный, с мансардой и крыльцом – его отстроил отец для своей мамы, которой на старости лет уже нельзя было жить в неотапливаемом доме без водоснабжения и газовой колонки. Но так как бабушка была упертая и в город ехать наотрез отказалась, Андрей решил, что раз его матушка не едет в город, то город приедет к ней, и обеспечил ее всеми необходимыми для жизни условиями. Даже какие-то тревожные кнопки поставил. Одну охранную, в случае разбитого окна или взломанной двери, одну – пожарную и одну какую-то странную, назначения которой для Антона было непонятно и по сей день. Папа говорил, что она была нужна для вызова скорой или еще чего-то похожего, но как она работала было совсем непонятно. Так уж вышло, что Антон родился как раз тогда, когда постройка нового дома была закончена, так что свои первые годы жизни, лет до трех, он провел именно здесь. Для маленького Антона, уже позже, была поставлена детская площадка с рукоходом, турниками и качелями, куплен бассейн и спортивный батут. Поэтому, деревня, как и обещал отец, стала кусочком городского шика для бабушки и райским оазисом для Шастуна. После трехлетия, когда Тоше пора было идти в детский сад, а маме – на работу, они переехали в город. Но каждое лето возвращались сюда - дышать свежим воздухом и проводить время с горячо любимой бабушкой, которая водила его в лес собирать грибы и ягоды, учила доить корову и козу с разрешения соседки, посылала собирать яйца в курятнике и отпускала его гулять одного по деревне до самого вечера. Рожденная и воспитанная в деревне, она не совсем понимала обеспокоенности его родителей тем, что ребенок в 8 лет разбил коленку, залез на дерево или решил со старшими ребятами уйти в экспедицию в соседнее село на денёк, так что с ней Антон чувствовал себя максимально свободным и самостоятельным, насколько это вообще возможно для человека, не достигшего 14-летнего возраста. Но при этом, каждую ночь она читала ему по памяти или из большой старой рукописной книги сказки и небылицы, даже когда сам парень уже свободно мог читать и более серьезную литературу, вроде Дюма и Жуль Верна, и даже справлялся с юмористическими рассказами Чехова или Салтыкова-Щедрина. Эти сказки были, насколько он мог судить в детстве, странными и даже немного пугающими. Там не было принцев, принцесс или говорящих животных, но зато были и русалки, и мавки, и кикиморы, и лешие, живущие не где-то там, далеко-далеко, а прямо здесь, в ближайшем лесу или реке. Антон из-за этих сказок, лет в 9, даже пару раз предпринимал попытки познакомиться с русалками и лешими, но они почему-то настойчиво обходили его своим вниманием, а когда в какой-то момент он рассказал об этой вопиющей наглости местных существ бабушке, та нахмурила брови и попросила больше так никогда не делать. И Шастун, хоть и не отличался послушанием, все-таки оставил попытки завести знакомство с нежитью и стал больше времени проводить со сверстниками в догонялках, прятках и прочих детских шалостях. Воспоминания, навеянные долгожданным возвращением в родные края, напустили на Антона печальную ностальгию, так что на некоторое время, ссылаясь на усталость, он оставил Диму хозяйничать и разбирать вещи, а сам уселся на лавочку перед домом, созерцать участок и обдумывать события прошедшего дня. Событий и мыслей было много, и они едва умещались в голове. Она раздувалась под их гнетом и пухла, как вот-вот готовый к извержению вулкан. И для предотвращения извержения нужно было срочно рассортировать все проблемы и ситуации по полочкам. Закурив по старой привычке – почему-то от этого всегда думалось лучше, как он считал, Антон начал рефлексировать реальность. И она ему не очень нравилась. Он ей, впрочем, тоже. Очевидные проблемы со здоровьем, необъяснимая и невыразимая хуйня, тесно связанная с магией и колдовством, странный, хоть и добродушный травник с ручным волком – все это вместе создавало не самую приятную картинку, навевающую самые параноидальные опасения. Но разводить руками и плакаться было не совсем в духе Шастуна, так что мозг быстро начал подкидывать решения проблем и набрасывать план действий. Рассудив, что он находится в непосредственной близости и заботе целых двух врачей, парень решил, что вопрос здоровья можно пока отложить. В случае экстренной ситуации, его бы откачали – Шастун знал паранойю лучшего друга и видел кейс, набитый до отказа разными таблетками, который тот приволок с собой, - а не экстренные ситуации можно решать и по возвращению с отдыха. Проблема с машиной также отходила на второй план, потому что ее надо было показывать мастеру, или пересобирать самим, но, как бы то ни было, это не требовало спешки. А вот сгоревшую в пыль защиту нужно было восстанавливать как можно скорее. Но и с этим был небольшой напряг. Не понаслышке зная влияние луны, Антон откровенно побаивался строить с нуля защиту не в полнолуние, потому что тогда от медитаций можно было ожидать всего, чего угодно. Тем более, сегодня был все еще понедельник – день, когда в человеке кроме эмоций не остается практически ничего. Посмотрев на небо и еще раз перепроверив в календаре, парень более- менее успокоился. Полная луна должна была взойти в пятницу, пятого числа. А еще четыре дня его бы спокойно сохранила внешняя защита в виде колец и оберегов. Решая не медлить, Антон достал из рюкзака старинную шкатулку под серебро. Коробок весело зазвенел, что заставило кончики губ дернуться в улыбке. Открыв шкатулку, парень подумал, что в общем и целом понимает старика Кощея. Такой же бледный, худой, он сгибался в три погибели над своим сокровищем, оберегая его от внешнего мира и не мог противостоять искушению погрузить ладони в злато. Кисти искристо и тепло согрели кольца. Около сотни самых разных серебряных, стальных и медных ободков бросились к хозяину, как маленькие рыбки в бассейне санатория, и каждый так и норовил налезть на пальцы и занять свое почетное место в ансамбле причудливых украшений. Антон любил свои кольца. Он собирал их с разных концов света, делал на заказ, торговался за них на рынке, и часами не мог отлипнуть от витрин ювелирных. А когда ему их дарили, он как маленький ребенок чуть ли не прыгал от счастья и мог потом неприлично надолго выпадать из компании, рассматривая, играясь и прислушиваясь к новоиспеченному подопечному. С закрытыми глазами парень мог почувствовать каждое колечко и точно помнил их истории, будто бы это и правда были его питомцы. И у каждого кольца было свое предназначение. Некоторые, тяжелые или шипастые, из легированный или хирургической стали он использовал как кастет в уличных потасовках, и потом долго смывал с них кровь своих обидчиков. Другие, маленькие и серебряные, больше напоминающие короны крохотных принцев и принцесс, надевались им на праздники или просто хорошие дни, и должны были подчеркивать длинные и красивые пальцы хозяина. И третьи, самые многочисленные, предназначались для работы над собой и своей энергией. И, естественно, защиты. Они были самыми любимыми, и их он выбирал особенно тщательно. Среди них были и простые ободки с разными молитвами, и заказные, с индивидуальными, им прописанными рунами и другими странными, одному ему ведомыми символами, и, конечно же, кольца с камнями. Тут был и переливающийся фиолетовый авантюрин, для бодрости духа, и тибетский агат – оберег от чужого магического влияния, и лунный камень – для особенно глубоких медитаций, и гагат, для более серьезных магических вмешательств, и алый звездчатый рубин для гармонии, и морион для усиления характера, и еще много-много самых разнообразных и удивительных представителей минералов. Еще раз внимательно окинув взглядом свою коллекцию и уже надетые кольца, Антон остановился на своих любимых и самых сильных чадах. В итоге на его десяти пальцах расположились семь колец – по ободку на большие пальцы, на правый – с молитвой, на левый с защитной руной, по большому камню на указательные – старинный перстень с черным ониксом – для отражения атак, и тонкий, аккуратный с тигровым глазом – детектор, нагревающийся от чужих воздействий, два для драки на правую руку – тяжелый, с черепом на средний и с острыми шипами на безымянный. И на среднем пальце левой он оставил кольцо, которое не снимал уже больше десяти лет – с розовым турмалином. Подарок умирающей бабушки, носивший уже не то, что памятный, а почти сакральный смысл. Оглядев выбранную броню, Антон остался доволен собой и своими украшениями и уже был морально готов к тому, чтобы помочь Позу в подготовке шашлыка, как за забором мелькнула тень, и из-под двери появились чьи-то аккуратные ступни в шлепках. Через пару секунд раздалась металлическая трель дверного звонка и недоумевающий Шастун пошел открывать. Ноги явно не принадлежали Арсению, тем более, что они распрощались минут 20-30 назад и еще было рановато для шашлыков. А больше никто вроде и не знал об их приезде. Так, по крайней мере, казалось Шастуну. Однако, он не учел, что деревенская жизнь не отличалась многообразием, и потому вести о любом приезде распространялись достаточно скоро. Стоило только увидеть, как в деревню на тросе въезжает новая машина и паркуется где-то во дворе, и услышать разговоры на прежде безмолвном участке, как это становится поводом для пересудов. - Антон! Ты приехал! – Какая-то малознакомая девушка сразу же, стоило ему открыть дверь, кинулась в его объятия, только распаляя недоумение парня. Она была среднего роста, едва доходя Антону до груди, с длинными черными волосами и в темном сарафане – это почти единственное, что он успел различить, прежде чем его снес очередной ураган радушия. От нее приятно пахло полынью и тысячелистником, а дыхание казалось чуть сбитым. Постояв в неловких объятьях с полминуты, Антон осторожно отстранился и поздоровался, всем своим видом стараясь намекнуть на то, что гостье все-таки стоит прояснить ситуацию. Девушка, видимо, отличалась чуткостью и поэтому, слегка смутившись своему порыву, решила представиться. - Ну Антон, ну ты что? Не помнишь меня? Я – Лиля. Из того дома, – она махнула куда-то на другой край деревни, - мы же вместе играли. Прости, наверное, не стоило так накидываться. Я, это, пирог принесла, - Лиля, отведя глаза, отвернулась и протянула небольшой пакет, в котором, судя по виду, и был пирог. Решив не расстраивать милую девушку тем, что его память практически подчистую стерла всех его деревенских друзей и подруг, он улыбнулся и отошел с дороги, пропуская Лилю. - Да, помню конечно. Ты проходи, гостем будешь. Просто неожиданно – да и столько лет прошло. Ты похорошела, - Антон наконец-то разглядел девушку перед собой и почти не кривил душой. Она действительно была очень красива, как он считал. Может, она не походила на моделей или девушек из рекламы, но в ней чувствовалась какая-то особая стать, как у Шекспировской любимой 130 сонета, и сказать, что она некрасива – не поворачивался язык. Бледная кожа, чуть вытянутое лицо с выраженными скулами, небольшая горбинка на носу, сдержанная улыбка и темные глаза, в которых чувствовалась сила, почти равная стихии, грозовому ветру или горной реке. Наверное, ее взгляд и освежил что-то в его дырявой памяти, потому что ему начинали приходить какие-то не до конца различимые картинки, связанные с Лилей. Она на дереве, высоко, ее плохо видно – сидит, чуть сгорбившись, над книгой и качает тонкой ножкой в сандалии. Ее кожа почти белая на фоне угольной коры, коленка разбита, несколько синяков и расчесанные комариные укусы только подчеркивают ее изящество, но она не знает об этом. Она не видит его, погруженная в чтение. Для нее не существует Антона, стоящего под деревом, и самого дерева, наверное, тоже, и неба над головой, и веток, прячущих ее от всего остального. И, главное, для нее не существует немого невинного восхищения, в котором растворяется мальчик, и которое застывает румянцем на щеках. Это почти искусство. Ни Микеланджело, ни Рафаэль, ни Караваджо – никто не смог бы, и не сможет никогда передать этого мерного качания, не сможет выразить ее превосходства над Антоном, над этим деревом, над миром, который окружает их. Нога вдруг замирает, колено чуть приподнимаются и пальцы до покраснения сжимаются, упираясь в подошву. Это какой-то момент в книге, очень важный, но не сравнимый по важности с тем, что происходит сейчас. Мальчик задерживает дыхание, будто бы сам увлечен сюжетом – ему не хочется коснуться, ему хочется вобрать в себя, высмотреть до капли эту секунду, и оставить ее себе, сжадничать, стать тем единственным, стать особенным, причастным какой-то большей красоте. Но мир ревнив. Мир кричит голосом знакомого мальчишки его имя, и они оба оборачиваются. Она удивленно растеряна – он смущенно обижен. Мгновение, и все рассыпается. Шастун сам замирает – ему хочется вернуться в воспоминание, еще раз посмотреть на нее тогда, разглядеть, что у нее за книга в руке, сказать ей, передать, насколько она хороша, потому что она даже не догадывалась об этом, но память закрывает дверь с хлопком, и ему нужно вернуться в этот день. Он врет. Она не похорошела. Она осталась такой же великолепной. -Да нет, я, наверное, тебя отвлекаю. Ты же только приехал, вещи надо разобрать, все такое. – Лиля посмотрела на него, стоявшего в замешательстве, и, ему казалось, что она поняла, его воспоминание. - Нет, совсем нет. Ты прости, у нас тут небольшой хаос еще, но я всегда рад старым друзьям. Я, кстати, друга привез, сейчас представлю, - набрав побольше воздуха в грудь, Антон крикнул так, что ротный старшина ему бы позавидовал – Поз! Хватит копаться, ко мне подруга пришла! - Так быстро? – Дима выбрался из своего шуршащего пакетного мира и высунулся из дверного проема. Увидев девушку, он спустился с лестницы и легонько поклонился, приветствуя гостью. Та протянула руку. - Лиля. - Дима. Очень приятно. - Я вам точно не помешаю? – девушка еще раз посмотрела на Шастуна, будто бы удостоверяясь, что тот не сошел с ума, и действительно приглашает ее в дом. - Не, конечно, какие вопросы. Я сейчас чайник поставлю и посидим, да? Ща, пару минут. – Шасту понравилась идея обедать под сенью деревьев, и потому он собирался последовать примеру Арсения и тоже вынести стол. Лиля кивнула и, проходя на участок, подала Диме пакет. - Это пирог. К чаю. - Да, я понял, - Поз немного ухмыльнулся объяснению девушки, скованной в присутствии незнакомого человека. Решив, что он только добавит неловкости, он, извинившись, пошел за Антоном на кухню. Тот хлопотал над столом, составляя с него все ненужное. - Шаст, ты стол тащить собрался? - Ну да, прикольно же. - Ну да. Прикольно. А что это за девушка? - Подруга моя, мы в детстве тусили. - Это я понял. Но ты же говорил, что не помнишь никого из деревни. Ты даже название деревни у мамы уточнял. - Ну не помню и не помню, и что с того? Ну я плохо помню, смутно. Но вот ее я помню. - Не, твой дом – твои правила. Я, в общем, и не против приятных барышень за столом. Можем ее до шашлыков попросить остаться. - Угу. – Шаст уже разобрал стол и готовился его взять, но Позов опомнился и, повесив на руку пакет, взялся с другого торца. - Слушай, а ты ей писал, что ли? Как она пирог успела выпечь? - Позов, блять. Я ебу – как? Вот выйдем, у нее и спросишь. Давай левее, ты щас эту, икебану снесешь. Дима повернулся и действительно чуть не задел ногой какую-то огромную вазу с корявыми ветками, торчащими из нее. Если честно, они больше напоминали очень кривые черенки метел, чем какое-то произведение искусства, но от флористики Позов был далек также, как от луны, так что оставил свои комментарии по поводу того, что это парковка ведьм, при себе. С горем пополам и этот стол был вынесен на улицу. Чайник быстро закипел, и совсем скоро от чашек шел приятный пар, торт был нарезан, а гостья усажена во главе стола. - И чем ты сейчас занимаешься? – продолжал Шастун светскую беседу, потому что плохо представлял, о чем можно говорить со старыми знакомыми. Обычно он бы начал вспоминать какие-то веселые байки общего прошлого, но тут прошлое казалось безвозвратно утеряно, так что он надеялся наткнуться на что-то интересное в процессе расспросов. -Я на дизайнера учусь. На второй курс перешла. У меня курсовая работа была придумать креативную остановку общественного транспорта. – Лиля сидела на краю стула, и держала кружку двумя пальцами, напоминая восточную графиню. Платье с длинными рукавами чуть колыхалась при каждом ее движении, что создавало иллюзию того, что она источает живую, бьющуюся энергию. - И как? Интересно? И во что ты превратила остановку? - В качели. А крыша уложена зеленым газоном и идет одной линией. А вторая просто из треугольников – как из осколков. Хотя, наверное, лучше показать будет, а то так вряд ли понятно. Блин, я телефон забыла дома. Ну потом, тогда. А вы чем занимаетесь? - Да я на менеджера учусь. А Дима вот у нас врач. - Ну пока еще нет, я пятый курс кончил. До врача еще целый год. - Интересно. И на какого врача ты учишься? - Пока на общей практики, но думаю на стоматолога пойти. У меня такая страсть к пульпитам – закачаешься… - Дима закатил глаза, вызывая улыбки у присутствующих. - А на менеджера интересно учиться? - Ну как тебе сказать… Я отлично организую всякую деятельность, не участвуя в ней. Иногда даже не разбираясь. - Он просто на всех матерится и орет. Он думает, что это мотивирует людей работать, но на самом деле он только развивает их фантазию о кровавых пытках и убийствах Шаста. - Ага, ну и поди плохо? Ну в общем да, самоутверждение, все дела. На самом деле, думаю не так интересно, как у вас двоих. - Поверь, остановки-качели далеко не так интересны, как заговоры, - Лиля оправила рукава платья, и приняла кусок шарлотки из рук Димы. Пирог вышел зарумянившемся, с корочкой. Корица и гвоздика добавляли пряных ноток к яблочному оттенку и Антон, сперва хотевший оставить немного Арсению, без зазрений совести доедал третий кусок. Разговор тек сам собой, все периодически смеялись, Поз успел завязать с Лилей диспут о харрасменте, и был уже очень близок к поражению, как гостья решила их оставить, ссылаясь на недомогание. -Нет, правда, мне нехорошо – я пойду, полежу. Голова разболелась. Погода наверное. Шастун, как хозяин, пошел провожать девушку к дверям. Ее действительно немного пошатывало, и парень заволновался, что, возможно, ей нужна будет медицинская помощь. - Лиль, ты уверена, что дойдешь сама? Это, может Позов тебя посмотрит? Он все-таки врач почти, там может от давления что-то даст или еще что? - Да нет, такое бывает со мной, правда. Я просто посплю и завтра все будет славно. Жалко вас оставлять конечно, но, надеюсь, еще свидимся. Ты надолго вернулся? - Пока не знаю, но точно еще увидимся. Или ты заходи – всегда рады. Давай, может, я тебе номер дам? Лиля опиралась о забор и ее пальцы белели, вцепляясь в край металлического листа. Лицо немного осунулось, глаза стали казаться еще больше, но голос ее был все так же тверд, а осанка так же пряма. Антон написал на бумажке свой телефон и еще раз попробовал настоять на том, чтобы либо довести ее до дома, либо же оставить у себя, под присмотром Димы. Но девушка еще настойчивее отказала, сказав, что в случае чего – позвонит ему и попросит помощь при необходимости. Они обнялись на прощание, и в какой-то момент парню показалось, что он обнимает мотылька – так осторожно он старался не сбить пыльцу с трепетных крыльев. Взяв с нее обещание написать ему, как дойдет, он еще пару минут смотрел, как ее фигура удаляется по проселочной дороге, и только после этого вернулся к другу, который уже успел унести всю посуду, и теперь пытался поставить мангал. - Ну как она? В порядке? - Не знаю. Она сказала, что дойдет и обещала написать, как будет дома. Не напишет через 15 минут – пойдем искать ее бренное тело по придорожным кустам. - Зря ты все-таки ее отпустил. Надо было оставить тут – так спокойнее. Если что, вон, Арсений придет – подключится. - Слушай, не хватит с Арсения забот? И я, и еще Лилю бы повесили. Мы ж его отдыхать звали вроде, а не работать. Да и потом – ты ее видел? Она сказала нет. Мне ее силой удерживать надо было? – Антон, хоть и беспокоился за девушку, все-таки считал, что она сама в состоянии принимать решения, и поэтому не счел нужным давить до конца. Парень снова закурил, и протянул Диме сигарету. - Ладно, был неправ. Ну такая девушка… – Дима полумечтательно улыбнулся. Лиля правда понравилась ему. И так очаровательна, она была умеренно строга, очень умна и серьезна, что не могло не восхищать. - Да, правда. – Антон затянулся и не стал выдыхать – он позволил дыму спокойно выходить из-за приоткрытых губ, струясь и разливаясь длинными завитками. Были уже сумерки и пора было готовиться к приходу Арсения. Если честно, Шастун немного не понимал, как он умудрился в деревне, где никого не помнил, устроить себе такое насыщенное общение с местными, но ему было приятно постараться отплатить добротой за чужую заботу. И, пусть чувствуя себя уставшим и немного вымотанным новыми знакомствами, он приступил к обустройству стола для Арсения. - Мы сегодня только и делаем, что едим, мне кажется, - заметил Дима, насаживая на шампур кусок куриного шашлыка. - Тебе не кажется. Но мы всегда только и делаем, что едим. Хорошо, по-моему, живем, - Шастун резал овощи на салат. Время бежало к назначенным десяти вечера, и, получив смс с незнакомого номера «Все хорошо. Дома. Сплю.», он перестал волноваться о судьбе девушки, забил ее в контакты и был поглощен готовкой. Предвкушение предстоящей пьянки и первой ночи в таком родном доме, поднимало настроение, и, выпив стопку для тонуса, Антон даже решился приготовить шарлотку, чтобы повторить кулинарный успех Лили. Но, в суете и разговорах, совсем про нее забыл. - Ай, бля, Дима!!! Пирог! – парень подскочил, как ужаленный и побежал в сторону кухни, с сигаретой в зубах и с выражением катастрофы на лице. Дима, словив очередной инфаркт от громкого вскрика, бросился следом. Буквально на подлете хватая полотенце, Шастун открыл духовку и схватился за противень. Но немного не рассчитал, и застыл с ним в руках. - Бля, помогай. Дима быстро среагировал, и, проанализировав обстановку, взял изо рта Шастуна сигарету. - Так, конечно легче, но может плиту освободишь лучше? - Все тебе не угодишь. – Дима, почетно держа в одной руке бычок, второй расчистил плиту от кастрюль. Шаст водрузил противень, после чего начал осматривать свое творение на предмет пригорания. Но пирог, судя по всему, лишь немного был обижен на невнимательность повара – но не смертельно, так что выглядел он конечно чуть темнее желаемого результата, но все еще казался аппетитным. - Едабельно, - заключил парень. - Блять, еще и пирог. Мы точно умрем от количества еды, - причитал Дима, уставившись на шарлотку. - Когда это мы умирали от количества еды? Да ладно, Арсу с собой отдадим если что. Не переживай – я думаю, оно лишним не будет. - Ага, если он придет. Он обещался быть к десяти, а уже пять минут одиннадцатого. - Ну пиздец, опоздал на пять минут – значит все, умер где-то по дороге или решил к нам не приходить. - Мне кажется, мы его заебали, если честно. - Может и заебали. Хер его знает, если честно – по нему вообще нихуя не понятно. – Шастун задумчиво чесал в затылке, вспоминая лекаря. – Ну в общем, не придет и не придет, хуй с ним. - Ну да. Но как-то невежливо. Он тебя вылечил все-таки этим своим шаманством, - они вышли из дома, решив оставить пирог отдохнуть под полотенцем, и уселись на лавочке около пепельницы в ожидании. - Тогда завтра до него дойдем, с пирогом и коньяком – под дверь положим. – Антон закурил еще одну, и оперся о стену, запрокинув голову. Он смотрел на кружившиеся колечки дыма и ни о чем не хотел думать. Ни об Арсениях, ни о заботах, ни о вежливости – все проходило, все было недолговечно. - Его волчара все съест, или он в него наступит, или еще что-нибудь. Но ладно, неважно. - Дима, видимо поймав то же спокойствие, что и Антон, решил ни о чем не заботиться. Он тоже смотрел на сад, на ждущий своего часа накрытый стол, на открытую бутылку виски и стоящую рядом, с лентой, бутылку подарочного коньяка, на темнеющее небо и чувствовал удовлетворенность днем. Все невзгоды забывались и утекали, смываемые потоком других мыслей, и тихая, беззаботная деревенская жизнь осторожно прокрадывалась в сознание, как мелодичный, звучащий вдали гитарный перебор. Над ними пролетела птица и уселась куда-то на крышу. Где-то начали петь. Ветер шумел ветвями деревьев, но не пробирался под толстовку, оставляя их молчание в стороне. Все налаживалось. Камень, не выдержав удара, треснул. Раскаленное кольцо впивалось в кожу и готово было прожечь до костей. Яркие вспышки разрывавшимися снарядами ослепили болью и светом. Антон скрючился от пытки, пытаясь за что-то зацепиться, но не нашел опоры и упал вперед. Он не успел испугаться удару о землю. Кашель дробил и комкал легкие. Грудную клетку рвало в клочья, он не мог вдохнуть, лежа на спине, и во рту до тошноты приторно стоял медный вкус. Кровь. На длинных пальцах, сжимающихся от напряжения, на мощенной белым камнем дорожке перед глазами, на щеках, на подбородке. Шастун уронил голову в колющуюся траву и кашель остановился. Кровь. На его руках кровь. На его футболке. Кровь. Дима никогда не боялся крови. Ни совсем маленьким мальчиком, смотря ужастики с разрыванием людей на части, ни сейчас, на операциях или на экстренных вызовах с ножевыми или огнестрельными ранениями, с изуродованными катастрофами или авариями телами. И никогда не понимал страха крови. Он понимал, почему люди боятся высоты или собак, но страх крови был для него столь же абсурдным, как страх слюны или мочи. Все свое – все родное. Чего бояться-то? А главное, что если в случае высоты или собак, этот страх порождался ожиданием чего-то ужасного, что может произойти, то в случае крови – все самое ужасное уже произошло. И у тебя нет времени на испуг. Ни времени, ни права. Чужая боль – трагична. Но чужая смерть еще трагичнее. И поэтому Дима боялся не успеть. Боялся так, что сердце заходилось не от бега, а от страха. Бросив его там, дышащем, но с кровью, текущей из глаз и рта, он помнил, что машина сломана, он ненавидел себя, что не взял телефон Арсения, что не настоял на том, чтобы уехать с Антоном в больницу, что еще тысячи разных «не», которые он не сделал, чтобы предотвратить это. И еще сильнее ненавидел себя сейчас, несясь к дому лекаря, потому что он делал это слишком медленно. Потому что это было как в самых жутких кошмарах, когда за тобой что-то гонится, но воздух делается вязким, как патока, а ноги и руки не слушаются тебя, болтаются набитые ватой, и ты ничего не можешь сделать, хотя и спешишь изо всех сил. Пульс стучал в голове набатом, а Дима старался бежать еще быстрее, обгоняя даже собственное сердце и проклиная все на своем пути. Он обгонял даже собственное отчаянье и боль, несясь быстрее эмоций, потому что та, от кого он пытался убежать была несравнима с самыми дикими чудищами и монстрами. За ним гналась смерть Антона. И он чувствовал, что она догоняла.

***

В церкви в субботу людно и душно. Литургия подходит к концу – дети, уставшие стоять и слушать заунывные распевы, треплют друг друга за одежду, играясь за спиной у матери. Мальчик слишком сильно дергает сестру и с нее спадает косынка. Золотистые кудряшки рассыпаются по плечам. Девочка начинает плакать, и женщина грозит сыну пальцем, приседает, чтобы завязать убор. Закончился Евхаристический канон. Диакон наполняет алтарь кадильным дымом, и запах ладана становится еще сильнее - от него немного кружится голова. В хоре каждый голос слышится отдельной нитью, звучащей особенно, но все равно сплетающейся в узор. Голоса затягивают «О тебе радуется, Благодатная, всякая тварь» и священник начинает третье поминовение. Его слова еле доносятся до прихожан. Они тяжелые и басящие. Все слушают, склонив головы, и шепча что-то про себя. Сейчас. Грудь щемит так, что от волнения хочется заплакать. Руки изо всех сил стискивают край платка, впиваясь в него, как в последнюю надежду. - Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих: Антония… На пол приземляется кусок белой ткани и церковная дверь закрывается, запуская внутрь порывы воздуха. Кончено. Теперь кончено.