Папоротников Цвет

Руки Раисы Максимовны подрагивали в тусклом свете ночника. Кожа цвета старого пергамента мялась морщинами, но пальцы были твердыми и ловкими – она вышивала. Пяльце и разноцветные нитки лежали на сарафане в мелкий узор, но Тоша никак не мог увидеть ее вышивки. Она сидела у изголовья кровати, и читала по памяти. Зрение уже сильно подводило – ей было сложно и рассматривать узор, и читать мелкие буквы, но ей это было будто бы и не нужно. И сказка, и вышивка создавались сами собой, под влиянием ее уверенного голоса и умелых рук. - Говорит Горе таково слово: «Ты стой, не ушел, доброй молодец, не на час я к тебе, Горе злочастное, привязалося! хошь до смерти с тобою помучуся! не одно я Горе - еще сродники, а вся родня наша добрая, все мы гладкие, умилные! А кто в семью к нам примешается - ино тот между нами замучится! такова у нас участь и лутчая!»* Слова были старые, прожитые, но пахли кожаным переплетом. Антон чувствовал, что и слова, и сам рассказ были старше книг, но почему-то все равно он видел их напечатанными. Закрывая глаза, он слышал сонм голосов, на разные мотивы перекладывающих сказку, и ему казалось, что они наполняют комнату и подсказывают бабушке, когда она подзабывает что-то. - Хотя кинся во птицы воздушныя, хотя в синее море ты пойдешь рыбою, а я с тобою пойду под руку под правую!" Полетел молодец ясным соколом, - а Горе за ним белым кречатом; молодец полетел сизым голубем, - а Горе за ним серым ястребом; молодец пошел в поле серым волком, а Горе за ним з борзыми вежлецы; молодец стал в поле ковыль трава, а Горе пришло с косою вострою; * Мальчик смотрит на бабушку. Короткие волосы, цвета спелой вишни, седы у корней, к бледным губам и векам идут борозды мелких морщинок. Это время, - думает мальчик, - то самое время, которым пропахли слова и которое вытянуло его за лето. Оно идет своими путями и эти пути остаются жизнью на ладонях и лице. Но время никого не портит. И бабушку тоже не может испортить. Ее глаза такие же добрые, ясные – в них тот же зеленый сад, что и у Антона. И он так же ярок, как и раньше. Это душа, - думает мальчик и еще пристальнее разглядывает бабушку. Сказка кончилась, и он ее запомнил. Незнакомый язык не путал мальчика – он слушал сердцем, а не умом, и для сердца не оставалось ничего непонятного. - Бабушка, а почему Горе-Злосчастие спасло его, когда он в воду бросился? - Потому что это судьба, милый, - Бабушка гладит Антошу по голове, тонкие золотистые волосы мягкие и пахнут баней. Мальчик думает о судьбе, думает о молодце и больше не задает вопросов. Ночник гаснет – пора спать. Глаза слипаются, и тягучая приятная дремота растекается по всему телу. Мальчик поворачивается на бок, прижимая к себе сшитого зайца и глубоко дышит. День утомил его, а ночь успокаивает. Бабушка молится Богородице о его сне и, шаркая, уходит к себе. Тоша спит, а за дверью его ждет, таясь, долгая и счастливая жизнь, которая тоже радуется, глядя на мальчика.

***

Сердце зашлось в тахикардии, а боль отдавалась во все тело. Новость о чужой болезни подбросила Арсения с постели и заставила забыть о собственном недуге. Из сбивчивых объяснений Димы он понял только одно – срочно нужна его помощь. Остальное можно было понять по дороге. - Где у тебя физ раствор и системы? –взбудораженный Дима, не дожидаясь ответа, уже откапал все необходимое в одном из его шкафов, попутно с грохотом опрокидывая стул. - Беги, ставь капельницу. Я пригоню машину. – чужое волнение заставляло сознания проясниться быстрее, чем обычно при пробуждении, и Арс уже натягивал джинсы и какую-то футболку. Надо было спешить. Позов же, не оборачиваясь на мужчину, уже убегал, прижимая к груди пакет для капельницы. Машина, слава Богу, завелась с первого раза, и Арсений даже не стал запирать ворота. Волк оставался на участке и все бегал по территории, громко воя и лая. Дождь барабанил по металлу, и дворники лишь ненадолго спасали от сплошного ливня. Наскоро припарковавшись, он не стал глушить мотора и выбежал к больному, громко хлопнув дверью. Антон лежал на спине, раскинув руки и белое лицо было испещрено кровавыми дорожками – они смывались дождем и утекали в землю от глаз, носа и рта. Он уже не кашлял – но грудь его вздымалась. Время еще есть. У правой руки ссутулился Дима, вставляя в вену катетер. Попав, Позов поднял над собой пакет, чтобы начать инфузию. Грудь сдавило еще сильнее, и Арсений поморщился. - Поднимешь его? – вопрос прозвучал скорее приказом, но лекарь не жаловался. Пачкаясь в грязи и чужой крови, мужчина перенес пострадавшего в машину, уложив головой Позову на колени. Тот уже вешал капельницу, и вытирал чужое лицо рукавом рубашки. На газоне остались валяться выпавшая мелочь и пачка сигарет. - На, пои его, - в свободную руку Диме всучили термос, - тут пастушья сумка, крапива и тысячелистник. Поспешил объяснить травник, садясь за руль, но это было излишним – парень уже послушно отпаивал друга отваром, веря на слово. Пульс ускорялся. Машина тронулась. - Что с ним? - Не знаю. Просто сидели – он начал кашлять, потом пошло кровохарканье и прочая прелесть. Я не ебу откуда у него коагулопатия. - У него есть какая-то хроника? - Бронхит. Но это не от него. Я всю его медкарту наизусть помню – у него не должно быть такой хуйни. - Может рак? – они выехали на проселочную дорогу, и мужчина вдарил по газам. - Не знаю. Доедем – они посмотрят. Воздух становился густым и вязким, несмотря на то, что окна были открыты нараспашку и ветер шумел в салоне. Мысли носились взбесившейся толпой в голове, подбрасывая самые фантастические варианты, но лекарь не отвлекался от дороги. Молчание снова окутывало их одеялом видимого спокойствия. Говорить друг другу было нечего и незачем – Лавр лишь изредка поглядывал в зеркало на Антона, и снова переключался на дорогу. Сейчас важным казалось только это. Но волнение назойливой мухой, беспрестанно жужжащей над ухом, переворачивало все внутренности и заставляя какой-то тяжелый камень под грудью раскаляться до красна. Арсений не знал, что делать. Отстукивая пальцами по кожаному рулю собственный ритм, он перебирал в голове слова знакомых молитв, но все они сливались в одно шепчущее причитание «Господи, господи, господи», повторяющееся на каждом вздохе. Скоро они проедут его дом, потом выедут из деревни и до ближайшего города останется минут сорок. Он наизусть помнит карту, помнит, где больница и как заехать в приемный покой. А там уже врачи, в белом, в хирургичках, там уже знакомый запах чистоты и скользкая плитка. Каталка, спокойные голоса и бесконечное ожидание, не успокаивающиеся ходьбой из стороны в сторону, но хотя бы мысль, что сделано все, что можно. Все там – осталось каких-то считанных 40 минут. Заднее сиденье уже пропиталось кровью, и чужие руки красные, и чужая одежда красная, но это не так важно, какой цвет, правда? Перед глазами от дождя плывет дорога. Голова кружится от боли, но он не может позволить себе потерять сознание. Осталось немного – впереди слева уже виднеется кладбище, там лес, все хорошо. -…шит. Арс, пульса нет, - Дима почти кричит, принимаясь за СЛР, но мужчина и так это чувствует. Его собственную грудь пробило резью и ногти впились в руль. Он видит смерть на лице Антона. Прекардиальный удар глухой и сильный. Он не слышит ни того, что говорит Дима, ни включенного радио, ни шума дождя. Он не видит даже дороги перед собой – только бескровную серую кожу, трясущуюся при каждом нажатии на грудь. Они не успеют. Это и так понятно. Димы может и хватит на всю дорогу до больницы, но они не успеют доехать. Даже, если прямо сейчас выжать до двухсот. Арсений, конечно, давит на газ сильнее, но этим он скорее стремится не расстроить Диму, чем правда помочь Антону. В глазах темнеет, и машина резко виляет, подбрасывая пассажиров. Остро и отчетливо – мысль осколком впивается в мозг, раскраивая голову. Последнее предположение, которое может спасти им жизнь. Последнее усилие воли – Арсений блокирует двери и на полном ходу разворачивает машину. Последний шанс. Позов не успевает понять, что произошло, а поняв – хочет кричать, но реанимация высасывает все силы до последней капли. Отчаянье рвет грудь в клочья и заставляет задыхаться. Арсений сошел с ума. Арсений убивает его друга. - Дима, перестань. Дима. Дима! – мужской голос заполняет собой пространство. - Что ты творишь? Разверни блядскую машину. Я тебя убью, блять, - машина останавливается около дома травника и Лавр одним порывом буквально вышвыривает Диму из салона. Удар тела о мокрый асфальт. Очки падают куда-то в грязь. Потом удар в бок, сильный, ломающий рёбра. Но он успел. Снова успел. Теперь уже его кидают на асфальт и хуком справа разбивают нос. Все плывет, воздуха не хватает. Он слышит какие-то проклятья. - Он дышит. Дим, пульс появился. Я знаю, что с ним. – Искаженное злостью лицо вытягивается в недоумении. Проверяют пульс – ему уже сложно разглядеть что-то перед собой – только мелкие белесые камешки и кровь на дороге. Белые пальцы. Перед ним садятся – он видит носки кроссовок. Шипение злое, почти дьявольское. - Теперь быстро объясни мне, почему я не должен сейчас угнать твою машину и свалить к чертям в больницу. Волк рычит где-то над ухом, но Арс останавливает его рукой. Карие глаза разъедающе смотрят в голубые. Ненависть меняется жалостью и добротой, но потом снова вспыхивает раздражением. Он готов уже подняться и уехать. Очень тихо, с хрипом, хватая губами воздух. - Я могу помочь. Порча. На нем… порча. Чужая фигура возвышается мрачной одинокой глыбой. Он слышит крик, перебивающий волчий вой. Крик, который должен разбить небесную твердь и на части разодрать луну. Крик чужой боли. Кроссовок со всей силы пинает колесо машины и отлетает от него. Потом еще раз. И еще. Дима пытается выбить из себя боль, грусть, непонимание, отчаянье и злость. Ему просто необходимо исчерпать, чтобы начать думать, чтобы руки не тряслись, чтобы он не убил никого по дороге и сам не сошел с ума. Дима тоже человек. Дима тоже боится. Арсений не может подняться с дороги. Внутри и снаружи все жжет и давит – он еле дышит. Волк скулит и лижет лицо, руки, виляет хвостом, но даже это не может заставить мужчину открыть глаза. Его тошнит. Он слышит, как закрывается дверь машины, и надеется, что его не переедут. И может какой-то сердобольный прохожий оттащит его с проезжей части, когда Позов уедет в город. Уже нет сил его останавливать – он сделал, что мог. Машина трогается с места, и он отключается.

***

- Арсюш, иди сюда, - голос дедушки приятный и добрый, обволакивает как еловый пар в бане. Мальчишка отвлекается от солдатиков, выстроившихся в шеренгу и готовых к сражению, и поворачивает голову на дедушку. У того седые кудри падают на лоб, и он кивает на короб. Арсений резко подскакивает с веселым криком и бежит за своей корзинкой. Они идут в лес! По грибы или по ягоды. И дедушка снова будет срывать цветы и объяснять их назначение. И мальчик будет внимательно слушать пение птиц и трав, и попытается опять напеть что-то про себя, чтобы пообщаться с ними. И такое теплое, затмевающее все счастье и радость сольются с жарким полуднем июня и вплетет его в это мгновение и в память. Много маленьких белых лепесточков в форме грозди и кружевные резные листики. - Это тысячелистник. Он вяжет кровь, убивает микробы, выводит пот, мочу и желчь, - Арсений внимательно вертит цветок в руках, силясь вспомнить еще какие-то его свойства, но дедушка уже гладит его по голове и дает другой цветок. - Молодец. А это? Здесь чуть меньше маленьких цветочков, а листья одиночные, на длинных черенках и напоминают сердечки. - Пастушья сумка. Она тоже кровь останавливает. И давление снижает. И почки лечит от воспаления. - Да, хорошо. А кому нельзя ее пить? - Тем, у кого тромбы, беременность и низкое давление, - детский голос тонок и задорен посреди бескрайнего поля. Он стремится ответным лучом к солнцу, и, кажется, достигает его, потому что в голосе теперь есть и кусочек солнца. Оно уже красное и скоро сядет. Дедушка задумчиво глядит на небо, слушает птиц и говорит, что завтра будет ветер. Его черные, не успевшие поседеть брови хмурятся и сдвигаются к переносице. - Ты не замерз еще? - Нет, дедушка. Вроде не замерз. - Вроде не замерз или точно? – Арсюша пожимает плечами, и большие ладони дедушки укутывают его в старую олимпийку. Она достает ему до коленей, а руки утопают в рукавах. Он потешно болтает ими, напоминая Пьеро. Сегодня они ушли далеко от деревни и не успели к ужину. Ноги болят, и мальчик шаркает ими, стараясь привлечь внимание. Деревня скоро покажется, он знает это, но ему так не хочется туда идти – он устал. Садится посередине дороги, зарываясь в олимпийку и хлюпает носом. - Я не хочу никуда идти. - Хочешь здесь остаться? - Нет. Но и идти не хочу… Деда, посади меня в короб? - В короб? Тебе же уже пять лет – ты вон какой большой. - Но деееда, я такой большой и такой уставший. – мальчик падает и растягивается как морская звезда на дороге, всем своим видом желая передать свое настроение. Дедушка вздыхает и ставит короб на землю, позволяя Арсению в него забраться. После этого водружает его себе на спину и идет еще медленней обычного. - Но учти, что в следующий раз, когда я устану – ты меня понесешь. Договорились? – маленькие ручки обнимают мужскую шею и колются о щетину. Шея пахнет дедушкой, шампунем и полынью – они ей натирались от комаров. Мальчику нравится этот запах, и он удобнее устраивает свою голову на плече. - Договорились, деда… - голос сонный-сонный раздается где-то над ухом, и Арсюша очень быстро проваливается в дрёму.

***

Едкий запах аммиака приводит в себя. Арсений открывает глаза и обнаруживает себя дома, лежащим на кровати. Грудь стянута повязкой, а лоб и нос холодит компресс. - Живой? – Дима берет мужчину за ладонь, и порез обжигает зеленкой. Арс шипит, желая сжать руку, но парень не дает и только дует на ранку. - Живой, вроде. – Лавр на секунду зависает, глядя на Позова, который со всей серьезностью и заботой обрабатывает ему ссадину, а потом откладывает в сторону пакет со льдом и присаживается в кровати. – С Антоном что? Дима кивает на соседнюю кровать, где длинная фигура лежит под капельницей. Арсу сложно рассмотреть – кровать стоит у другой стены, но ему кажется, что кровотечение так и не остановилось. - Долго я провалялся в отключке? - Нет. Минут пять. Ничего особенно не поменялось. Я перенес Тоху, потом тебя. – парень встает, чтобы проверить капельницу друга, и потом просто замирает у шкафа, глядя то на одного, то на другого. Переводя взгляд на ноги, он спохватывается и торопится извиниться, - Ты прости, я тебе грязи нанес. Не до этого было. Но я уберу, как закончим, ладно? Лавр кивает и рассматривает повязку. Потом пальцы. Потом одеяло. Он не знает куда себя деть и как себя вести. Волк послушно лежит у кровати, а Дездемона растянулась где-то в ногах. Желтый свет лампочки мигает и разливает чувство безысходности и усталости по всей избе. Дима смотрит на часы. - Ты это, как себя чувствуешь? Болит что-то? - Нет, не очень. Только сердце щемит. И нос. Подашь валидол? Парень хмыкает и подает блистер со стола. Таблетка большая, пахнет валерьянкой и мятой и щиплет щеку. - Что с сердцем? Они не смотрят друг на друга, и, кажется, разговаривают через стену. Напряжение еще сильнее давит на грудь. - Есть идея. Но это потом. Помоги встать, надо выяснить, правда ли у Антона порча. Дима подходит и подает руку. Арсений вцепляется в нее, изо всех сил. И медленно встает. Глубоко вздыхает и подходит к Антону. Дорожки крови застыли – потом надо будет их стереть. Энергии, кажется, не осталось вообще ни на что. - Что тебе для этого нужно? - Принеси, пожалуйста, стакан воды. И белое яйцо из корзинки. Она около входа. Реплики, даже собственные, звучат как белый шум по телевизору и не могут заполнить пространство. Чувства отключились во всем доме, даже открытое окно, впускающее свежий воздух и бушующую природу не помогает. Дима послушно приносит все необходимое, и Лавр закрывает глаза. Он старается не думать ни о чем, чтобы, не дай Бог, не повлиять на тест. Яйцо, холодное и большое, катится под ладонью надавливая на тонкую кожу. Руки, грудь, живот, ноги - как валиком, Арсений собирает чужую энергию, концентрирует ее, накручивает, подобно сладкой вате в парке. И разбивает яйцо в стакан. Димина кисть держит его над головой Антона положенные несколько минут, пока сам Лавр ищет что-то в шкафу. - А как это вообще работать должно? – Дима внимательно смотрит на разбитое яйцо в стакане, чуть ли не гипнотизируя его, и сквозь него видит растянутую фигуру Арсения, свернувшейся сбившейся меховой клок – волка, стол, кошку. - Ну яйцо это что-то вроде универсального начала мира. Скорлупа - это защитная оболочка, а желток и белок – это новое существо, которое впитывает в себя все воздействия, в том числе и плохие. - И оно типа должно снять порчу? - Нет, оно должно показать, порча это или нет. А снимать будем попозже. Арсений мажет эвкалиптовым маслом себе виски, и уходит на кухню, чтобы выпить немного шиповника. Холод пробирает до костей – он накидывает старое фиолетовое пальто прямо на голое тело и укутывается в него. Красное варево кислит во рту. - Диииим! Кричать сложно, вдохнуть полностью не выходит. Видимо, медик все-таки сломал ему ребро. Парень молча показывается в проеме. - Есть сигареты? Помятая пачка ментолового вога и зеленая зажигалка ложатся в ссаженную ладонь. Мужчина сбивчиво благодарит и выходит во двор. Ментол раздражает горло. Он давно не курил. Как-то бросил и с тех пор делал это очень нечасто. Но он так вымотан и иссушен, что все, что вернет ему веселье считается хорошим. Прикрывая рукой уголек от дождя, мужчина прислоняется к стене и смотрит на небо. Дождь умывает его лицо и разбитый нос болит от холодных капель. Какое-то чувство освобождение наполняет легкие табачным дымом. - Аарс, иди сюда. Мужчина докуривает и тушит бычок о крыльцо. - Я конечно не эксперт, но, по-моему, это значит порчу. Дима держит стакан с яйцом. Столбики и пузырьки белка полны черных прожилок, а желток покрыт серо-зелеными пятнами. Арсений берет стакан, чтобы убедиться, что это не игра света и отставляет его на край стола и кружевной скатертью. - Это значит пиздец. Дима вздыхает и идет выливать жижу куда-то за забор и по дороге захватывает сигарету. Ночь только начинается, а Лавр уже посылает другу сообщение с просьбой купить еще сигарет.

***

Арсений сосредоточен. Очень сосредоточен. Расплавленный воск помешивается в кружке под монотонное чтение молитвы. На Арсения смотрят иконы, расставленные в круг и, будто бы, осуждают его. Их лица – и божьей матери, и Пантелимона, вытянуты и суровы, немного темнее, покрытые гарью и давностью лет. Он верит, что они помогут ему. Ни в что другое верить пока не получается. Руки подрагивают – полотенце потихоньку пропускает жар от кружки. Из-под миски со святой водой на него смотрят ярко зеленые глаза мальчишки, и они еще сильнее отвлекают. В них слышна просьба помощи. Такая открытая, такая простая, на нее невозможно ответить нет, но и успокоить этого мальчика с фотографии Арсению сейчас нечем. Он старается помочь, не уж то ты не видишь, как он старается? Он в третий раз, уже на последнем издыхании, читает заговор. Слова сами по себе не помогут – словам нужна его жизнь. Словам нужна его энергия – они, пустые и звонкие, не смогут ничего сделать, если лекарь их не наполнит. Но наполнять, кроме как надсадным, до хрипа, желанием помочь ему и нечем. Воск застывает причудливыми пятнами в холодной воде, и та мутнеет. Свет мигает. Они хотят войти. Очень хотят. Им не нравится побитый парень, топящий церковный воск. Не нравится звук молитвы и осуждающий взгляд икон. Не нравится, что их еда потихоньку от них отдаляется – и они сидят, как голодные псы, за забором, истекая слюной и набухая бешенством. Арсений почти видит их – тени от несуществующих предметов, огоньки, мечущиеся по дороге, странные прохожие, идущие из ниоткуда в никуда. Он разозлил их. Их, и того, кто их послал. Но он не намерен проиграть. Ритуал закончен. Боль в груди немного отступает, и Антон уже не так мечется по кровати. Арсений осторожно промачивает пеленку святой водой из пластмассовой бутылки и вытирает осунувшееся лицо больного. Губы бледнее простыни, щеки впали. Страдание очень точный художник, но у него всегда одинаковые картины. Меняется разве что цвет глаз и форма носа, а остальное унифицируемо. Тихий стук в дверь отвлекает от сторонних мыслей. - Арсений, ты все? Можно войти? Тут эти изнывают, - Дима и сам скребется в дверь, как нашкодивший котенок. Ему страшно за друга, страшно за лекаря, да и за себя самого тоже немного боязно. Но лучше бояться в непосредственной близости, чем в соседней комнате. - Да, входи, все нормально. Позов отворяет дверь, пропуская вперед зверей. Волк, обрадованный окончанием заключения вьется юлой в ногах, а Дездемона величественно проходит до кровати на которой спит Антон и прыгает ему в ноги. Парень обгоняет ее, подбегая к другу. Но ничего не изменилось. Он все также полустонет и ворочается. Разве что кровь больше не теряет. Но и это уже можно считать достижением. Испытав значительное облегчение – состояние парня все-таки не ухудшилось, Дима вспомнил, что, собственно, он планировал сказать. - Арсений! – возглас показался слишком громким посреди ночи, и мужчина дернулся. - Что? - У меня тут это… В общем, мы думали, что ты к нам придешь, но как видишь – не вышло. Я пока бегал за фото – забрал. Так что вот тебе пирог. Антон испек. И коньяк. За доброту, заботу и прочее… - Дима всем своим видом показывал, насколько ему стыдно за все, что он сделал, и как он, несмотря ни на что, жаждет искупления. Арсений, глядя на приготовленные яства, испытал какое-то странное, обливающее сердце чувство нежности и спокойствия. Домашнего, уютного спокойствия. Приняв дары, он убрал все со стола, поставил туда пирог с коньяком и достал нож и рюмки. - Ну садись, что ли. Поужинаем. – открытая ладонь указала на стоящий у угла стул. - Ты меня прости, конечно, но тебе не кажется, что это так себе идея? Типа, ему же плохо может стать. В любой момент. И надо будет в город ехать. – Дима, конечно, сел, но пить ему казалось идеей опрометчивой. - Не хочешь – не пей, но хоть чаю со мной выпей. Ему не станет плохо, не переживай. Да и в город ему нельзя – он за пределами круга не жилец, пока порча не снята, - Арс пожал плечами и поставил перед гостем кружку с кипятком, наливая туда заварки. Когда чай был любезно приготовлен, мужчина налил себе стопку бренди и залпом опрокинул ее в себя. Во рту остался привкус дубовых бочек, а нутро приятно согрело. Позов отпил чаю и взял себе кусок пирога. - Погоди, а ты разве не снятием порчи здесь занимался? - Хуйней я тут занимался, - Арс налил себе еще немного и тихонько потягивал коньяк. Напиться казалось очень действенным планом на жизнь, а он решил строго придерживаться этого плана. – На нем такая порча, что мама не горюй. Я тут лишь верхний слой еле снял, чтобы он не откинулся прямо здесь. Его еще завтра надо будет почистить, и потом снова снимать, но уже более серьезными способами. - Господи, во что он опять вляпался, - Дима по состоянию души был близок к тому, чтобы заламывать руки, пустившись в причитания. - Не знаю. Я, если честно, такого еще не видел. Тут столько трудов положено на его убийство, что мне даже неловко его предотвращать. Кто-то сильно постарался. Нет идей, кто бы это мог быть? Это бы значительно облегчило нам жизнь сейчас. – янтарная жидкость перекатывалась в стакане и бликовала на стенки стакана. Рука Арсения, казалось, жила своей жизнью. Изящно бледная, с силой сжимавшая стекло, она то подносила к губам бокал, и резко, почти судорожно, наклоняла его, то отламывала кусок шарлотки и также резко клала его в рот, пока ее напарница, поддерживая, грела поврежденный бок. Вообще, травник, откинувшись, практически застыл – только мимика и рука были живы и реагировали на происходящее. - Вообще ни разу нет. Антон не сказать, что сильно общительный. Да и помогает людям, как правило. Сердец не разбивает, людей битами просто так не пиздит, детей не насилует. Не сказал бы, что есть что-то за что его можно так сильно не любить. – парень, задумавшись, жевал пирог и искренне недоумевал, кому его друг мог так перейти дорогу. - Ну, знаешь ли, сильно не любить можно просто так. Но ладно, ты не переживай, мы справимся. Если что – священника сюда вызовем. Как-нибудь, из этого можно выбраться. Точно тебе говорю. - Хотелось бы, чтобы это было правдой, - от тяжких дум, Дима подумал, что от одной ничего не будет и тоже хлопнул рюмку. Легче не стало. Но и хуже тоже. Ограничившись на этом, он налил себе еще чая, решив не беспокоить хозяина. – Слушай, Арсений, а ты за сердце не боишься? Что у тебя вообще? Может тебе в больницу скататься стоит? - Не боюсь. Все у меня нормально с сердцем – это порча друга твоего в меня зеркалит, вот и тянет. Снимем порчу – и у меня все пройдет. - Ты всегда так, прости за каламбур, близко к сердцу воспринимаешь чужие сглазы и прочее? - Нет, не всегда. Только когда обмениваюсь кровью со всякими колдунами несчастными, которых спасать надо регулярнее, чем в туалет ходить. - Так в тебя же вроде немного его крови попало? - Да дело не в крови, дело в энергии. Я его пригласил – дал ему немножко своей энергии. И забрал немного. И вот его энергия во мне мучается от порчи, а моя в нем, видимо, не дает ему окочуриться, если он внутри круга. - Какого круга? – Дима, будучи другом экстрасенсу, все-таки не стремился сразу махать рукой на шизофренические россказни, а сперва постараться понять их суть, но тут ему это давалось с небольшим трудом. Может, из-за позднего вечера, может, из-за стресса, но все эти вещи – круги магические, обмен энергией, порча… Он, конечно, им условно верил – по крайней мере, пока они работали, но разобраться в этом, особенно, если это грозит смертью лучшего друга, считал не лишним. - Ну, вокруг деревни круг. Круг вокруг деревни – пока, русский язык. Короче, деревня расположена в круге. И этот круг, соответственно, защитный. Его еще мой дедушка с местной колдуньей возводили. Чтобы уберечь и детей, и жителей в принципе, от всяких иномирных вмешательств. Ну и я его подпитываю периодически теперь. И поэтому внутри него на меня почти невозможно прицепить какую-то лярву, навести сглаз или порчу. Такой, своеобразный купол. - Ладно, что такое «лярва» я не понял, но забьем на это. Ты лучше скажи, можно мне с Антоном энергией поменяться? - Можно конечно. Но есть одно маленькое «но». Ты умрешь. - заметил Лавр абсолютно будничным тоном. - А ты почему не умер тогда? - Потому что я под куполом – я же тебе только что сказал. Ну и энергия у меня посильнее будет. - Это еще с чего? - Ой, Дим, мы не будем мериться длиной астрального тела, ладно? Я же этот, ну типа, лекарь – все дела. Немного больше связан с потусторонним миром, чем ты. - Это заметно, да… Слушай, а нахуя ты все это делаешь? Ну типа, помогаешь Антону, мне, все вот это твоя радушие? Ты не подумай, я не жалуюсь, не подозреваю тебя ни в чем дурном. Мне просто интересно. Арсений допил остатки, что были в стакане и поставил его на стол с характерным стуком. Он, если честно, не успел даже подумать об этом – его просто несло по течению, и он делал то, что должен был и хотел делать в данный момент. А так чтобы копаться в себе, и размышлять зачем да почему как-то не приходилось. Закусив последним ломтиком пирога, мужчина весело улыбнулся гостю. - Нравитесь вы мне. Очень. Вот и выделываюсь. Дима, улыбнувшись, приподнял бровь, что заставило Арсения засмеяться. Правда под конец смех вышел немного истеричным, и парень принял это за верный признак того, что пора спать. Уложив мужчину, Позов поставил предоставленную себе раскладушку около постели Антона, завел будильники через каждый час, и, не раздеваясь, провалился в беспокойный сон.