Папоротников Цвет

Настроение было отличным. Просто замечательным, если уж на то пошло. И солнце наконец показалось после ночной грозы, и вечер однозначно удался, а ночь и подавно, багажник был под завязку забит разными продуктами, да и дорога была на удивление свободна – все, все говорило о том, что сегодняшний день, а может и неделя будут на редкость славными, что не могло не радовать Сережу. Весело отстукивая какую-то попсовую песню по рулю, он был уже в получасе езды от такой породнившейся деревни и занимал себя тем, что вспоминал, как перекатывают во рту приятное вино, вчерашний вечер. Аня, так звали девушку, оказалась такой же красивой, как он себе представлял и еще более интересной. Увидев ее вживую после месяца переписок ему было сложно оторвать от нее взгляд. В рубашке поверх водолазки с высоким горлом, с короткой стрижкой, она около часа с упоением рассказывала ему про барачный цикл Игоря Холина так, что мужчина, казалось, заново влюбился в русскую поэзию. И немножечко в нее саму. Она была так без ума от жизни и искусства, так поглощена этим, что мир вокруг нее изменялся ей под стать. Он зажигался вместе с ней новыми строчками и самые обычные слова, окружавшие их, звучали совсем иначе. И полночи они гуляли по Питеру, целуясь в арках, и донимая продавцов круглосуточных кофеен просьбой добавлять мятный сироп в латте. В общем, удовольствие от приятного свидания грозилось распространиться на всю неделю. Тем более, что он запомнил пару ее тезисов о Холине, и планировал обсудить это, ну и само свидание, с Арсом, что наверняка бы превратилось в долгие вечерние посиделки. Единственное, что не давало до конца погрузиться во всепоглощающее счастье, были странные смс друга, пришедшие с разницей в час. «Захвати мне сигарет» «Лучше блок» Арсений, насколько помнил Сережа, бросил курить лет шесть назад, и, хоть и мог выкурить сигарету-другую подшафе в особенно хорошие или плохие дни, делал это не чаще раза в полгода. И, даже если учитывать, что Арсений таки доживет до ста лет, блок ему был не нужен. Однако, ханжеством Матвиенко не отличался, и потому все-таки взял ему десять пачек самых разных сигарет – он не был уверен в том, какие конкретно сигареты Арсений предпочитает, но, вроде, взял хороших. Он рассудил, что раз его друг решил начать курить, то это его дело и, при необходимости, он конечно выскажет свою обеспокоенность этим вопросом, но никак не раньше, чем его об этом спросят. Успокоив себя таким образом, Сережа решил, что его настроение не испортит ничего, кроме глобальных катаклизмов, и снова погрузился в воспоминания об Ане.

***

Фиолетовые свечки Иван-чая покачивались из-за легких касаний ветра, забредшего сюда, кажется, по ошибке. Крохотные листочки зеленой ряски, подернувшей болото, расступались кое-где, открывая бесконечность черной, неживой воды. Коряги, покрытые нефритовым мхом, издали напоминали протянутые в просьбе о помощи конечности неизвестных существ. Это была Топь. Солнце не проникало сюда даже в самые яркие дни, теряясь в густой кроне высоких деревьев, а любые звуки, доносящиеся из леса, множились и разносились по водной глади в самые разные уголки трясины. И звери, и люди обходили это место стороной, только мошкара и птицы носились в спертом воздухе. Здесь спало оно. Много лет назад убаюканное – никто не желал его пробуждения, где-то в глубине болота прятало свои члены и волосы его развивались черными линиями водорослей в толще воды. Нос его дрогнул, как при чихании, и глаз вдруг открылся. Кочка в самом центре Топи вдруг начала выситься, пока под ней не показалось мертвенно серое искореженное лицо с открытой в зевке ртом. Ряд гнилых зубов напоминал кривые прелые пни, выстроившиеся по чьей-то прихоти огромным полукругом. Лихо почуяло его. Лихо проснулось.

***

Остановившись у дома друга, Сережа посмотрел на часы. Время близилось к десяти, и, по идее, травник должен был уже встать и заниматься своими непонятными лекарскими делами. А раз он встал, то должен был и услышать подъехавшую машину, так что бибикать Сережа не стал. Простояв под окнами пару минут и не услышав знакомого голоса, он решил, что у кого-то была тяжелая ночь и поэтому стоит зайти чуть позже. Доехав до своего небольшого домика с круглыми окнами и странной планировкой, Матвиенко разобрал свои продукты, поставив в бар бутылки новых сортов вин, которые планировал открыть сегодня вечером, и сменил одежду. Арсения он, конечно, любил, но идти к нему в белой рубашке и брюках считал все-таки излишним. Тем более, думал Сережа, этот сумасшедший наверняка его в огород потащит – на траве валяться или пересаживать мандрагору. Или, того и гляди, вообще в лес затянет какую-нибудь волшебную сон-траву искать, так что одну из немногих приличных рубашек, он решил оставить дома. В его душе до сих пор были свежи прошлогодние воспоминания, как он заявился к Попову после совещания в пиджаке и в итоге в пять утра обнаружил себя пьяным, ловящим в реке раков этим самым пиджаком. После этого импровизированный невод годился только на чучело, и поэтому Сережа после этой ночи получил ценный урок о том, что к лекарю нельзя надевать одежду, которую он при случае не готов сжечь, а лекарь получил, собственно, новое чучело. Так что, накинув толстовку и взяв пакеты с продуктами, он двинулся к товарищу. Сережа надеялся застать его спящим – Арсений никогда не запирал дверь, так что мужчина смог бы зайти к нему, сварить кофе, достать купленные с утра свежие круассаны и обрадовать друга завтраком в постель, чтобы еще полчаса слушать его комплименты своему великодушию и великолепию. На самом деле, Сережа очень любил Арсения. И как друга, и как хорошего, умного человека и был достаточно не закомплексован, чтобы проявлять свое трогательное к нему отношение даже в таких мелочах. В конце концов именно из-за Арса он решился бросить наскучивший ему Петербург и перебраться в деревню, где к нему гораздо чаще начало приходить вдохновение. Матвиенко даже не мог толком объяснить, как конкретно лекарь повлиял на него, но, встретившись с ним в очереди, и потом разболтавшись каким-то летним вечером, он почувствовал какую-то простоту и очарование такой немного аскетичной жизни и поддался искушению. И ни разу не пожалел. Бросить все, а потом, по крупицам, построить новое, но такое правильное и такое свое оказалось не так сложно, как он себе представлял. Сергей не знал, планировал ли он остаться тут на всю жизнь, или все-таки в какой-то момент вернуться в город, но точно знал, что он очень постарается оставить Арса в своей жизни на максимально долгий срок. Ему слишком дорого давалось общение с людьми, чтобы разбрасываться друзьями. И у него было не так много друзей, чтобы не позволить себе принести другу завтрак в постель, поделившись своим хорошим настроением. Вездесущего мохнатого создания не было ни видно, ни слышно, когда Матвиенко по-шпионски проник на участок, так что по всему выходило, что друг все еще спит и видит третий сон. Ну или ушел куда. Но судя по отсутствию предупреждающей записки на двери, все-таки он скорее всего спал. Так что мужчина продолжил бесшумно пробираться по территории, и вошел на крыльцо. Уже отсюда можно было заподозрить что-то неладное, потому что от порога к избе тянулись чьи-то грязные следы, и это было совсем не в духе категорически аккуратного лекаря. Поразмыслив, Сережа подмел в доме, чтобы особенно не разносить грязь, и после этого приоткрыл дверь в избу. Сказать, что Матвиенко был удивлен – ничего не сказать. Сказать, что он на секундочку ахуел – в разы точнее. Посередине комнаты стояла раскладушка, и вторая кровать тоже была занята, судя по прическам, парнями. Мужчина конечно знал о наклонностях друга, но еще ни разу не видел, чтобы он водил кого-то к себе сюда, а не снимал номер в Питере. Чуть присмотревшись, он увидел капельницу и кровь на полу – вот это уже напрягало сильно больше. Потому что, если Лавр оставил какого-то пациента, и не одного, у себя, это значило, что происходит что-то совсем плохое. Во-первых, Арсений никогда не водил пациентов к себе в избу – всегда осматривал их в сенях, чтобы не нести болезнь в дом. Во-вторых, не оставлял у себя на ночь, кроме тяжелых случаев. Но и тех было немного, потому что он все-таки старался направлять людей в больницу в случае чего. Может это его друзья приехали и захворали в пути? По всему выходило, что скорее всего так и есть. Тогда почему друг его об этом не предупредил, или просто не рассказал, как очередную новость? Непонятного в этой ситуации было больше, чем понятного, по крайней мере, пока они не встали. Наверное, стоило бы пойти домой и прийти днем, чтобы быть им представленным и не застать их врасплох. Но немного детская мысль о том, что его план по приготовлению завтрака провалится была так неприятна, он ведь уже так настроился, представил, как всем будет хорошо и вкусно, как запах свежих миндальных круассанов повеселит Арса, что он не смог уйти. И поэтому начал готовить кофе. Еще раз прикинув, как будет вежливее поступить, он все-таки достал четыре чашки и, разлив первую порцию, поставил вариться вторую – ну, чтобы если что быть готовым накормить еще людей. Кондитерских изделий должно было бы хватить на всех – они были большими фанатами, поэтому Сережа не мелочился и взял сразу восемь штук. Когда кофе был сварен, а еда красиво выложена на тарелку, Сережа позвонил Арсению. Через пару секунд рингтон затих, и вместо него в трубке и в соседней комнате раздался заспанный охрипший голос, говоривший шепотом. - Да, Серый. - Выходи на крыльцо. Матвиенко сбросил и, довольный собой, уселся ждать явления Арсения Попова народу. Когда же виновник его утренних сует предстал перед ним во всей своей красе – заспанным, в мятых штанах, с разбитым носом, синяками под глазами и на боку, с всклокоченными волосами и нездоровым блеском в глазах, Сережа ахуел во второй раз. И количество ахуеваний за это утро, во-первых, превысило норму, а, во-вторых, не стремилось прекращаться. - Серёёня, ты приееехал, - Арс потянулся и, ойкнув от боли, потер глаза. – Сигарет привез? О, кофеечек. И круассанчики! Ой, Серый, выходи за меня. По тону и непередаваемому запаху, мужчина понял, что тот еще и пил, что делало картину вчерашнего вечера хоть и более объяснимой, но менее радужной. - Выйду, обязательно, только скажи, кто тебя, красоту неземную, так потаскал? Арсений отмахнулся и сделал пару глотков кофе, что значительно подняло ему настроение и закурил. - Жизнь моя, тяжелая, Сереж. Тут в двух словах не объяснишь. - Когда я уезжал, жизнь твоя была не столь красочной. И вообще, не отпирайся - у тебя словарный запас около девяносто тысяч – и это только на русском. Найди парочку подходящих. – негодовал Сережа, откусывая булочку. Арсений тяжело вздохнул и провел по лицу ладонью. - Знаешь, максимально точное слово, описывающее ситуацию, это «пиздец». Точнее прямо некуда. - Хорошо, -смилостивился Матвиенко, глядя на друга, - давай по порядку. Откуда у тебя все вот это? – он указал на синяки собеседника, отчего тот широко улыбнулся. - Это у меня, Серёня, от природы и мамы с папой. - Попов, если ты не перестанешь выебываться, я твою природу еще сильнее подправлю. - Я подрался. - С кем? - С Димой. - Кто такой Дима? - Парень, который спит в соседней комнате. - Под капельницей? -Нет. Это Антон, - тон Попова звучал так, будто бы тот факт, что это – Антон, был настолько же очевиден, как дважды два. Это начинало немного раздражать. - Че за Антон? Почему он спит у тебя? Из-за чего вы подрались? Почему этот Антон под капельницей и у тебя дома? Можно мне как-то погрузиться во всю картину произошедшего? - Серег, очень много вопросов для утра. Правда. – Арсений потянулся за очередным круассаном, и Матвиенко перехватил его ладонь. Там красовался здоровенный порез. - А это еще что за хуйня? - Это из-за Антона… Там сложно. - То есть один из них тебя избил, второй порезал, и они оба мирно спят у тебя дома? Скажи мне, пожалуйста, по какой причине мне сейчас не надо заходить в комнату, чтобы их, во-первых, отпиздить, а, во-вторых, вышвырнуть отсюда. Арсений вздохнул еще более устало и закатил глаза. Рвение друга постоять за него, конечно, трогало, но нервировало ничуть не меньше. Арс постарался собрать остатки сдержанности и ответить спокойно, но спокойствие в его случае звучало как угроза. - Потому что они МОИ гости, и я могу САМ разобраться со своей жизнью, даже если ты так не считаешь. Ну и они милые. - Блять, Арс, ты меня прости, конечно, но я за тебя все-таки волнуюсь. Если это какая-то твоя тайна за семью печатями, и ты не готов ей делиться, то я от тебя отстану, конечно. Но мне бы все-таки хотелось быть уверенным в том, что при нашей следующей встрече ты будешь живым и менее избитым. - Да нет никакой тайны, Господи прости. Я устал, только и всего. Пойдем выйдем, я еще покурю и расскажу тебе все, идет? Ща, только сумки разберу. Сколько я тебе должен? - Пару-тройку испорченных нервов и любовь до гробовой доски, - мрачно добавил Сережа, все еще плохо понимая состояние друга. Теперь просьба купить сигарет показалась ему даже логичной, в какой-то степени. Но это тоже душу не особо согревало, так что Матвиенко страстно жаждал послушать историю о таинственных Диме и Антоне, которые за один вечер умудрились натворить столько дел. Закончив раскладывать покупки, Арс, как и обещал, вышел под окно, на лавочку и сел курить. Матвиенко, с видом максимального внимания, сел рядом. Откашлявшись, Арсений начал излагать. Рассказ вышел достаточно емким и содержательным, так что в итоге вопросов у Сережи не осталось никаких, кроме извечного – есть ли у Попова мозг или чувство самосохранения. Но ответ Матвиенко, казалось, знал. - Пиздец. - Ну, я же говорю, максимально точное описание всей ситуации. Сережа почесал в затылке и подумал, что, в принципе, если учитывать предыдущую ночь лучшего друга, то крауссана на утро явно недостаточно – торт со стриптизером и сорок девственников это как минимум. - Ладно, мученик, а как ты собираешься решать эту ситуацию? В смысле, тебе нужна моя или чья-то еще помощь, кроме Божьей? - Нет, Серый, спасибо тебе за заботы, но тут и так народу хватает. Я ответственный за духовную составляющую, Димка за физическую. Что-нибудь придумаем. Вот если не придумаем, и он умрет у меня в доме – вот тогда будешь меня от тюрьмы отмазывать. И от разъяренного Димы прятать. - Зная твою любовь к самокопанию, мне тебя от себя тогда в первую очередь надо будет спасать. Но, даст Бог, не приведется. - Да, даст Бог. – Арсений допил остатки кофе и поднялся с лавочки. Пора была поливать теплицу и потом уже начинать работать. – Пойдем, я за цветочками поухаживаю. А ты мне пока про свидание расскажешь, а то эта чертовщина сильно утомляет.

***

Зверобой сам тянется к руке, Арсению нужно только сорвать его под корнем, чтобы он расцвел на следующий год. Цветы красивые, желтые, похожие на солнечный свет. Он радуется. Ненадолго вспоминает, как каждый год с дедушкой набирал по огромной охапке – когда он был совсем маленьким, то она еле помещалась в руках, и потом долго сидели на крыльце и варили настои из него или вязали букеты, чтобы засушить. И потом весь пол был усыпан листочками и лепестками, они приятно касались босых пяток. Полынь. Холодно изящная, бледно зеленая, с небольшими бусинками почек. Пахнет резко, всем своим видом она показывает свою горечь и, вместе с тем, силу – она горделива и строга. Арсений любит полынь. Это, наверное, одна из его любимых трав. Венок из нее всегда весел у них на двери, отпугивая нежеланных гостей. А в такие дни, как сегодня или на Купалу дедушка всегда плел небольшой браслет на его тонкое запястье, чтобы защитить от нечисти. Кожа потом еще долго пряно пахла. И василек. Яркий, ажурный – как звездочка, с торчащими остро фиолетово-черными тычинками. Глядя на два расположенных близко цветка, Арсению кажется, что он смотрит в зеркало. Тот же цвет. Живой и беззаботный, и, обязательно, волшебный. Лекарю кажется, что даже если бы он не знал ничего ни о магии, ни о потустороннем мире, он бы все равно так определил назначения цветка, он бы непременно почувствовал его сущность, теневую и туманную, и точно-точно хранил бы у себя букеты из него. Красивый цветок. Очень. Собрав три разных букета, Лавр уходит с поля к себе. Волка он не зовет – пусть побегает, ему тоже надо проветриться после долгой ночи. Дома ничего не изменилось. Дима куда-то отошел, но парень продолжал недвижно лежать. Кожа восковая, сумеречная, тоньше бумаги – вены проступают даже на висках. Синяки под глазами больше, чем у Попова, и кажутся в разы темнее. Мужчина цокает и начинает убирать кровать травами. Небольшие пучки, по несколько соцветий украшают всю кровать по периметру, образуя защитный круг. Третий, если считать защиту деревни и дом. Но и этого мало – ему явно не становится лучше. Конечно, Лавр остановил смерть. Прямо на пороге, она застыла и больше не тянулась к нему костлявой рукой, но ему этого мало. Ему нужно обратить смерть вспять, заставить уйти, убежать до своего времени и не мельтешить перед глазами. Закончив, Арсений посмотрел на проделанную работу и по сердцу будто гвоздем провели – убранное цветами ложе больше напоминало смертный одр. Чужая смерть смеялась над ним. Играла с ним, как кошка гоняет птицу с подбитым крылом, упиваясь иллюзий обреченного. Не спасти. Его не спасти. Смерть не отступила, она просто ждала и любовалась чужими тщетными попытками ее прогнать. Высокая и извечная, умилялась очередной игре, очередной надежде на чудо, которое вот-вот должно произойти и никак не происходит. И чужой слабый пульс, и хриплое изможденное дыхание были ее самой жестокой шуткой. Казалось бы – забери его, останови, перестань мучить, закончи пытку, и станет легче. Он проиграет, но проиграет из милосердия. Недвижный прежде юноша чуть стонет и поворачивает голову, не просыпаясь от тягостного сна – и наваждение проходит. Отступает также стремительно, как пришло и оставляет Арсения цепляться за надежду. Он жив. Жив, во многом благодаря ему, и будет жить, и обязательно очнется, и все получится… Лавр с резким вздохом встает и достает из закромов старого шкафа янтарную шкатулку. Она пышет теплом, хотя и стояла где-то в тени. Здесь камни. Долго собираемые им, некоторые достались от дедушки, некоторые он привозил из путешествий – их много, и они тянут коробку к полу. Взгляд на чужие кольца – оникс и тигровый глаз. Коричневый камень с желтыми прожилками потемнел и треснул, стараясь спасти хозяина, и теперь уже непригоден для носки. Выбрасывать его, конечно, не стоит, но точно стоит снять. От чужих колец истекает мутная черная дымка, они вобрали слишком много негатива и их необходимо убрать и почистить, а то они только вредят, не давая ему работать. Пальцы у Антона холодные, мраморные, чуть подрагивают, когда Арсений осторожно снимает кольцо за кольцом. Из-за лихорадочного пота они снимаются легко, и, держа чужую ладонь, Лавр чувствует, как высвобождается чужая сила. Совсем по маленьким струйкам – они сразу тонут в его руках, приятно покалывая кожу золотистыми искристыми змейками. Лекарю нравится собирать их. Нежно и трепетно. И даже немного интимно – он чуть дышит, в такт легкому дыханию парня. Так спокойно. Не устояв перед искушением, Попов рассматривает чужие кольца, вертит в руках. Черный, стальной, с молитвой и рядом похожий, с защитной руной – легкие, с вдавлениями, по которому приятно проводить подушечкой пальца. Перстень с ониксом, тяжелый и величественный, с резными узорами, красивый и мрачный, как готический собор. Тонкий серебряный ободок с расколотым кошачьим глазом, похоже на увядающие к зиме бархатцы. Даже Арсению становится жалко, а Антон наверняка сильно расстроится, когда увидит. Оставшиеся два его мало интересуют – с детализованным черепом объемный, слишком вычурный, слишком грубый для него. А с шипами аккуратный, гораздо красивее, но в них нет той силы, которая была в предыдущих четырех, но Лавр и их решает почистить – на всякий случай. Кидает в прозрачный стакан с родниковой водой, смотрит, как они падают на дно со звонким стуком, и ставит на окно – впитывать солнечный и лунный свет. Им нужно немного полежать. Теперь ему надо надеть свои защитные кольца, чтобы не оставить парня уязвимым в случае чего. Он надевает заряженный браслет черного агата на правую руку, чувствуя, как камни стремятся к чужому запястью. Кладет малахит под подушку, стараясь не потревожить больного. И с общей защитой закончено, теперь надо искать индивидуальную, что сложно, не зная даты рождения. И как бы сильно Арсению не хотелось побыть немного в одиночестве и не объяснять никому ничего, без Димы тут не справиться. Так что он громко зовет парня, и тот является на зов. - Чего тебе надобно, старче? – голова в очках показывается в проеме, не желая заходить. - Дата рождения Антона. - 19 апреля 98-го. - Спасибо, - на удивление, Диму не заинтересовало, чем занимается Лавр. Он просто вернулся к каким-то своим делам, решив не мешать лекарю. Овен. Аркан – Солнце. Второй, тут пришлось немного посчитать, жрец. Кольца с андезином и цитрином Арсений надевает на те же пальцы, где были другие камни. Теперь уже он старается влить через них немного энергии, чтобы насытить Антона, и его пальцы проходят по нежной коже, ощутимо теплея. Так хорошо. Так лучше. Выйдя на лужайку, сжимая в левой руке кулон с аметистом, Лавр садится прямо под палящим солнцем и показывает камень солнцу. Он должен нагреться солнцем. И пока камень вбирает в себя тепло, у лекаря есть время помедитировать, чтобы поделиться с камнем и своей энергией. После утренней зарядки, обливания колодезной водой и, казалось, нескольких литров различных настоек и чаев с зверобоем, липой, шиповником, женьшенем, пионом и полынью, Арс чувствует, как запас его сил восполняется, и он готов, хоть и понемножку, но отдавать энергию Антону. Что и делает. Через двадцать минут, когда камень достаточно потеплел, травник начинает его заговаривать. Черный орел в сторону ушел! Черная стрела мимо прошла! Черная река утекла в облака! Солнца лучи теплы и горячи! Растворили темень, обожги мечом! Черные силы убиты огнем! Аминь! Камень светлеет и уже сам горит желанием помощи, так, что чуть не скачет в руке. Арсений вешает его на грудь больному и прикрывает того простыней. Должно будет полегчать. Все дневные дела на этом можно считать законченными, осталось только готовиться к очередной длинной ночи.

***

К вечеру все немного сошли с ума. Ну, по крайней мере, так казалось Арсению. Сережа, решивший, что ему все это совсем не нравится, остался присматривать за Димой, чтобы предотвращать возможные драки, а также любой другой вред, который можно было бы причинить его другу и заодно готовить им еду. Дима же, в свою очередь, чтобы не беспокоить и так уставшего Арсения, вызвался сам принимать его пациентов, упросив Арса придерживаться постельного режима, и только изредка забегал забрать какую-то настойку. Волк, пребывая в перманентном ажиотаже от количества людей, носился туда-сюда по двору или, еще хуже, дому и требовал внимания от каждого. Дездемона, отличавшаяся куда более замкнутым характером, просто не спускалась с рук хозяина, видимо, стараясь доказать свою лечебную силу. Словом, все старались окружить Арсения максимумом заботы и внимания, на которую только были способны, абсолютно не спрашивая его на то разрешения, решив, что тот сильно болен или устал. И все это было от того, что, выйдя от Антона после окончания всех необходимых приготовлений, того угораздило потерять сознание на пороге собственного дома. И когда Дима и Сережа это увидели, спастись от них или хотя бы попытаться объяснить, что это нормально, когда теряешь много энергии – не выходило. Его благодетели оставались непреклонны. Во всей этой суматохе, Арсению больше всего хотелось свалить к чертям из этого дома и затеряться где-то в лесу на пару часов, чтобы хоть немного отдохнуть от людей. Но, естественно, все были сильно против пускать его одного. Так что приходилось довольствоваться заточением в избе, в компании мурчащей кошки и хрипящего Антона. Дел, с которыми ему необходимо было бы разбираться прямо сейчас не нашлось, так что он взялся за какой-то оставленный роман и достаточно быстро, как это бывает, заснул. Дом на это время погрузился в умиротворенную тишину. Позов старался тише бренчать склянками, а Матвиенко материться немного реже, чем обычно. Между двумя мужчинами еще при встрече сложились достаточно натянутые отношения – Сережа не мог спокойно воспринимать то, что Позов избил его друга, а Дима просто ко всем новым людям, особенно так косо смотрящим, относился с подозрением. Поэтому без Арса, они старались не пересекаться без лишней необходимости. Но, когда ужин был готов и последний пациент, укушенный клещом, отправился лечиться домой доксициклином, такая необходимость возникла. Во-первых, надо было накрыть на стол, а, во-вторых, все-таки разбудить лекаря, потому что время близилось к одиннадцати. Недолго переговариваясь, они решили разделить обязанности. И Позов начал накрывать на стол, пока Сережа поднимал хозяина. - Ну щас, еще пять минуточек, - сонный мужчина только перевернулся на другой бок, и бросил фразу, не приходя в сознание. - Лекарь, блять, вставай. Ужин готов. – так как процесс побудки затянулся уже минут на десять, Сережа не выдержал и сорвал одеяло. Арсений, морщась, открыл один глаз. -Это было жестко. - Я знаю, ты любишь пожестче. - А я зря это услышал, - с каменным лицом прокомментировал Позов, поставив на стол сковородку с мясом. Ужин, на удивление, прошел достаточно безболезненно. Сережа пару раз подколол Диму, Дима пару раз ответил, а Арсений за это время пару раз готов был застрелиться, но все это сглаживала еда и вино. Доев и посидев еще немного, чтобы отдать дань уважения гостям, Лавр вышел на участок перекурить. Время уже было за полночь, и пора было отправляться в путь. Было страшно. У Арсения, несмотря на дневной сон, не было сил сопротивляться страху и тревоге, и руки его едва заметно подрагивали, пока подносили сигарету к губам. - Что дальше? – Сережа сел рядом с мужчиной и, вопреки обыкновению, тоже закурил. - Надо порчу снять. Нормально. Сейчас пойду разбираться со всей этой херней… - Не страшно? - Нет. Выходов все равно не особо много. - Арсений, пожалуйста, послушай. – Матвиенко повернулся к нему, пристально глядя в глаза.- Если я внимательно тебя слушал, а я внимательно это делал, то вся эта херня плотно связана со всякой демонической ебалой. И ты можешь мне пообещать, что она безопасна для тебя? Его друг тоже был напуган и это чувствовалось в воздухе. Он ждал ответа, но Лавру было сложно произнести это вслух. Спустя пару секунд стало понятно, что отвечать мужчина не собирается и это и был ответ. - И ты пойдешь сейчас черти куда ради парня, которого знаешь сутки, просто потому, что его угораздило упасть в обморок около твоего дома? - Не сутки, - Лавр сидел, упав головой в руки и смотрел под ноги и его голос был очень глухим. - Ну не сутки, так двое. - Мы знакомы двадцать лет.

***

Безмолвная поляна колет босые ноги черной в ночи травой. Она кажется жестче, чем днем и какой-то чужеродной. Не такой приятной. В темноте нельзя различить что конкретно растет здесь, и Арсений старается об этом не думать. Он расправляет белую простынь, и она развевается несколько секунд, напоминая ему видения, пока его сильные руки резко не опускают ее на землю. Спичка шипит в пальцах, лекарь бросает ее в коробок и тот вспыхивает. Простынь загорается вместе с ним, ласкаемая оранжевыми языками пламени, быстро исчезающая от касаний любовника. Его собственная тень встает за ним то ли стражником, то ли палачом, и тьма, касаясь его лица, меняет его до неузнаваемости. Взгляд стальным стержнем прикован к огню, зрачок, кажется, утонул во тьме глаз. Скулы и губы как высечены из камня. Это не он. Это кто-то другой, пылая сам, стоит на лугу взведенный, как спусковой крючок, готовясь к выстрелу. Пусть все зло сгорит, все беды пропадут. Пусть порча уйдет туда, откуда пришла. Всеми святыми заклинаю, сказанному исполниться повелеваю. Ангел Хранитель в этом помогает, от порчи и сглаза тело и душу раба Божьего Антона избавляет. Слова на ключ запираю, замок в море кидаю. Аминь. Слова его сильны, но порча кажется сильнее – она окрашивает догорающее пламя в зеленый, а черный дым низко стелется по полю. Остается пепел. Арсений собирает его руками в бархатный мешочек. Пачкается. Следы простыни засыпаются землей. Перекресток. Тут ночь будто усиливается, становясь громче и непрогляднее. Крики птиц и ночной скрежет веток сливается со стуком сердца, но мужчина его не слушает. Он оставляет кисет прямо в центре, зная, что утром его уже не будет. Теперь идти не оборачиваясь, даже пускай тебя зовут. А Арсения зовут. Окликают тысячью голосов, плачут, просят помощи и умоляют посмотреть, но он идет прямо, пусть каждый шаг и кажется предательством самого себя. Его учили не оборачиваться. Одногруппники смеются и зовут с собой пить, восхищаются его работами, шушукаются, просят списать. Их голоса задорны и легки, веселый гомон их быстро проходит. Зовут родители. Просят их простить, прощают его сами за все-все-все, просят протянуть руку, помочь. Мама, как всегда, плачет с надрывом, отец строг и хмур, но и его голос подрагивает. Они зовут его маленького, говорят, что разрешат смотреть мультики и купят солдатиков. Что никогда не будут ругаться. Что почитают на ночь и завтра поедем в город… Рыдает какая-то женщина, умоляет посмотреть на малыша, он уже синий весь, скорее, пожалуйста, только вы помочь можете. Очнись, пожалуйста, маленький, миленький, дыши, давай же… Причитает над ним, баюкает, воет… Откашлявшись, но все еще хрипя, зовет дедушка. Называет его нежно-нежно, падает где-то в пыль за спиной. Уже не может идти, он стар и устал, он просит протянуть ему руку. Понести в коробе на спине, как и обещал когда-то, хватается ослабшими руками за край толстовки. Показалась калитка дома. Кожу стянуло от застывших слез. Его учили не оборачиваться.