Папоротников Цвет

- Твою мать… - с этими словами сегодня проснулся Антон, и они знаменовали собой весь последующий день. Воспоминания о вчерашней ночи и сумбурных объяснениях тут же захлестнули парня, не давая тому понежиться в полудреме. Это действительно не сон. Не сон. Его хотят убить. Его почти убили. Его бабушка умерла из-за него. Арсений… Вспомнив вчерашний финт с врученным кольцом, экстрасенс залился краской так, что кончики ушей загорелись, как угольки. - Твою же мать… - Холодная ладонь проводит по лицу вниз, останавливается и закрывает рот. Шастун трет пальцами щеку и старается угомонить стыд и неловкость, вспыхивающие на задворках сознания. Ладно, новый день – новая жизнь, что было, то прошло, утро вечера мудренее, - судорожно вспоминал поговорки Антон, пытаясь заставить себя не раскаиваться в совершенном и встать, наконец , с кровати. Сегодня он спал в сенях. Кушетка для осмотров была, конечно, жестковата, но это было всяко лучше, чем теснить на диване Диму или, тем более, Аню. Шея болела, спина не гнулась, в голове вата – в общем, типичное утро старого разваливающегося человека слегка за двадцать. Парень потянулся на кровати. Тут главное как с пластырем - резко встать, чтобы не провалиться обратно в сон. На «раз, два, встали» Шастун поднялся с кушетки и тьма в глазах вместе с головокружением заставили его пожалеть о принятом решении. Нет, точно, не как с пластырем. Однозначно. С трудом устояв на ногах, молодой человек оделся и решил заняться всеми возможными гигиеническими процедурами, которые были ему недоступны за время нахождения на смертном одре. Начать следовало с чистки зубов, умывания и бритья, потому что, несмотря на состояние здоровья всего организма, щетина росла не по дням, а по часам, придавая и так хмурому парню вид настоящего душегуба. Вообще, Антон давно понял очень простую истину. Если в жизни все летит в пизду, то главное – не подавать виду. Надо тратить свои силы только на то, что ты можешь изменить. Так проще переживать. Может ли Антон сейчас убить Лихо? Нет. Может ли поймать девушку, которая навела на него порчу? Нет. Может ли почистить зубы и побриться? Черт возьми, да! Вот с этого и начнем. Серый умывальник издавал веселый металлический перезвон, а струящаяся на камни вода и фыркающий Шастун отлично ему аккомпанировали. Стянув футболку, чтобы не намочить, парень подставил шею под струю воды и старательно тер щеки, освобождая их от пены. Колодезная холодная вода успокаивала буйные мысли и вызывала приятные мурашки на загривке. Солнце играло с ним бликами, а легкий ветер не давал перегреться. Поглубже вдохнув, экстрасенс весело улыбнулся, приветствуя новый день. Времени, по деревенским меркам, было уже много – половина двенадцатого, но если учитывать, что легли ребята часов в пять и до этого пережили много стресса, скорого их подъема ждать не приходилось. В конце концов, он-то все эти дни, считай, проспал, да еще и энергии в нем было столько, что он самостоятельно мог осветить небольшой городок. Вчерашняя ночь вышла тяжелой, но о ней теперь напоминали только небольшие ссадины на голенях и предплечьях. Ну, как говорит Дима, кризис пройден и пациент скорее жив, чем мертв. Решив не беспокоить спящих, Антон сел на лужайку перед домом, еще раз сладко потянулся и погрузился в медитацию. В голове и сердце творился хаос. Меридианы держались на честном слове и то периодически сбоили. Основные столпы его защиты были стерты в порошок, украдены или сильно повреждены из-за встречи с Лихом. Надо думать, только благодаря им Антон не умер от переизбытка темной энергии вчера, но для камней это не прошло бесследно. Надо было заново выстраивать и защиту, и своеобразные сдерживающие блоки, а то любая вспышка его энергии будет, во-первых, заметна любому тонкочувствующему существу и выжжет чужую энергетику в радиусе пары километров, а во-вторых, может снова довести его до коматозного состояния. Так как всю свою жизнь до этого он старался сдерживать свои силы, то он не мог предсказать, что произойдет, если он решит стереть блоки и высвободит больше энергии, чем обычно. Скорее всего, ему следовало бы побольше узнать о своих пределах и возможностях, но для этого нужно было найти наставника и привести все в порядок. Антон сделал пару глубоких вдохов и сфокусировался на своем сердце. Слепящая, яркая и солнечная собственная сила хаотично переливалась так, что кололо кончики пальцев. Она всегда фонтанирует внутри, отталкивая остальных и немного пугая самого экстрасенса. Он всегда воспринимал ее как прирученного дикого животного. Пока ты внимателен – все хорошо, но что будет, если ты подставишь спину? Тебе вскроют горло или подставят гладить живот? Шастун не горит желанием проверять. По крайней мере, на собственной шкуре. Сила же знахаря, в свою очередь, заполняла его целиком, не собираясь в отдельные каналы. Она напоминала ключевую воду – прохладная, свежая, спокойная. Ее всегда будет мало. Ты не сможешь преодолеть желание припасть к роднику сухими губами. Не сможешь отказаться. А замученному жаждой она и вовсе покажется Божьим промыслом. И Антон жаждал. Не ее, но ту тишину, которую она с собой приносит. Болезненно, до иссохшего хрипа, до ломающегося голоса ему было нужно спокойствие и умиротворение. Экстрасенс всегда искал этого в себе, в людях, в книгах и фильмах, в растениях, в погоде, во всем, что его окружало. Антон искал спокойствие. И здесь, неожиданно, нашел. И не смог заставить себя отказаться. Это был дорогой и незаслуженный подарок, и совесть во все горны трубила ему, что следует отказаться, следует вернуть, следует потупить глаза и мямлить про то, что не можешь принять. Но сам Антон и, хуже того, тот маленький мальчик где-то внутри уже вцепились дрожащими пальцами в коробку, их глаза уже блестят нежданной радостью, а даритель видит это и даже не пытается вернуть это обратно. Он кажется довольным? Спокойным? Дружелюбным? Шастун не знает. Да и сейчас это не особо важно. Кое-как усовершенствовав защиту и перенаправив циркулирующую энергию в нужные меридианы, экстрасенс чувствовал себя уставшим, да и энергия значительно утихомирилась, пригревшись на солнышке. Антон глубоко вздохнул и вышел из медитации. Часы пробили три. Парень поднялся с небольшой лужайки. На ногах отпечатался узор травинок и камешков. Бледная кожа краснеет, исчерченная вдоль и поперек. Смешно. Как в детстве. Его бабушка умерла из-за него. Воздух будто выбили из груди. Спокойно. Сейчас не об этом. Зажигалка привычно щелкает, и получается дышать нормально. Пусть с дымом и прочей пакостью, но нормально. Уже неплохо. В голове чуть яснее, а небо наоборот хмурится. Еще немного и польет, наверное. Надо бы одеться. Секунду подумав, Антон понял, что все вещи остались у него дома. Дима принес сюда только рюкзак с самым необходимым. Прокравшись как ниндзя за своим телефоном и наушниками в избу, парень увидел мирно сопящего друга и девушку, обнимавшую край подушки. Кровать Арсения была уже заправлена, так что лекарь, видимо, не хотел отвлекать экстрасенса от медитации и ушел по своим делам. Детское любопытство слегка кольнуло. Не то чтобы Антону было прям принципиально увидеть, как спит мужчина, у него, насколько он помнил, никогда не водилось подобных перверсий, просто интересно… А что? Они с Димой неделю без малого могли любоваться его комой сном, а ему нельзя? Дверь на участок открылась с привычным скрипом. Дима, видимо, старался тут прибраться в спешке, но мангал так и остался стоять, а мешки с мусором ютились у входа в дом. Ну, хоть стол в дом занес, уже хорошо. Взгляд зацепился за большое багряное пятно на дорожке. Неровное, темное. Кровь. Его кровь. На земле. Его хотели убить. Неважно. Решив, что когда они съедут от Арса, стоит устроить уборку, Антон прошел мимо и направился к своей спальне. Чемодан так и остался стоять не распакованным посередине комнаты. Парень весело хлопнул в ладоши. Ну что, начнем?

***

Красивый. Арсений недавно проснулся и с чашкой кофе стоял на крыльце, глядя на медитирующего парня. В какой-то момент ему захотелось подойти и укрыть чем-нибудь чужие плечи, но он быстро откинул эту идею. Вдруг помешает. Спокойное лицо в родинках само лучилось на солнце. Веки мелко дрожали, грудь поднималась вдохом. Такой живой. Красивый. Тело еще не успело загореть на летнем солнце, кожа казалась хрупкой, белой и источавшей золотистое сияние от буйной силы. Прислушавшись на мгновение, Лавр улыбнулся, понимая, что энергия циркулирует правильно и никаких следов порчи уже не осталось. Арсений казался себе вором в эту секунду. Так беззастенчиво и нагло крадущим этот момент у всех остальных. Никого нет. Только он и тихое, умиротворительное лицезрения чужой красоты. Чужих рук с раскрытыми ладонями, на которых начерчена судьба. Чужого лба, через который проходит и наматывается в странное руно солнечные лучи. Чужих глаз с щеточкой ресниц, чуть нахмуренных бровей, морщинок лба, ямочки над губой, мелкой россыпи родинок. Он сохранял эти детали в памяти, чтобы не делиться ни с кем, чтобы оставить себе эти картинки, к которым можно бесконечно возвращаться. Как фотокарточка на память. Арсений помнил Антона совсем маленьким. Помнил его глаза цветом в малахит, помнил хрупкие тонкие ноги с ссаженными коленками, помнил цепкие пальцы и родинку на носу. Помнил, как он хмурился, как удивлялся, как смеялся - все это против воли записалось на задворки сознания и сейчас снова всплыло. Маленькое летнее воспоминание. Невинное, детское, невесомое.

***

Дубовая лестница вела на второй этаж кирпичного дома. И парень, сам не ведая зачем, ставит ногу на первую ступеньку. Он босиком, он почти чувствует остроту края и переносит вес. Вторая ступень. Сознание выставляет яркие билборды, призывая остановиться, пока не поздно, но он упорно их игнорирует. За окном льет дождь, тарабанит по крыше, отстукивая неизвестный никому марш, и Антон поднимается выше. Вот второй этаж, рука замирает в сантиметре от ручки, один вдох, один маленький шаг. Комната бабушки. Эти слова до сих пор звучат как приговор. Он ни разу не был здесь один. Раиса Максимовна строго настрого запрещала ему приходить сюда самостоятельно. Только в ее присутствии. Здесь нельзя было играть и бегать, нельзя было носить сюда игрушки, но зато тут был огромный книжный шкаф и он мог выбрать любую книжку, чтобы она прочитала ее вслух. Когда Тоша подрос, то он сам доставал книжки, большие, старые, в кожаных переплетах и с пожелтевшими страницами и садился на пол читать, пока бабушка вязала в кресле. Еще они вместе делали ловцы снов. И бесконечных кукол без лиц из соломы, ткани, ниток…

***

- Бабушка, а почему у нее десять ручек? – Раиса Максимовна в больших очках наматывала нитки на солому, приговаривая что-то себе под нос. - Солнышко, это чтобы она по хозяйству помогала, и ей удобнее было. Смотри, красивая? Антон разглядывает куклу, вертит ее из стороны в сторону – соломенная юбка прикрыта фартуком, а на голове ярко красный платочек. И правда, красивая. - А почему я не могу такую сделать? - Ну почему не можешь? Можешь, конечно. Только зачем тебе? Она же в бытовых делах помогает. Будет у тебя свой дом, будет хозяйство – тогда и смастеришь себе такую. - Но я хочу сейчас. У тебя она вон какая красивая, а моя… - мальчик смотрит на свою картонку на которую он старательно наматывал нитки и по сравнению с куклой бабушки он выглядит немного жалко. Бабушка перекусывает нитку и откладывает свой оберег, чтобы посмотреть на куклу Тоши. - Ну ты чего, солнышко, посмотри на нее – очень она у тебя славная получается. – бабушка берет нитки и продевает их, чтобы получились ручки и отдает ребенку мотать талию, а сама принимается за большую кубышку-травницу. Она поставит ее потом Тоше у изголовья и у него пройдут дурные сны, а сейчас ее руки, мягкие и в морщинках, пахнут мятой и чабрецом и мальчик чувствует это, когда Раиса Максимовна гладит его по голове. Мотанка выходит не очень ровной, но бабушка исправляет это, сделав куколке лоскутный фартучек и платок. Антоша еще долго играется с ней, пока женщина рассказывает ему про других кукол и даже достает из закромов маленькую пеленашку и показывает ему. Тепло, спокойно…

***

И она умерла из-за тебя. Мысль резко выбрасывает его из воспоминаний. Антон опирается о косяк и пытается унять пульсирующую мигрень, но безуспешно. Ногти впиваются в ладонь и раздирают ее до кровоточащих полумесяцев. Он не может больше сопротивляться. Тебя хотят убить. Тебя почти убили. Бабушка, такая добрая и светлая, ей пришлось пожертвовать жизнью из-за тебя. И теперь ты опять сюда вернулся. К ней. К ее могиле. Наплевав на все ее запреты. А все зачем? Чтоб быть обглоданным Лихо? А что ты можешь сделать? Да в сущности ничего. Только сидеть здесь безвылазно, уповая на то, что твои друзья и не знакомые тебе люди тебя спасут. Что снова кому-то придется чем-то жертвовать. И все из-за тебя. Раскат грома ломает что-то внутри и парень закрывает лицо руками. Он плачет. Рыдает, не успевая вдохнуть воздух, грудная клетка кажется переломленной, и он захлебывается в слезах, давится ими и сильно кашляет. Завывает снова и снова, не в состоянии заглушить голос в голове. Они все умрут. Сколько раз они уже рисковали жизнями из-за тебя? Все зачем? Для чего? Что в тебе такого хорошего, что все эти люди раз за разом тебя спасают? Не проще ли тебе сразу умереть? Не ждать, не просить, пока кто-то сутками не спит над твоим бренным телом, а просто выйти за пределы круга и пойти вперед. А там кто встретится – Лихо ли, ведьма ли, какая разница. Смерть есть смерть. Тебе все равно умирать. А остальные? Дима, конечно, расстроится, но время пройдет и все нормально будет. Уж лучше так, чем если его разорвет какая-то нечисть. Арсений? Да он и не вспомнит через два дня. Был пациент - не удалось и не удалось, да и хуй с ним. Тебе все равно терять нечего. Только и можешь, что реветь. Ты лучше к ее могиле сходи, нарви цветочков да пореви - всяко легче ей на том свете станет. Антон не понимает уже, он дышит ли он вообще, потому что воет навзрыд, потому что грудь уже выворачивается наизнанку, потому что за каждым всхлипом идет еще укол совести. Уже место живого от них не осталось. Горло изодрано в клочья ногтями и попытками замолкнуть. Прости, прости, прости, прости… Я не хотел. Я не желал. Я не знал, что так будет. Я не думал. Прости, прости, прости, прости, прости, прости… Почему все так вышло? Почему именно я? Почему ты умерла? Почему кто-то другой не мог? Почему именно ты меня оставила, бабушка? Почему не могла еще пожить? Почему ты не увидела, как я вырос? Каким я стал? Почему ты больше не сделаешь со мной кукол? Почему не поиграешь еще? Почему не почитаешь мне еще одну ночь? Почему ты не вернешься? Я бы тебе почитал… Прости, прости, прости. Руки трясутся – он закуривает прямо в доме, прямо в комнате, пепел летит под ноги, но и затяжки делать не удается, плач прорывается наружу и мочит щеки. Почему именно я? Что я такого сделал? Просто жил как все, кому-то помогал, кому-то вредил. Я же не был демоном во плоти. Не мстил, не убивал никого. А теперь самому умирать. Больно ли? Если как в прошлый раз, то немного больно. Но недолго. Можно и потерпеть… Страшно? Страшно. Мне страшно, слышите? Мне больно и страшно и я не хочу! Пожалуйста, бабушка, мама, помогите. Я не хочу умирать. Я хочу чтобы мама пришла, чтобы она меня успокоила, чтобы обняла крепко, чтобы никогда не отпускала. Мама. Папа. Дима. Лица стоят перед глазами, печальные, скорбные. Я не хочу, чтобы было больно! Я не хочу умирать! Пожалуйста… Рядом слышен стук колен об пол. Его обнимают. Руки пахнут травами, и он утыкается в грудь, безмолвно что-то крича. Гладят по голове. Все хорошо, все будет хорошо. Ритм чужого сердца сбит. Он бежал сюда, его искали. Он честно старается нормально дышать и вытирает ладонями лицо, но слезы продолжают течь. Арсений просто не знает, как его успокоить. Он не знает как правильно и просто позволяет рукам гладить спину и голову. Ему неловко, потому что он явно не должен видеть этого, но неловкость оттеснена на второй план искренним желанием помочь. Лавр хочет спросить, почему парень плачет, что его расстроило и что у него болит, но не знает как и поэтому просто повторяет «Тихо, тихо, тихо», пока слова не сливаются в одно и превращаются в какую-то мантру. Футболка уже мокрая насквозь, чужие пальцы стягивают ткань на спине. Царапается. Боится отпустить. - Не уходи, пожалуйста, пожалуйста, - Антон уже не понимает, какие слова звучат в голове, а какие он произносит сам, но его просьба звучит также надломлено. - Я не уйду. Правда, никуда не уйду. – его прижимают еще ближе и мужчина сам, кажется, пропускает пару вдохов. – все хорошо, все будет хорошо…