Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

...И мчимся в осенние дали, и слушаем дальние трубы, И мерим ночные дороги, холодные выси мои... Часы торжества миновали - мои опьяненные губы Целуют в предсмертной тревоге холодные губы твои... (А. Блок «Осенняя любовь», 1907)

Когда Сервий в первый раз ухватился мозолистыми ладонями за отполированное древко огромного весла, он представил, сколько миль преодолел этот корабль вверх по реке без помощи паруса, лишь на силе рук людей, им правивших. Скорее всего, пленившие его варвары приплыли из-за моря — пересекли Океанус Британикус и вошли в русло, а лишь затем спрятали корабль. Несколько часов подряд римлянин бездумно налегал на весло, наравне с галлами, сидевшими от него по обе стороны. Время от времени, когда Ингерн и Уэн разрешали, варвары запевали свои грубоватые песни, чтобы было веселее грести. Вниз по течению судно шло легко и быстро, и через несколько дней полноводная Секвана¹ привела корабль в холодный залив. До «дома», по словам Хоэля, оставалось совсем немного. В бухте, где пресные воды Секваны перемешивались с морской солью, непрестанно дул бриз, и галлы развернули тяжёлый кожаный парус. От мощных порывов ветра он захлопал, точно тёмное крыло исполинской птицы, и развернулся, являя взгляду гигантский солярный символ, выведенный чёрным. Больше не требовалось прилагать столько усилий, чтобы править кораблём. Теперь галлам помогали ветра. Хоэля периодически тянуло поговорить, о чём Сервий, в общем-то, его не просил, но внимательно слушал всё, что тот ему рассказывает. Брат Уэна пояснил, что на востоке это море очень узко и его можно преодолеть меньше, чем за полдня. Но сейчас они переплывали Океанус Британикус в его широкой части. Почему маршрут пролегал по длинному пути, минуя перешеек, Сервий и сам догадался. В широкой части по воде ходило в основном племя венетов, а в более узком и удобном месте к Туманному Альбиону курсировали римские суда, и отряд Уэна не хотел попадаться им на глаза. Несмотря на то, что галлы выбрали длинный путь, он занял совсем немного времени: один полный день и одну ночь. Подходя в утреннем густом тумане к тонкой полоске земли, воины негромко переговаривались и смеялись, предвкушая скорую высадку. Все выглядели довольно расслабленными, так как на этот раз коварная водная пучина была к ним благосклонна. Когда корабль пристал к берегу, оказалось, что сходят не все, а лишь отряд Уэна. За все эти дни галл ни разу к Сервию не подходил и сутки напролёт проводил за беседами с Ингерн. Поэтому римлянина удивило скупое и весьма сдержанное прощание бывших супругов. Ингерн поглядывала на воинов, спускавшихся с корабля, с нетерпением, как человек, который сильно торопится. Когда их поклажа и лошади оказались на берегу, она коротко кивнула Уэну и попросила, чтобы он не забывал её. Галл улыбнулся и склонил в прощальном поклоне голову. Он хотел уже двинуться дальше, но в последний момент Ингерн протянула ладонь и остановила его, крепко сжав его руку чуть выше предплечья. Бросив косой взгляд на берег, где рядом с Хоэлем стоял римлянин, Ингерн произнесла с нажимом: — Береги себя, Уэн! Береги! Не позволяй никому убить себя! Ты понял? — Ей не нравился мертвец, ошивавшийся около Уэна. Будь её воля, она б велела подвесить чужака на дубе. — Не позволю, — тихо ответил Смелый, положив ладонь поверх её пальцев и сжав в ответ. Он знал, что боль от потери Дионата терзала не только его, но и родную сестру почившего возлюбленного. И как Уэн только решился везти тень Дионата на корабле Ингерн?! Впрочем, сильнее, чем угрызения совести, оказалось желание больше не расставаться с избранным, раз он обрёл его снова. А вот Ингерн от увиденного сама не своя и наверняка боялась за бестолкового бывшего мужа, играющего с огнём. Всё это Уэн прекрасно понимал, но иначе поступить не мог. — Обещай! — со злостью выкрикнула женщина. Это была даже не просьба, не просто страх за него. Это был приказ, и Уэн грустно улыбнулся в ответ. Прежде такого лица у него Сервий не видел. — Прощай, Ингерн, — сказал галл и поцеловал дикарку, как целуют детей: в лоб, обхватив её русую голову двумя руками. Весь запал Ингерн мгновенно исчез. Связь этих двоих гораздо глубже, чем думал Сервий. Она была странной, непонятной и не похожей на ту, что бывает между любовниками. Намного сильнее. Эти двое друг для друга так и оставались семьёй, и такая незамысловатая правда почему-то отдавалась внутри кентуриона тоской. А кто мог приказать ему, Сервию: «Не позволяй себя убить»? Кто бы всегда помнил о нём и возносил молитвы богам за его здоровье? В чьём сердце он бы засел так же крепко? Уж точно не в сердце отца, гулявшего со шлюхами и помершего верхом на одной из них; и не в сердце матери, обезумевшей после гибели папаши, которая с той поры не в состоянии была отличить сына от банной скамьи. У Сервия никого и ничего не было. Только легион. А теперь не осталось и его. Он — один... Ингерн водрузила на голову шлем и вернулась на борт. Корабль отчалил и вскоре потонул в густом тумане, но ещё долго слышался тихий плеск рассекаемых килем волн и негромкие речи гребцов. Им предстоял путь вдоль побережья на восток — туда, где жило племя икенов, нёсшее своё величие на потерявших былую твёрдость плечах стареющего короля Прасутага² — союзника Рима, тигерна, вынужденного идти на всё, лишь бы сохранить род. — Идём уже… — Хоэль подошел к застывшему на месте Уэну и тронул его за плечо. Тот кивнул. У них есть своё неоконченное дело и свой путь. Солнце белым пятном тускло светило сквозь хмурую пелену облаков. Изо рта шёл пар. Галлы закрепили немудрёный скарб на спинах мохнатых лошадей и отправились по пыльной дороге, ведущей на север. Она пролегала среди каменистого поля, покрытого увядающими травами, на которых застыл иней. Низкое небо с тяжёлыми серыми тучами нависало над ними, и на сердце римлянина было неспокойно. Сервия больше не привязывали. Ему даже выделили коня. Не лучшего, но и не самого плохого. Оно и понятно: в этой местности римского пленника перевозить было опасно. Узнай кто, что кентуриона удерживают насильно, дело бы закончилось плохо для всего отряда. Но Уэн почему-то был уверен, что его пленник не станет устраивать проблем в ближайшие несколько дней, а этого вполне хватит, чтобы добраться до места, где стяги с орлами появляются крайне редко — на землю Áнглси³. Он доставит в дар друидам священную чашу и мечи, исполнив долг перед Ингерн и ее госпожой, а заодно спросит у мудрецов, как быть ему самому с тенью Дионата. А до тех пор Уэн предпочитал издалека приглядывать за римлянином, памятуя о словах Хоэля, что ему не следует неверно истолковывать знаки судьбы, иначе недолго и ошибиться. И, если Уэн теперь часто игнорировал Сервия, будто того и не существовало, то один молодой галл из отряда, напротив, начал проявлять активный интерес к пленнику. По пути кентурион заметил, что периодически рядом с ним то с одной, то с другой стороны едет один и тот же молодой воин, и когда думает, что Сервий его не видит, таращится во все глаза — не иначе у него лицо в саже вымазано! Сперва под этими взглядами Сервий чувствовал себя неуютно, но затем привык, посчитав, что этого галла к нему приставил вечно чем-то недовольный Уэн. В некотором смысле варвары часто вели себя как дети — им было и боязно лезть к «Дионату», и в то же время интересно. И этот галл оказался именно таким: низкорослый, широкоплечий детина, наивный как младенец, но неуёмный в своём любопытстве. Он постоянно оказывался рядом. Стоило Сервию поднять лицо, как парень принимался смотреть вдаль или по сторонам, словно ничего такого не происходит, но при этом густо краснел и даже отъезжал на несколько шагов, будто и вовсе не собирался ехать рядом, а как только римлянин погружался в свои мысли — оказывался тут как тут. Словом, он никогда не упускал кентуриона из виду полностью. Боялся, что Сервий сбежит? С другой стороны, галлы по природе своей были крайне бесцеремонны, и Сервий в роли злого духа во плоти притягивал самые разные взгляды, так что одним таким взглядом больше, одним меньше — какая разница? Иногда по пути следования им встречались местные. Они не все были светловолосыми, как люди Уэна, и выходили из укрытия, когда предводитель отправлял вперёд несколько человек объяснить, куда они держат путь, и договориться о проходе по чужой территории. Варвары вырастали точно из-под земли. И там, где только что никого не было, появлялись хмурые, дикие люди, никакого доверия у Сервия не вызывавшие. Их языка кентурион не разбирал. Среди чужих воинов часто попадались рыжие и даже черноволосые. Хоэль предупредил, что чем севернее они уходят, тем чаще будут сталкиваться с представителями чужих племен. С ними следовало вести себя осторожно, а заросшему темными волосами и бородой римлянину лучше и вовсе помалкивать, чтобы сойти за своего. Пока он не открывал рта, одетый как остальные члены отряда, было сложно признать в нём римского легионера. А римлян тут ох как не любили! Местные часто бывали вооружены короткими деревянными копьями и луками со стрелами. Причём носили их даже женщины, которые, как понял Сервий, имели большое влияние на своих мужчин. Кожу эти варвары выбеливали каким-то особым средством и разрисовывали синими магическими узорами. Часто одеты они были в шкуры, а на головах у них в беспорядке росли всклокоченные волосы, иногда перехваченные у лба кожаными шнурками. Вот уж кто и впрямь выглядел дико! В сравнении с ними обожавший приводить в порядок светлые усы и шевелюру Уэн выглядел венцом цивилизованности, а толстые, искусно сделанные шерстяные плащи, железные мечи и золотые торки на шее и руках усугубляли различия между людьми Уэна и местными племенами. — Они поклоняются свирепым богам, — как-то на привале пояснил Хоэль, — люди гор и леса. Уэн говорил с их предводителем о том, куда и по какому делу мы направляемся, но их вождь предпочитает больше верить своим «глазам». — Он указал пальцем на дикого воина и женщину в шкурах, негромко разговаривавших с Уэном и периодически окидывавших недобрыми взглядами весь отряд. — Если б он не состоял в родстве с одним из местных друидов, мы бы по их земле не сделали бы и шагу и сейчас наши кишки болтались бы по всем деревьям. — Хоэль хохотнул в кулак. — Видишь, во-о-он там, — указал он вдаль на ровную каменистую поверхность, покрытую мхом и пожухлой травой, — стоят дозорные. Человек десять ещё, как минимум. Эти двое, что на дороге, лишь отвлекают. А надо будет, в мгновение ока их набежит целая толпа… «Во-о-он там» Сервий ровным счётом ничего не видел, кроме пустынного пейзажа под серым тяжёлым небом, но галл уверял, что оттуда за ними следят, а значит, так оно и есть. Эти племена умели растворяться в окружающем ландшафте и использовать преимущества местности, но, к счастью для них, сохраняли нейтралитет, лишь присматривая, чтобы Уэн никуда не свернул с означенного пути и не шарахался по их земле без дела. Вскоре «провожатые» окончательно убедились в том, что галлы им не лгут, и оставили их одних, к большому облегчению кентуриона. Обозревать свои кишки на деревьях не хотелось. На ночь они всё так же старались останавливаться вдали от поселений. Разрешение находиться на чужой территории было получено, но это не означало, что стоило нервировать местные племена. Юный галл, который последнее время крутился вокруг Сервия, оказался ещё одним братом Уэна. Самым младшим. Видимо, храбрость была у них чертой фамильной, так как никакие предостережения о том, что мёртвый «Дионат» среди живых — не к добру, на это семейство не действовали. Звали парня Кинварх Хромой — за то, что он действительно был хром на одну ногу. Молодой галл внешне мало походил на остальных братьев. Кинварх был сыном от другой женщины. Уж вне ли брака прижил его отец Уэна или во вре́мя, Сервий так и не разобрался. Хоэль долго объяснял кентуриону, почему у них подобное в порядке вещей, и в итоге римлянин окончательно запутался в количестве и старшинстве братьев. Их было слишком много для него одного, но кое-что он всё-таки понял. Роднее считались единоутробные отпрыски, чье родство прослеживалось по матери, более дальними — единокровные, по отцу. Родная мать Хоэля навязала Кинварха Хромого Уэну. Она отправила пасынка в поход вместе со своими сыновьями из жалости к собственному супругу. Ведь это его бестолковый младший сын до сих пор болтался без определённого занятия, не зная, чем занять себя в жизни. Когда Кинварху было всего десять, род его родной матери был вырезан из-за кровной мести. Парень избежал общей участи лишь по счастливой случайности, но при этом остался совершенно один. Так что матери Уэна пришлось забрать Кинварха в свой клан, чтобы спасти мальчика. Ещё Хоэль рассказал Сервию про Ингерн. Бывшая жена Уэна принадлежала к знатному роду икенского короля Прасутага, приходясь ему то ли племянницей, то ли свояченицей. Ингерн смолоду дружила с супругой короля икенов и служила ей верой и правдой. Но в детстве вместе со своим братом Дионатом Ингерн также отдали на воспитание матери Хоэля и Уэна. Не было ничего удивительного в том, что в итоге она выбрала себе в мужья одного из братьев. Брачный союз Уэна с Ингерн вышел скоропостижным, так как по молодости лет его привлекла девушка, выросшая рядом с ним, и «весна», вспыхнувшая между ними, была следствием пробуждения юношеских тел. Не более того. Этим и объяснялась их женитьба. В итоге Уэн относился к супруге, скорее, как к сестре, и когда случилось несчастье, и их первенцы, не прожившие и года, умерли, Уэн отпустил её. Ингерн сказала ему, что выбрала себе другого мужчину, а он не стал ни на чём настаивать. С Дионатом же всё было иначе. Они не только росли вместе, но бок о бок, будучи взрослыми, много времени проводили в походах. В отличие от братьев, к которым Уэн желания не испытывал, Дионат мог ответить на его пылкость, и по прошествию времени их союз оказался крепче самой смерти. С точки зрения Хоэля такая сильная привязанность к возлюбленному стала проблемой, так как теперь они тащат римского кентуриона, напоминавшего Уэну Дионата, за собой, вместо того, чтобы прирезать его в тех кустах, где его впервые откопали. Конечно, вслух Хоэль такого не говорил и старался, в общем-то, быть дружелюбным по отношению к Сервию, но только ради обезумевшего от горя брата. Сервий видел, что у встречавшихся им по пути варваров не было такой богатой амуниции, как у Уэна и его людей. Даже у дозорных, выряженных в шкуры, украшения и оружие были на порядок хуже. Многие из них носили шапки из войлока, рубахи из грубой шерстяной ткани, а для для торков и колец, вместо золота, использовали железо. Кентурион поделился своим наблюдением с Хоэлем. Брат Уэна усмехнулся и заявил, что все воины в их отряде, в основном, из знатных восточных родов и могут себе позволить то, чего не в состоянии позволить себе нищие. Надменность, проскользнувшая при этом в голосе галла, не осталась незамеченной. Похоже, местную братию Хоэль презирал, отзываясь о ней пренебрежительно, зато своё племя превозносил до небес. На третью ночь после схода на берег, когда они встали лагерем в предгорье, галл, звавшийся Кинвархом Хромым, подобрался поближе к Сервию и сказал ему на латыни «привет». Лучезарно улыбаясь и заглядывая римлянину в глаза, он будто бы ожидал от него феерической реакции на свою латынь, как и на то, что сподобился, наконец, обратиться к римлянину напрямую. «Решимость» парня Сервий оценил, усмехнувшись. Не зря же на марше любопытный галл всегда оказывался неподалёку и надо-не надо таращился на него. Кентурион едва заметно ответил кивком на приветствие юного воина, и этого оказалось достаточно, чтобы Хромой с энтузиазмом уселся рядом с ним и принялся болтать без умолку, мешая латынь и своё наречие. Так началась их странная дружба, которая заключалась в том, что Кинварх сыпал всякими небылицами, будто его кто просил, рассказывал истории про героев и духов и обязательно спорил с Сервием по любому поводу, стоило тому открыть рот и произнести хотя бы многозначительное «м-м-м, неужели?» Споры эти носили абсолютно бестолковый характер. Например, Кинварх мог увидеть тетерева и похвастаться, что он хоть и хромой, собьёт его камнем из пращи в два счёта. Сервий мычал своё «неужели», и парень распалялся до невозможности, заявляя, что у славного римского воина ни черта не получится, так что не стоит тому и пробовать, и вообще, будет он, Кинварх Хромой, звать его «Римлянин Косой», что звучит на их языке так-то и так-то, что, впрочем, очень и очень смешно. Под напором неиссякаемой энергии Кинварха кентурион выучил немало слов и мог теперь кое-как отвечать на общие вопросы, реагировать на обращения репликами «да» и «нет» и даже произносить простейшие фразы. Естественно, брань было самое первое, чему Сервий обучился у неуёмного галла. Навязчивый юный воин безудержно смеялся над его произношением, запрокидывая голову и демонстрируя ряд жёлтых зубов, но ещё больше «просветителя» развеселили круглые глаза и рык Уэна, когда после недельного обучения премудростям языка Сервий на чистейшем языке предков послал предводителя отряда на вершину бычьего пениса. «Учитель» римлянина недолго отпирался и признался брату, что подобная просветительская работа — его рук дело. А больше было и некому. Уэн прекрасно понимал, откуда взялись языковые познания, глядя, как братец вертится вокруг его пленника сутки напролёт. Хоэль, например, был слишком серьёзен для таких проделок и вряд ли стал бы учить кентуриона местным ругательствам, а остальные к римлянину даже не приближались. В результате Кинварху изрядно попало. Сразу после признания он схлопотал от Уэна отменную зуботычину. Но обо всём по порядку… На вопрос Сервия о том, почему Кинварх не найдёт себе более интересную компанию, чем его мрачная персона, галл отвечал, что он ему нравится, и раз старшие братья — Уэн и Хоэль — не боятся «вернувшегося из оборотного мира Дионата», то чем он хуже? На подобные заявления Сервий лишь приподнимал бровь, не придавая им большого значения. Пару раз, когда Кинварх помогал кашевару и ходил за водой, он звал с собой кентуриона, мол, поможешь наполнить котёл, нечего без дела сидеть. Сервий молча подчинялся этому простоватому дурачку, не питая иллюзий относительно своего положения в отряде. Ведь по всему выходило, что Сервий — раб и им мог помыкать каждый. Так бы и было, если бы не суеверный страх варваров перед «мёртвым». И только Кинварх решался на активные действия и использование пленника «в хозяйстве». Правда, в такие моменты римлянин ловил на себе мрачный взгляд Уэна, который сулил ему невыносимые муки, если он только посмеет что-нибудь эдакое выкинуть. В остальном на их частое общение с Кинвархом Уэн никак не реагировал, чем каждый раз изрядно удивлял кентуриона. Похоже, причиной угрожающих взглядов предводителя было лишь беспокойство за младшего брата, который бездумно лез к кентуриону, как лез бы к любому другому в отряде, заинтересуй он его, и совершенно не понимал, что чужак опасен. Если говорить начистоту, то Уэна можно было понять. Слишком часто в эти дни в голове римлянина мелькала мысль избавиться от Кинварха, когда тот ставил котёл и приседал у быстрины спиной к нему, держась за скользкий камень рукой и черпая воду из реки плошкой. Одного удара камнем по затылку было бы достаточно. Но, то ли Сервий окончательно размяк, то ли не представлял, что ему после убийства делать, от затеи этой он быстро отказался. Римлянин молча помогал хромоногому детине таскать котлы с водой к костру, собирать хворост, чистить лошадей и заниматься прочими хлопотами. Труды эти ложились на плечи парня по той простой причине, что он был молод, да из-за происхождения его статус всё ещё был намного ниже, чем у других галлов. Так что ему часто приходилось ходить на подхвате у кашевара. На латыни Хромой говорил так же, как и Хоэль — с дичайшим акцентом, о чём и заявил ему Сервий, мол, его латынь похожа больше на плевки и звериное рычание, нежели на великий язык Рима. Кинварх, страшный любитель поспорить, поставил свой поясной нож на то, что вперёд него научится выговаривать правильно римские ругательства. Соответственно, римлянин в рамках спора должен был выучиться произносить несколько галльских ругательств. Позже кентурион с удивлением узнал, что розовощёкому весельчаку с рыжеватой бородкой и плутоватым взглядом нет и семнадцати, хотя был он не по-юношески широкоплечим. Разве что густоту усов имел весьма скудную, в отличие от более зрелых товарищей. Ещё немного, и по годам Кинварх сгодился бы Сервию в сыновья. Парнем он был до глупости бесстрашным, и это порой выходило всем боком. Сам он рассказывал, что как-то лет в тринадцать на спор приволок из лесу медвежонка. Уж откуда он его взял, одному ему и было известно, но пришедшая следом медведица устроила настоящий погром. Когда сбежались старшие, зверь успел ранить нескольких приятелей Кинварха и изрядно потрепать самого безумца. Медведица отстала от него только потому, что, получив несколько глубоких ран от копий, бросилась со своим мохнатым отпрыском наутёк, вовремя сообразив, что с подошедшей подмогой ей не управиться. С тех пор он не мог сам сгибать и разгибать стопу из-за порванных зверем сухожилий и при ходьбе прихрамывал, за что и получил своё прозвище. Впрочем, это ничуть не мешало ему ввязываться в драку при каждом удобном случае, спорить из-за всяких глупостей и откалывать номера похлеще истории с медведем. Терпели мальчишку только из-за того, что он обладал редким талантом — умел помочь в родах кобылицам и овцам, выхаживал больных лошадей и понимал, когда у тех испорчены копыта и что нужно делать, чтобы их очистить. У Кинварха Хромого животные никогда на марше не хромали, в отличие от него самого. Что касается обучения бранным словам римлянина, то оно увенчалось таким успехом, что после Кинварх ходил, гордо демонстрируя всем фонарь под глазом, которым в воспитательных целях наградил его Уэн. Правда, без боя Хромой не сдался, дав достойный отпор, и Уэну какое-то время было больно жевать. Своим ножиком для мяса предводитель отреза́л кусочки величиной с пшеничное зерно, чтобы лишний раз не тревожить ушибленную челюсть, к вящему удовольствию кентуриона, наблюдавшего его мучения со скрытым наслаждением. Хоть Кинварх и был моложе Уэна, удар держать умел и отвечать тоже. Честно говоря, став невольным свидетелем их потасовки, Сервий никак не мог поверить, что это происходит всего из-за одной сказанной им без акцента фразы о бычьем пенисе. Логичнее было бы Уэну побить самого Сервия, чем кидаться на бестолкового родственника. Это потом парень пояснил, что Уэн дал своей матери обещание забрать сводного брата с собой, чтобы отец наконец успокоился. Он обязался приглядывать за ним, хотя легко мог бы перепоручить его Сколвану Хмурому, ещё одному члену их многочисленной семьи. И сейчас Уэн «воспитывает» Кинварха, скорее, по привычке, ведь Хромой уже давно не ребёнок, а воин, который в бой идёт наряду с остальными. Сколван Хмурый, тридцати лет от роду, был первенцем их отца от самой первой супруги. Та женщина была из соседнего клана, но Кинварх не изъявлял никакого желания ходить под предводительством Хмурого и божился, что будет тише воды, ниже травы, лишь бы Уэн взял его к себе. К тому же, как видно из прозвища Сколвана, характером он обладал весьма суровым, и у него в подчинении Кинварх ходил бы битым гораздо чаще, чем здесь. Кажется, у Сколвана тоже было полно братьев родных и сводных, и кто из них был сыном их общего отца, сказать было трудно, но римлянин усвоил одно: в какого галла на востоке этой земли ни ткни, он обязательно придётся каким-нибудь братом-сватом-родственником Уэна и компании, а безумие, судя по всему, их общая черта. Сервия всё время поражала беспечность, с которой говорил о подобном Кинварх. Родство у варваров признавалось по матери, ведь женщина наверняка может сказать, кого и когда она рожала, а кого нет, а вот мужчина вряд ли с точностью знает, когда, где и кого зачал, поэтому не исключено, что у них где-то бегает ещё с десятка два братьев, о которых Уэн, Хоэль, Сколван и Кинварх ничего не знают, потому что папашка был пьян и не запомнил момента зачатия. На этом месте рассказа Кинварх начинал покатываться со смеху, видя вытянувшееся лицо кентуриона, произносившего лишь одно слово: варвары! Возможно, Кинварх слегка преувеличивал любвеобильность отца, но ему очень нравилось наблюдать гневное возмущение на лице римлянина, и галл не мог удержаться от скабрёзных подробностей. От него Сервий узнал, что у любой галльской женщины могло быть в течение жизни несколько мужей, и у мужчины — несколько жён, но все дети оставались в роду матери. Через женщин наследовали землю и власть, так как диким галлам было проще определить, кто их мать, чем разбираться в том, кто настоящий отец. К ужасу Сервия, галлы совсем не задумывались о моральной стороне вопроса. Они запросто отдавали своих детей на воспитание друзьям, подругам или «хорошим людям», раз в год интересуясь, как там дела у их кровинушек, и не спешили забирать отпрысков к себе. Женщины были такими же дикими, как и мужчины, и о благочестии имели весьма смутные представления, как и о том, что война — не женское дело. Часто их можно было встретить на поле брани, бьющимися плечом к плечу со своими назваными мужьями. Сперва кентурион не верил рассказам, что среди варваров бывали королевы, сражавшиеся с наследниками-мужчинами за власть и выходившие победительницами. Сама мысль о том, что женщина может наследовать власть подобно мужу Сервию казалась безумной, как и понимание того, что соединённые однажды через связь мужчины и женщины дети двух родов поддерживали мирные отношения между собой или в открытую резали друг другу глотки под настроение, в зависимости от того, с какой ноги встали с утра. Понятие незаконнорожденности было настолько размыто, что имело значение только при официальной передаче королевской власти. Опять же, разные племена, населявшие эти территории, решали вопрос наследования по-своему, но для Рима все они были дикарями, варварами, мешавшимися на пути, не более того, и разбираться в хитросплетениях взаимоотношений между местными никто не собирался. Интерес представляли не люди, а лишь территории, на которых они обитали, и золото, таящееся в недрах. Но об этом Сервий никогда с Кинвархом не разговаривал, да и тот бы его не понял. Римлянин привык молча слушать молодого галла, помогать в ежедневных хлопотах по обустройству лагеря и иногда скупо отвечать на вопросы, когда отвертеться было невозможно. Естественно, этот беспечный галл его развлекал гораздо больше, чем мрачный и вечно сердитый неизвестно на что Уэн, вторую неделю кряду с ним не разговаривавший. В конце концов, Сервий не давал ни единого повода для подобного настроения предводителя. Пленник вёл себя идеально: послушно спал у огня, завернувшись в плащ, не пытаясь повеситься, сбежать или проломить голову болтливому надоеде — младшенькому, и в целом никому не доставлял проблем. Пока однажды кое-что не произошло… Как-то под вечер, после изнурительного перехода, галлы, выпив сверх меры, принялись играть в свои костяные фишки. Порядком поддавший Кинварх к игре особого интереса не проявлял, зато с удвоенным энтузиазмом принялся донимать Сервия, нарочно подсовывая ему полные фляги крепкого вина и заговаривая зубы. Галл при этом глуповато посмеивался и поглядывал на кентуриона из-под полуприкрытых век красными глазами — пытаясь напоить Сервия, он и сам порядком захмелел. В какой-то момент Кинварх вспомнил, что он задолжал римлянину выигрыш — свой маленький поясной нож для мяса, который на трезвую голову отдать не решился, мало ли. Теперь Хромой сидел и дёргал за узлы, пытаясь ослабить веревку, на которой висел нож, но спьяну никак не мог вынуть его из петли и в итоге куда-то уронил. Поскольку от выпитого Сервий уже полулежал, запрокинув голову и рассматривая ночное небо, Кинварх перекинул через его бёдра ногу и уселся верхом, заявив, что Сервий должен помочь ему вытащить нож. Тот как дурак, с трудом фокусируя взгляд, сосредоточенно засопел и попытался справиться с поставленной задачей, обшаривая талию Хромого на предмет «маленького ножа», но минуты утекали, Кинварх заливисто хохотал, а трофей так и не находился. — Ни черта у тебя тут нет! Он точно был? — пьяно пробормотал Сервий, откидываясь обратно. Звёзды перед глазами плясали, как и огонь за спиной Кинварха. — Уверен, что нет? Ты хорошо искал? — почему-то прошептал галл, призывно улыбаясь. — Какой же ты глупый… В следующее мгновение парень наклонился и впился губами в шею Сервия, одновременно запихивая руку ему в штаны. В нескольких шагах от них собравшиеся у костра играли в фишки, кто-то жевал свежевыпеченный на сковородах хлеб, кто-то смеялся, фыркали лошади, а Сервий остолбенел с чужой рукой на члене, притиснутый к груди младшим братом Уэна. Кажется, он протрезвел в ту же самую секунду, как Кинварх принялся мять его естество в ладони. Извивавшийся на нём в самой недвусмысленной позе Хромой что-то горячо шептал, перемежая неясные галльские слова с поцелуями, настолько откровенно предлагая себя, что понять его как-то иначе было невозможно. Он тёрся о Сервия, как развязная девка, и готов был насадиться сам на его член, лишь бы только римлянин ответил на «ухаживания». Опомнившись, кентурион жёстко отпихнул Кинварха в сторону, и парень упал назад, удивлённо хлопая растерянными голубыми глазами. Если прежде их никто не замечал, точнее, не обращал никакого внимания на поведение молодого галла, то после поступка римлянина вокруг образовалась тишина. Галлы напряженно застыли, нахмурившись и глядя на него, как на богохульника, но страшнее прочих смотрел Уэн, сжимавший в кулаке костяные фишки. Кинварх медленно поднялся на ноги и оправил одежду, парой движений отряхнув штаны. — Пёсий сын! — зло процедил Хромой. Он, наверное, кинулся бы на Сервия с кулаками, если бы не подскочивший к нему Хоэль, обхвативший парня поперёк туловища, когда тот уже намеревался сделать непоправимую глупость, шагнув в сторону кентуриона. — Уймись, брат! — сдержанно посоветовал Хоэль, крепче сжимая руки. Кинварх дернулся, витиевато выругался, пытаясь скинуть намертво вцепившегося в него Хоэля, но в конце концов перестал рваться. Он выглядел слишком растроенным и удручённым. — Всё! Всё! — рыкнул Кинварх, дёргая плечом. — Я спокоен. Отпусти. Хоэль недоверчиво разжал руки, готовый в любой момент опять навалиться на брата, чтобы тот не вздумал лезть к чужаку. Хромой испепелил Сервия взглядом, сплюнул под ноги и резко шагнул в сторону, яростно пнув флягу, из которой только что поил римлянина вином. Парень выглядел так, будто ему, как минимум, отказала жена! Хоэль поспешил следом за неудачливым ухажёром, размашистыми шагами покидавшим лагерь, и Сервий готов был поклясться, что в глазах у бесстрашного Кинварха Хромого от обиды стояли слёзы! Когда братья ушли, Уэн тяжело поднялся со своего места и приблизился к пленнику, загораживая своей могучей спиной свет от огня. — Идём, — коротко бросил он. Голос его был ровным и, казалось, почти ничего не выражал. — Не следует тут больше сидеть. — Он умом тронулся?! — возмущённо воскликнул Сервий, указав в направлении, куда ушли Хоэль с Кинвархом, но тут мускулистая рука сгребла его за шиворот и вздёрнула на ноги. — Я сказал — идём! — с нескрываемой ненавистью выдохнул Уэн, и Сервий почувствовал, как ярость подкатывает к голове, усугублённая хмелем. От крепко державших его за шиворот рук горячие волны шли по всему телу, настолько кентуриону претило всё, что происходит. Может, он сейчас и пленник, может, и раб, никто, дорожная пыль, но унижать себя не позволит. — Не путай меня со шлюхой, — сузив глаза, прошипел Сервий так, что его услышал только Уэн. — Я ещё не настолько безнадёжен, чтобы раздвигать ноги перед ублюдком, которого нагулял твой папаша. Лучше убей меня, галл, пока есть такая возможность, иначе я за себя не ручаюсь. — Ты забываешься, римлянин! — рявкнул в ответ Уэн и поволок его от общего костра. По крайней мере, в этом были и свои плюсы. Сервий отметил, что сегодня они с Уэном сказали друг другу больше слов, чем за всю предыдущую неделю. — И что теперь? — развёл руками римлянин, усаживаясь на шкурах посреди шалаша, где в глиняной плошке с маслом чадил фитиль, лишь отчасти рассеивая ночной мрак. Вообще-то, судя по выражению лица Уэна и по галльским оскорблениям, которыми щедро осыпал его кентурион, пока предводитель уводил его от костра, сейчас он должен как минимум лежать мёртвым или смертельно избитым посреди леса. Но Уэн отчего-то проявлял по отношению к Сервию поистине титаническое терпение. — Наигрался? — Вопрос застал римлянина врасплох. Он перестал понимать, что происходит, о чём тут же и сообщил пышущему злостью галлу. — Ты унизил Кинварха, а он, между прочим, по неопытности влюбился в тебя! Мой бедный глупый младший брат! — Что?! — опешил кентурион, не веря своим ушам. Когда он увидел бешеный взгляд Уэна, то подумал, что тот не желает ни с кем делиться своей собственностью, но правда превзошла все самые смелые ожидания — галл считал, что Сервий виноват в том, что не ответил Кинварху взаимностью! Галл настолько любил своего младшенького, что готов был поделиться с ним даже тенью Дионата! — Аха-ха-ха! Что?! Ты серьёзно?! — ошарашенно воскликнул Сервий. — Да вы все тут спятили! Ощутимый удар под дых заставил не ожидавшего такой подлости кентуриона закашляться, резко оборвав неуместный смех. — Не стоило его так унижать! — назидательно сообщил кашляющему пленнику Уэн. — Впредь не будь таким заносчивым, римлянин. Так Сервий узнал, что было жутко невежливо отказываться, от симпатий пылкого юноши, когда он предлагает себя славному воину, и что не будучи ни с кем связанным отношениями, Сервий поступил крайне оскорбительно, отвергнув страстное сердце Хромого. Для римлянина такая трактовка событий оказалась самым настоящим сюрпризом. Прокашлявшись, Сервий зло прохрипел: — Унизительно пытаться самому запрыгнуть на чужой член, так что я ему оказал услугу тем, что не стал трахать, как суку, посреди поляны. За что, естественно, получил ещё раз. Затем Уэн велел ему спать тут и не высовываться, если не хочет, чтобы он начал возить его мордой по земле. После, отдёрнув полог, предводитель вышел. Очевидно, Уэн отправился искать Кинварха, чтобы поговорить с ним. Хромой после той ночи не горел желанием тесно общаться с Сервием и даже не смотрел в его сторону, считая чужака пустым местом. Гордости в парне было столько, что Сервий не понимал, как тот до сих пор не лопнул. По расчёту юного галла, подобное поведение должно было ранить мужчину, но кентурион лишь вздохнул с облегчением, так как одного «воздыхателя» в лице Уэна ему и без того хватило за глаза. Очень скоро «весна» Кинварха разгорелась с новой силой и перекинулась на одного из воинов, который с большей охотой, чем Сервий, отвечал на его ухаживания. Эти двое порой без зазрения совести сношались у всех на глазах прямо у огня, и при этом Кинварх непременно смотрел на кентуриона, мол, гляди, какой я пылкий любовник и как ты сглупил, упустив свой шанс. Поэтому всё чаще по вечерам Сервий отсиживался в шатре у Уэна, так как не мог спокойно смотреть на этот безвкусный фарс. Да и вообще, его благочестивый взор мог пострадать от таких зрелищ. Пешее путешествие их отряда завершилось внезапно. Спустя две недели, под вечер, они достигли берега моря и остановились на самом краю скального обрыва — перед ними простирался Менай. Отсюда открывался прекрасный вид на лунную дорожку, уходящую по чёрной воде к горизонту, где узкой полосой лежал остров Англси, на которой они держали путь. В эту ночь галлы устроили настоящий праздник, разведя огонь до небес. На памяти Сервия такое случалось пару раз, и все в полнолуние. Кто-то достал из-за пазухи свирель, кто-то бережно вынул из шкуры, перетянутой шнурком, подобие кифары, а кто-то запел разудалую песнь, от звучания которой ноги сами пускались в пляс. Напившись вина, галлы скидывали плащи и хитоны, оставаясь в штанах и в тускло поблёскивающих торках поверх обнажённых тел, смеялись, плясали и прыгали через огонь, будто их безумию вторил сам Фавн. Молодые, крепкие, пышущие здоровьем, они устраивали дикие пляски в багровых отсветах первозданного огня, и тогда кентурион застывал, точно в ступоре, не в силах оторвать от них взгляд. Порывы ледяного солёного ветра наполняли лёгкие запахом моря, исполинского размера пламя трещало на поленьях, чужая речь лилась со всех сторон, и некоторые слова больше не резали слух, а складывались в целые предложения, в ни на что не похожую поэзию, которой были наполнены чужие песни, и впервые за много лет Сервий забыл о том, кто он и где он, заворожённо наблюдая буйство жизни, бьющей ключом в этих людях.

* * *

Запах дыма забивался в ноздри, вызывая кашель и заставляя слезиться глаза, до того он был навязчивым. Со всех сторон подступал огонь, как тогда, когда он очнулся в валетудинарии, только на этот раз дела обстояли гораздо хуже. Это не римский лагерь! Сервий попробовал подняться, но понял, что не может шевельнуть даже пальцем. К его удивлению, за клубами чёрного дыма, насколько хватало глаз, простиралось холодное хмурое небо. Он никак не ожидал увидеть такой картины и не мог понять, где находится и что происходит. Кажется, последний раз он был на скале над морем вместе с людьми Уэна, которые что-то праздновали. «Это меч из небесного железа. Для тебя, держи. Дай ему хорошее имя», — всплыл в памяти знакомый голос, только Сервий никак не мог понять, кому он принадлежит. Да и слова были странные, словно бы и не латынь. Выходит, он понимает язык галлов. Да. Это точно не латынь! Нужно было спасаться, спасаться из огня, потому что вскоре пламя поглотит его, но тело не слушалось, зато чувствовало опаляющий жар и удушающий дым. Запах палёного и характерный треск возвестили о том, что занялись пламенем волосы, затем одежда, и нестерпимая боль охватила всё его существо. Он закричал. Закричал что есть мочи, чувствуя, как пузырится и лопается кожа, принося жестокие муки. — Очнись, очнись! Имел я твою мать раком! Очнись, чтоб тебя! Эй! Ощутимый удар откинул голову на сторону. Надсадно кашляя, будто угорел, Сервий скрёб руками по оголённой груди, расцарапывая её в кровь, и никак не мог понять, что́ с его глазами. Он ничего не видел. Ни неба, ни пламени. Вокруг царила кромешная тьма. Сильная рука схватила его и посадила вертикально, опирая спиной о чужую горячую грудь. В губы ткнулось горлышко фляги. — Пей! Пей давай! — приказал знакомый голос. Конечно. Конечно, знакомый! Это же Уэн! Слава богам… Кто ж ещё. Всего лишь Уэн: его нынешний хозяин и распорядитель, надоедливый галл и проклятый извращенец, но сейчас римлянин рад был ему, как матери родной. Зрение постепенно приходило в норму. Было раннее утро, и в шатре, в котором они спали, стоял сумрак. Сердце бешено стучало. Отголоски фантомных болей всё ещё ощущались по всему телу, но постепенно стихали. Во сне боль была настолько яркой, настолько реальной, что кентурион до сих пор никак не мог прийти в себя. Кислое вино полилось в горло, приводя мысли в порядок, за спиной опора из галла ощущалась так правильно, что Сервий почти чувствовал к нему благодарность за то, что Уэн выдернул его из морока. — Всего лишь кошмар, — прохрипел римлянин, когда прекратил жадно глотать терпкий напиток. — Мне приснился кошмар, галл. Можешь уже убрать руки. Сервия мутило, голова шла кругом. Он дёрнул плечами, но хватка галла не ослабла. — Я звал тебя, а ты не реагировал, — пропустив мимо ушей пожелание Сервия высвободиться, неожиданно тёплым голосом продолжил Уэн. Он бесцеремонно прижимал Сервия к себе, втягивая носом запах тёмных волос на затылке, точно какое-то животное. — Ты так орал. Так орал, будто помираешь! А затем моё имя выкрикнул, позвал меня на помощь. — А я и помирал. Горел! Но что-то не помню, чтобы звал тебя. Эй! Это сейчас обязательно? — Пленник раздражённо повел плечами, пытаясь отстраниться, но Уэн упрямо притянул его обратно, довольный до безобразия. — Обязательно. Утро же. Чувствуешь? Конечно, Сервий чувствовал! Галльский стояк упирался ему аккурат в основание спины. Неспроста Уэн так старательно вжимал его в себя, и воодушевил его на подобное поведение бред, который нёс во сне Сервий. Но кентурион был уверен, что ни о какой помощи никого не просил, и уж точно Уэн был последним человеком, которого Сервий жаждал видеть в своих снах, пусть даже кошмарных. — Мы прогоним тени прошлого из твоей головы, римлянин. Это всё от излишнего напряжения в чреслах, — прошептал Уэн, прижимаясь губами к его затылку. Грубоватая рука в мозолях, царапая кожу, нырнула под задравшуюся тунику. Его бесцеремонность Сервия взбесила. Он резко наугад ткнул локтем назад, и хватка ослабла. Послышалась отборная варварская брань, а затем Уэн с рыком опрокинул кентуриона на спину, наваливаясь сверху. — Сдурел, римлянин? Или спутал меня с Кинвархом? — В гневе Уэн сгрёб его отросшие волосы в кулак и сильно потянул, прижимая к земле. — Ты же знаешь! Я могу по-хорошему, а могу и по-плохому. Мне без разницы, как взять своё. — Я же не девица, Уэн! — после затянувшейся паузы прошептал Сервий. — Чего ты добиваешься? Ты день за днём унижал меня, когда держал связанным, как скотину, и распоясанным, точно безродного пса. Ты брал меня, как женщину, и отказал в достойной смерти. Я втоптан в грязь по самые уши! Но тебе всё мало. А твой брат говорит, что это особое твоё отношение ко мне, потому что я похож на ту потаскуху… ну на того, кого ты трахал до меня… Дионат, кажется? Как у вас было? Ты привык драть его грязный зад, или он тебя крыл точно бык? Сервий редко называл галла по имени. Сейчас был один из тех редких случаев, и ничего хорошего из этого не вышло. Когда тяжёлый кулак ткнул кентуриона в челюсть, впечатывая затылком в шкуры, Сервий почти смеялся, насколько можно было назвать смехом хриплые звуки, доносившиеся из его разбитого рта. Уэн от его слов вспыхнул, как сухая солома, мгновенно впав в бешенство от его слов, но уже на третьем тычке в челюсть не только Уэн, но и получавший Сервий был зол, точно демон. Когда слабые стенки шатра, сделанного из веток, разлетелись со страшным хрустом, даже те, кто спал вповалку вокруг костра, нахлебавшись вина, повскакивали с удивлёнными возгласами. Не до всех сразу дошло, что стенка из шкур и переплетённых ветвей временного жилища была снесена спиной Уэна — их предводителя. После оскорбления памяти Дионата Уэн, недолго думая, обрушил на римлянина град ударов. Тот умудрился извернуться, упереться в нападавшего ногами и отшвырнуть от себя, ломая жилище, после чего тут же бросился следом, налетая на Уэна как чёрный вихрь. Сервий не просто так стал кентурионом, и все те разы, что Уэну удавалось с ним справиться, он был либо полумёртвый, либо в печали. А сейчас Сервий преисполнился решимости открутить проклятому галлу башку, чего бы ему это ни стоило. В пылу драки они задели кого-то из спящих после вчерашнего праздника, прокатились через едва тлеющий костёр, подпалив рубахи и подняв сноп искр, и в итоге своротили котёл с общей кашей. Парень, отвечавший за кухню, громко причитал и ругался, пытаясь спасти хоть что-то из еды, как и большинство из тех, кто пострадал, задетый клубком из двух разъярённых мужчин, катавшихся по лужайке. Некоторые воины, не сообразив, что происходит, начали хвататься за оружие. Кто-то из галлов стоял и ржал, точно конь, над пареньком-кашеваром, ещё почти безусым, пока тот, злой и красный, оттаскивал ополовиненный котёл в сторону. Очевидно, «повар» не разделял весёлого настроения сотоварища и в какой-то момент не выдержал, бросив свое занятие, и зарядил весельчаку аккурат промеж глаз. Весельчак не ожидал такой прыти от юнца и упал, оступившись. Кашевар, засучив рукава, прыгнул следом с кулаками объяснять, что глумиться над чужим горем негоже. К тому моменту, когда на шум у костра прибежал Хоэль, там дралось по меньшей мере человек двадцать, и особо рьяно мутузили друг друга его старший брат с нерадивым пленником. — Идиоты! В двух шагах от святой земли, — покачал головой Хоэль, убрал меч в ножны, присел рядом с брошенным котлом, зачерпнул рукой разваренных зёрен и принялся их жевать, с интересом наблюдая за схваткой. Что ж, зато Хоэлю завтрак достался. Свою порцию хлеба и зрелищ, как говорили римляне, брат Уэна получал прямо сейчас. Что же до остальных, то утреннюю трапезу им заменила хорошая драка, что, впрочем, тоже неплохо. Стоило Сервию вырваться и встать на ноги, как он принимался пинать Уэна, точно шелудивого пса, время от времени добавляя кулаками, пока тот не ловил его за ступню и не ронял обратно на землю, усаживаясь верхом. Сцепившиеся, точно бешеные, они никого кругом не замечали и самозабвенно предавались избиению друг друга. — Ну, это уже любовь, — недовольно пробормотал себе под нос Хоэль, подперев подбородок рукой и ковыряясь ногтем в зубах. Там застряла шелуха от плохо очищенного зерна. Среди всеобщей потасовки его больше всего занимали Уэн с Сервием. Солнце тронуло макушки деревьев. Дерущиеся галлы всё реже махали руками и ногами, а дыхание их становилось всё тяжелее. Многие с разбитыми носами и лицами потихоньку начали расползаться в стороны, кто-то остался валяться, получив особенно сильный удар, и только Сервий и Уэн, с мутными глазами застыв на коленях друг напротив друга, не в состоянии подняться на ноги, тыкали кулаками в лица. Неторопливо и торжественно! Смотрелось это забавно. Сначала Сервий, зажав ворот противника в одной руке, другой плавно размахивался, залеплял галлу в челюсть и, не встречая сопротивления, по инерции плавно заваливался вперёд. Потом Уэн, с некоторым опозданием, упирался ему ладонью в грудь, с усилием отодвигая от себя и так же не спеша замахивался и прописывал зуботычину в ответ. Они уже были не в состоянии ставить блоки или хотя бы уклоняться и, глядя друг на друга мутными глазами, тупо и медленно били друг друга из последних сил. Перестав задумчиво ковыряться в зубах, Хоэль обтёр ладонь о штанину и встал: — Ну всё. Хватит, пожалуй. Галл подошёл к единственным оставшимся на поляне драчунам и пнул сапогом в грудь римлянина, который тотчас завалился назад и закашлялся, хватая ртом воздух, а затем так же бесцеремонно пихнул ногой Уэна, которому тоже много не надо было, чтобы дойти до кондиции. — Лодки скоро прибудут, а вы ерундой маетесь, — назидательно заметил Хоэль. — Уверен, жрецы не спросят, отчего у всех послов Прасутага разбиты рожи, но если вы друг другу отобьёте последние мозги, то передавать священную чашу Крадаугу придется мне, а я, будьте уверены, точно не стану спрашивать, что надо делать с тенью Дионата на этом опухшем римском лице. — Хоэль ткнул пальцем в сторону валявшегося на спине кентуриона, который до сих пор не мог отдышаться. — Моё мнение ты знаешь, Уэн. Мне проще его прирезать, но раз уж мы здесь… Галл с трудом сел, кивнул головой и прохрипел: — Дай мне пару минут, и я буду в полном порядке. Сейчас… Фу… Погоди. Хоэль хохотнул, пробормотав себе под нос «как же», и закинул руку Уэна себе на плечо, помогая встать. Плоскодонные дубовые моноксилы⁴ в скором времени действительно причалили к берегу, но прошло ещё добрых полчаса, пока по извилистой каменистой тропе отряд Уэна перенёс дары для друидов и спустился к воде, оставив лошадей наверху на попечении нескольких галлов. «Делегация», направленная на священную землю Прасутагом, теперь состояла всего из десятка человек, среди которых по нелепой случайности оказался и Сервий. Молчаливые кормчие, правившие лодками, были вооружены и закрывали лица нависавшими на лоб полосами из тонко выделанной кожи. Бахрома была пришита к причудливым шапкам, больше похожим на головы убитых животных, а подбородки и щёки провожатых украшали магические знаки, подобные тем, что рисовали на себе местные воины. Римлянин сидел на корме одной из лодок, связанными руками прижимая ко лбу смоченную в ледяной солёной воде тряпицу, и подбитым глазом рассматривал провожатого. Он никогда не видел варварских жрецов, но слыхал, будто те регулярно приносят в жертву людей, и, глядя на кормчего в шкурах, готов был в это поверить. Сервия несколько смущали чьи-то недавно отрезанные пальцы, висевшие у дикаря на шее, нанизанные на кожаный шнурок. Если честно, римлянину категорически не нравилась идея Уэна назвать его, кентуриона, мёртвым Дионатом и «показать» друидам. Мужики они были странные — эти жрецы. Ещё чего доброго задумают заодно и Сервию отрезать что-нибудь в сакральных целях, и будет потом Уэн с этим чем-то гордо выхаживать по округе, нацепив на шею, точно золотой торк! Конечно, подобные мысли были абсурдны, но Сервий никак не мог избавиться от дурного предчувствия. Самому кентуриону о гениальной идее притащить его к жрецам Уэн ничего не сказал, но Кинварх язык за зубами держать не умел и ненарочно всё выболтал. Это произошло, когда Хромой с Сервием ещё приятельствовали, то есть до их эпического «разрыва отношений» на прошлой неделе. Тогда римлянин не придал особого значения болтовне молодого галла и осознал всю двусмысленность своего положения только теперь, связанный, с мокрой тряпкой у виска, разглядывая помощников варварских колдунов. Колдунов, между прочим, обитавших на острове в большом количестве! Как он понял — эта земля была у них священна и, невзирая на распри между племенами, всех их объединяла вера в магические способности друидов, к которым часто обращались за советом или для связи с богами. А всем известно, что, обращаясь к богам, за их ответы и покровительство следует платить высокую цену, и человеческая жизнь — вполне подходящая плата. В отчётах о галльской войне говорилось, что друиды любили приносить в жертву своим богам пленников, причём некоторых из них сжигали заживо, засунув в плетёные ивовые клети, выполненные в форме гигантского человека, так что кентуриону очень хотелось спросить хотя бы у Хоэля, не собираются ли и его засунуть в такую клеть? Очень скоро лодки причалили к священному острову. Дальше пришлось передвигаться пешком в сопровождении жрецов, пока им не указали, где можно остановиться на ночь и заодно приготовиться к церемонии передачи даров. Сервий аккуратно спросил Хоэля по поводу сжигания его заживо, на что галл рассмеялся и ответил, что его, Сервия, древний «военачальник»⁵, писавший о подобной ерунде, что-то напутал. Некоторые жрецы в восточных землях действительно жгут огромные чучела, но там внутри никого нет и быть не может, кроме духа зимнего холода. Чучела эти плетутся из ивовых ветвей и соломы на день весеннего солнцестояния⁶. Приход весны празднуют с полудня, выпекая хлеб с изображением огненного колеса-солнца, и друиды по всей земле в этот день окрашивают яйца в алый цвет кровью жертвенных животных. Делается это в честь небесного светила и возрождения жизни. Бог Кернунн управляет великим циклом, и яйцо хорошо демонстрирует его чудодейственную силу, воскрешающую всё сущее после зимней смерти. Из предмета неживого — яйца — появляется вполне себе живое существо, то есть птенец. В общем, всё просто! Поэтому Сервий может быть спокоен, никто жечь его вместо зимнего злого духа не станет, тем более среди осени. Единственное, о чём Хоэль умолчал, так это о том, что близился самый главный праздник в году, вскоре после осеннего солнцестояния, когда галлы отмечали начало Нового года… На Самонис⁷ друидами в священных рощах разводились костры до небес, на которых сжигались приносимые божествам дары. Затем следовала священная ночь, когда с существами из оборотного мира можно было общаться, точно с живыми. На три дня и три ночи открывались проходы в Тень в холмах и на море, и обитатели потустороннего мира появлялись среди людей. В такое время только безумцы выходили в море, потому что русалки и мертвецы принимались звать воинов в Страну Счастья, и их зову не могли противостоять даже друиды. Некоторые поговаривали, что потусторонние силы бродят в мире живых неделю кряду после Самониса и вовсе не спешат покинуть этот мир по окончании трёх ночей. Жрецы и простые смертные задабривали духов жертвоприношениями, устраивали богатые пиры, общались с духами, очищали свою душу огнём, а юные девы гадали на суженых, и свершалось кругом великое таинство умирания — брачный союз между богами, договорившимися о вечности… Словом, Хоэлю незачем было нервировать чужака рассказами обо всех этих сложностях, раз он чужак. Ну а ежели римлянин всё-таки был вернувшимся из оборотного мира Дионатом или злым духом, то в этот священный праздник он наконец вспомнит о том, что умер, и после положенного срока с первыми лучами солнца рассыплется прахом. Тогда-то всё и вернётся на круги своя. Так рассудил Хоэль... ___________________________ Сноски и примечания автора: 1) Секвана — (лат. Sequana) в античные времена так звучало название реки Сены. Предположительно от кельтское слово Siquana происходит от праиндоевропейского sak- (священный). Также это имя богини реки, покровительствовавшей местным племенам секванов. 2) Прасутаг — тигерн кельтского племени икенов, сначала противник, а затем союзник римлян, живший в 1 в. н. э. и умерший в 60-м году. Звание «король» весьма условно, так как тигерны были скорее военными вождями, чем монархами в широком смысле. Был женат на знаменитой Боудикке, поднявшей в 61-м году восстание против Рима. Переломный момент в истории, после которого римляне больше думали о сохранности своей жизни на территории Британии, чем о новых завоеваниях, даже после жестокой расправы над восставшими. 3) Áнглси — остров в северном Уэльсе, на латыни именовался Mona, считался священным у друидов, жреческого сословия кельтов. На Англси располагались священные рощи, впоследствии уничтоженные Светонием Паулином, наместником Британии (занимал пост с 58-го по 62-й г.г.) Остров отделён от остального Уэльса мелким и узким проливом Менай. Имена Уэна и Хоэля уэльского происхождения, хотя сами они из другой части Туманного Альбиона. 4) Моноксилы — греческое название лодок-однодревок, широко использовавшихся повсеместно с древних времен. Первые лодки представляли собой челны. Они были известны уже в раннем периоде каменного века. В Шотландии вблизи Перта в районе залива Ферт-оф-Форт был обнаружен чёлн из сосны возрастом восемь тысяч лет. В 1955-м г. в Голландии рядом с Пессе нашли ещё один, произведённый приблизительно в 6000-м году до н.э. На юго-востоке от Варшавы у Деблина нашли дубовый чёлн возрастом 5-6 тысяч лет. Такие лодки выдалбливались из прямых, толстых стволов дуба, сосны или других деревьев при помощи каменных орудий. Этот способ был очень долгим. Позднее научились выжигать стволы огнём или раскалёнными камнями. Со временем совершенствовался внешний вид, завышались борта, и в долблёнках стало возможным даже выходить в море. 5) Древний «военачальник» — речь идет о Цезаре, который во время галльского похода приписывал друидам сожжение людей в особых клетях в форме гигантского человека в качестве жертвоприношения богам. Впрочем, этому не было найдено ни одного археологического подтверждения, в отличие от каннибализма, совершавшегося в сакральных целях и имевшего место среди кельтского жречества. Сведения о сожжении чучела зимы, хорошо известном у славян, приплетены автором лишь в качестве версии, которую он ни в коем случае никому не навязывает, но ему она кажется наиболее логичной, раз языческий весенний праздник со схожими чертами был распространён по всей территории Европы среди населявших её народов, то и горящее ивовое чучело, как по мне, больше схоже со славянской масленицей. Особенно если учитывать, что такому «страшному жертвоприношению» есть свидетельства ТОЛЬКО в записках у Цезаря, который, не будем забывать об этом, шёл завоевывать островную Британию и «нести свет цивилизации» диким, неотёсанным, кровожадным и всячески ужасным варварам. =)))) Ну и заодно раздобыть золотишка и рабов для Рима. 6) День Весеннего Солнцестояния — праздник весны или кельтский Бельтайн. На территории всей Европы этот языческий праздник Весеннего Солнцестояния отмечался под разными названиями, но суть его была одна и та же — возрождение жизни, пробуждение природы от смерти, то есть зимы. Солярные символы в виде круглого хлеба или блинов выпекались повсюду, воплощая в себе годичный цикл, круговорот времени (солнцеворот), вечное-катящееся огненное колесо-солнце жизни и смерти. Абсолютно языческая традиция жертвоприношения в виде окрашенного кровью яйца, символа воскрешения из мертвых, намного древнее пришедшего позднее на эти земли христианства. У славян этот праздник присутствует до сих пор в искажённом виде и широко известен под поздним названием «Масленица», хотя из-за смешения с христианскими традициями сроки его празднования церковью смещены. Для Британии, Ирландии и иже с ними — это праздник Бельтайн. 7) Самонис — Праздник осени, кельтский Новый год, также Самайн, Самхейн, Сауин, праздник окончания уборки урожая. Знаменовал собой окончание одного сельскохозяйственного года и начало следующего. Кельтский календарь делил год на две части: тёмную, начинавшуюся в конце октября — начале ноября (месяц Самониос), и светлую. Светлая часть начиналась в марте — апреле (месяц Гиамониус). Смена частей года, как и месяцев, происходила с наступлением новолуния. Также вместе с наступлением тёмной части года, в первые три ночи самониоса, кельтами праздновался Новый год. Праздник в латинской версии назывался «Три ночи самониоса». В западной культуре, несмотря на христианство, становится народным и сливается с Днём Всех Святых, преображается в дальнейшем в широко известный публике Хеллоуин, хотя истоки его лежат в Британии, Ирландии (там он праздновался неделю, вместо трёх дней) и Северной Шотландии, где его иногда называли «праздником мёртвых». Считалось, что в этот день умирали люди, нарушившие свои гейсы (обеты), а также открывались сиды в потусторонний мир на весь срок празднования, и нечисть ходила среди людей. Сиды — проходы в загробный или оборотный мир — располагались в море, океане, в тумане, в холмах и так далее, и на Самонис очень легко было наладить контакт с обитателями Иномирья.