Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

На церемонию передачи даров Сервия, естественно, не взяли. В священную рощу с друидами отправился только Уэн и его приближенные. Да кентурион и не особо стремился попасть туда, куда его не звали. Остров Мона, который варвары называли Англси, всегда был рассадником антиримских настроений, всяческого вольнодумия и скверны. С друидами вечно возникали проблемы. Ведь они находили способы влиять на все племена северной земли, а не только на отдельных вождей. Все дикари к ним прислушивались. У римлян же было другое мнение: в провинции не должно существовать двоевластия и главное слово всегда остаётся за Великим Римом. Тигерны, принявшие сторону императора, обязаны были подчиняться. В противном случае — только умереть. Римляне могли облагодетельствовать любой народ, даровать ему лучшую жизнь, облагородить его — если этот народ не сопротивлялся и не изъявлял ничем не объяснимого желания и дальше прозябать в дикости и варварстве. Теперь же кентурион — орудие Рима по наведению порядка и захвату новых территорий — сидел под огромным дубом, скрестив ноги, без возможности освободиться. Со связанными руками он выглядел довольно жалко. Сервий внимательно следил за огромным дикарём, оставленным надзирать за ним. Охранник всё время молчал. Да если бы он что-то и произнёс, римлянин наверняка бы его не понял, потому что язык людей с острова отличался от того, на котором говорил Уэн. Дикарь выглядел так же, как те провожатые, что прибыли за ними на лодках. С его лица осыпа́лась мелкая белая пыль, будто он вымазал лицо мелом, но тёмно-голубые узоры, нанесённые поверх, держались хорошо. Охранник снял массивный головной убор в виде звериной головы и закрывавшая пол-лица завеса из кожаных полос и бусин исчезла. Глаза его были подведены чёрным, отчего белки и бледно-голубые глаза показались Сервию особенно яркими, будто светящимися. Без головного убора варвару было удобнее следить за «гостем». На его шее, там, где заканчивалась нанесённая белым «маска», начинались причудливые татуировки, и Сервий не удивился бы, узнав, что ими покрыто всё тело дикаря. Заметив, с какой насторожённостью за ним следит чужак, охранник криво усмехнулся, ухватился за обрубок человеческого пальца, болтавшийся на шнурке на его жилистой шее, поднёс его ко рту и… откусил. К горлу Сервия на мгновение подкатила тошнота, и он брезгливо скривился. Всё так же улыбаясь перепачканным в казавшейся чёрной крови ртом, дикарь начал медленно пережёвывать мёртвую плоть. Громко чавкая, он демонстрировал смотревшему на него исподлобья кентуриону крепкие жёлтые зубы. Резкий смачный плевок отправил обглоданную фалангу римлянину в грудь. Она ударилась о пленника, отлетела в сторону и осталась валяться на влажной траве. Впервые за последний месяц Сервий ощутил настоящий прилив ненависти, которую всякий раз испытывал к врагу, выходя на поле боя. Дикарь над ним издевался! Сервий дёрнул краешком рта и отвернулся. Ни сделать, ни сказать он ничего не мог, хотя очень хотелось отделить разукрашенную голову от «расписнóго» тела. Увы. Здесь он никто. Прошло достаточно много времени с тех пор, как торжественно-хмурый Уэн и остальные ушли вслед за друидами, препоручив кентуриона местным обитателям, и Сервий считал, что пора бы им вернуться. Нельзя же, в самом деле, три часа передавать какую-то там чашу и меч! Пусть даже и золотую. Секундное же дело! Ну хорошо: если со всеми церемониями, то это заняло бы не больше пяти минут, но три часа… Что они там с дарами своими делают?! — Ты — Тень? Сервий встрепенулся. Он не услышал приближения заговорившего с ним человека. К своему ужасу, римлянин понял, что по неясной причине заснул, хотя изначально спать не хотелось совершенно. Уж точно не под присмотром варвара, жующего чужие пальцы! Появившийся рядом с ним мужчина говорил на довольно сносной латыни. Он с нескрываемым любопытством смотрел на римлянина внимательными светло-серыми глазами. Помощника, прежде сторожившего Сервия, поблизости не наблюдалось. Под дубом они оказались одни. Кентурион молчал, оценивая собеседника. — Твой хозяин говорит, что ты Тень из Оборотного Мира, но забыл наш язык и превратился во врага. — Он мне не хозяин, — процедил римлянин, выпрямляясь и упираясь лопатками в массивный ствол дуба, под которым его оставили связанного. Возраст говорившего с ним мужчины определить было трудно. Он казался молодым — моложе Сервия, но седые длинные волосы и волнистая серебряная борода, доходившая до груди, сбивали с толку. На голове подобно лавровому венку победителя был водружён дубовый венок. Он резко контрастировал цветом коричневых засохших листьев со светлыми волосами варвара. Среди длинных прядей виднелось несколько тонких кос, спускавшихся по бокам. На концах они были перехвачены нитью и костяными бусинами с начертанными на них символами. Чёрные знаки напоминали буквы, но значение их Сервию было неведомо. К тому же римлянин руку бы отдал на отсечение, что кость, из которой сделаны бусины, не принадлежит зверю. На мужчине был надет длинный светлый хитон, доходивший почти до земли. В талии он был подвязан кожаным поясом, на котором крепились крошечные золотые пластины и изогнутый в форме полумесяца серп. Всё говорило о высоком статусе этого человека. Острое зубчатое лезвие и тонкой работы рукоять покрывали многочисленные руны. Подбитый мехом тяжёлый плащ из грубой шерсти крепился на плечах при помощи драгоценной фибулы в форме змеи, глотающей свой хвост. На груди поверх скромного одеяния лежал круглый медальон с символом солнца, сверкавший в складках жёлтым огнём. Бедняк или обычный дикарь не может себе такого позволить. Перед ним стоял жрец! Друид! Не простой, а из высшей касты… Небольшая татуировка на скулах подчёркивала худобу лица и умный, спокойный взгляд. Друид едва заметно улыбнулся и опустился на корточки. Сервий вздрогнул, когда его щеки коснулся пучок омелы, зажатый в пальцах жреца. Холодные мокрые листочки поползли по коже, мгновенно покрывшейся мурашками, очертили небритый подбородок и прошлись по второй щеке, оставляя ощутимый влажный след от лопнувших белых ягод, которыми были усыпаны ветви. Друид провёл листьями по лицу пленника ещё раз, и Сервий втянул голову в плечи — до того сделалось ему щекотно. — Эй!.. — недовольно фыркнул римлянин, пытаясь отстраниться. — Значит, не Тень, — мягко констатировал факт друид, глядя на Сервия, будто всё про него узнал, лишь раз коснувшись омелой. — Как твоё настоящее имя, римлянин? — Что-то не помню, чтобы ты сам представлялся. Сервий нервничал. Вообще-то, он привык к обществу галлов из отряда Уэна, но теперь, отданный во власть друидов и их помощников, чувствовал себя не в своей тарелке. Тревога никак не покидала его, впрочем, как и мысли о человеческих жертвоприношениях, отрубленных пальцах и горящих клетях. Это была бы какая-то совсем уж глупая смерть! Легионер должен умирать в бою, а не вот так вот бестолково, точно жертвенный агнец. — Моё имя тебе ничего не скажет, — пожал плечами друид. — А моё тебе, можно подумать, скажет? — сузил глаза Сервий. Что ж, пока что его единственное оружие — острый язык, который, скорее всего, приведёт к более быстрой смерти. Что касается Уэна… — Как знать. Уэн Смелый говорит — тебя иначе зовут, — прервал его суетливые мысли жрец. — Хотел убедиться, что это не так. Кентурион с трудом сообразил, что «Смелый» — прозвище галла. Сервий уж было и забыл, почему оказался тут. — «Смелый», говоришь? «Безумный» — ему подошло бы больше. — Но ты не тот, кто может наречь Уэну новое имя, верно? Жалеешь об этом? Сервий внимательно всмотрелся в лицо друида. Тот вроде и не шутил. Ни тени сарказма. — Он вбил себе в голову, что я — его мёртвый дружок, явился к нему с того света. — А это не так? Сервий промолчал, и если до этого на римлянина и на камень в траве жрец смотрел одинаково равнодушно, то теперь в его светлых глазах засветился интерес. — Это же такая прекрасная возможность, — заметил он, — обрести власть над глупым Уэном и остаться в живых, даже если ты не его «дружок»… После недолгой паузы Сервий ответил: — Не вижу в такой жизни особого смысла. — А в какой видишь? — В той, в которой у меня была честь, — горько выдохнул Сервий. Отчего-то ком подкатил к горлу. Проклятый жрец, которого он видел впервые в жизни, всего парой слов выбил его из колеи. Что-то раньше кентурион не замечал за собой такой сентиментальности. Что изменилось теперь? Да, наверное, всё! Всё изменилось! Жрец приподнял краешки губ в полуулыбке: — А теперь чести нет. Верно? — Верно, — хрипло отозвался пленник. — И что же нам с тобой делать? — задумчиво протянул друид, огладив бороду у самого подбородка. Сервий хмыкнул и отвернулся. Он уже вернул контроль над эмоциями, выйдя из-под влияния колдовского взора. Римлянин слыхал о таком. Друиды могли наложить заклятие одним взглядом, стоило замешкаться, но его легко разрушить, если скрестить пальцы и не смотреть чародею в глаза. — Что ж, — заключил жрец, — пока я из твоих уст не услышу, что имя тебе не Дионат и ты не Тень, буду верить Уэну Смелому и считать, что ты его возлюбленный. — Что?! Нет! — возмущённо подскочил на месте Сервий, забыв об осторожности и дёрнувшись в путах. — Он мне не возлюбленный! Друид миролюбиво пожал плечами: — Но другого имени я так и не услышал… — Сервий Корнелий Арвина! — выпалил мужчина и тут же прикусил губу. Он не хотел этого говорить, видят боги! Хитрый друид вынудил его. Но… Но… Да что за бред?! В самом деле, можно подумать, это что-то меняет, знает чародей его имя или нет. — Да. Так меня зовут, если тебе это хоть что-нибудь говорит, старик… — буркнул кентурион, чтобы не молчать и одолеть неловкость. Друид удовлетворенно кивнул, поднимаясь в полный рост. — Да, кое-что говорит. Ты — солдат и убийца: ненавидишь всё наше племя, не только Уэна, и сам здесь чужой. Одно мне неясно, зачем тогда ты прибыл на священную землю, Не Тень? Кентурион смерил жреца надменным взглядом. Это было несколько сложно сделать, учитывая, что он сидел, а друид стоял. Разве неясно этому колдуну, что галлы притащили Сервия против его воли? Уэн так развлекается! Он же — лишь раб, от которого ничего не зависит. И пусть иногда ему казалось, что с галлами его связывает нечто большее, чем путы пленника, реальность всегда была иной. — Что за обращение такое бестолковое — Не Тень?! Я тебе назвал своё имя. Ты не в состоянии его запомнить? — Пока незачем, — расплывчато ответил друид. — Я всё же спрошу ещё раз. Зачем ты здесь? Эти руки привыкли держать меч. — Жрец концом омелы указал на него. — Если бы ты захотел, нашёл бы свою гибель по пути сюда уже сотню раз. Но ты прибыл издалека и потратил на это путешествие не один день. Это ведь неспроста? — Да неужели? — осклабился кентурион. Намёки жреца раздражали. По его словам выходило, что Сервий намеренно проявлял слабость и ничего не делал, чтобы избавиться от назойливого внимания Уэна! Якобы его всё устраивало! Глухая злость медленно закипала где-то в груди, делая путы на руках особенно раздражающими. Кажется, постепенно к ненависти к разрисованному охраннику, сторожившему его прежде, прибавилась ещё и ненависть к издевавшемуся над ним жрецу. Что он вообще творит? — Хочешь убить меня, жрец, убей! Я за жизнь не держусь. Тем более за жизнь рядом с этим придурком! Только, умоляю, избавь меня от своей низкопробной многозначительной болтовни. — Я бы и рад, Не Тень, но посол икенов — наш гость, — с каменным спокойствием возразил друид. — И даже если я наложу запрет на присутствие на священной земле чужестранца, твой возлюбленный вряд ли тебя отпустит. Я уважаю его непростой выбор. Но… быть может, ничего делать не нужно, ведь тебе нравится ползать у его ног? Сервий резко дёрнулся вперёд. Друид мгновенно среагировал, выставив перед собой ритуальный серп. Для предмета культа этот элемент жреческого облачения был излишне остро наточен и молниеносно уткнулся в мягкую ямку под подбородком, пустив тонкую струйку крови и заставив Сервия ощутить всю шаткость своего положения. Продолжение изогнутого орудия поблёскивало перед глазами, отражая лучи скупого северного солнца, катившегося за горизонт. Жрец криво усмехнулся. Глаза его были ледяными. Никакого прежнего участия, никакого умиротворения в голосе, а лишь неприкрытое презрение и точно такая же ненависть, как и у Сервия. — Так я и думал, — удовлетворённо кивнул он. — Капля римской гордости в тебе всё же осталась, чужак. Он медленно отвёл в сторону серп и отступил на шаг. Достав что-то из поясного кошеля, друид бросил это Сервию. Кентурион на лету поймал связанными руками покрытый рунами маленький мешочек из тонкой кожи и вопросительно взглянул на жреца. — В землях предков вскоре настанут тяжёлые времена. Возможно, боги примут твою плоть в качестве подаяния, хоть ты и невежда. — Друид указал серпом ему на грудь. — Живёт в тебе Тень или нет, я пойму потом. Всё, что я могу сделать для тебя ради чувств и памяти Уэна Смелого — это позволить выбирать самому, как перейти. Сделай это, пока помнишь, кто ты такой, Сервий Корнелий Арвина. Ты под священным дубом. — Что это? — севшим голосом спросил кентурион, уже зная, каким будет ответ. — Это поможет попасть в Иномирье. Одной щепоти хватит. Решай сам — когда. Только не затягивай до ночи… Трусость была бы тебе не к лицу. Сервий ухмыльнулся. Вот оно что! Пройдоха друид решил вопрос, который столько дней мучал Уэна Смелого, быстро и просто. Скажет потом, мол, воля богов, а Сервиевы римские пальцы потом сжуёт какая-нибудь немытая скотина в шкуре. Что ж, по крайней мере, способ ухода благородный, хотя лично он предпочёл бы меч, а то яд — это как-то больше по части женщин и изнеженных аристократов, которые и оружия-то в руках не держали. — Привет Уэну, — осклабился Сервий и сплюнул ставшую вязкой слюну под ноги жрецу. Отчаяния на его лице проклятый колдун не дождётся. — Конечно, — кивнул друид. Он будто хотел что-то ещё добавить, но затем передумал и удалился, оставив кентуриона одного под дубом.

* * *

— Это меч из небесного железа. Для тебя. Держи. Дай ему хорошее имя… Голос. Ему будто сотня лет, но звучит так, словно слова произнесены только что. Их отзвук ярким пятном плывёт в сознании. Он знает его — этот голос! Хватается за него, как за соломинку, потому что вот-вот окунётся в агонию, начнётся пытка, и его звучание — единственное, что не даст окончательно сойти с ума от боли. Руки и ноги никто не держит. Да это и не требуется — тело само отказывается двигаться, словно парализованное, когда вокруг ревущим жаром занимается пламя. Ледяная сталь знакомого меча, испещрённого рунами, холодит руки, и всё ещё можно сосредоточиться на нём. В первые мгновения зажатая в ладонях рукоять уводит его от огня. И сперва — это всего-лишь тепло. Уютное тепло очага, которое не даёт замёрзнуть долгими зимними вечерами. Ведь в их краях зимы особенно суровы. Холодное море и густые туманы до самого горизонта. Суровая земля и ледяные ветра — спутники его детства. Колкая крошка снега порывами бьётся об обнажившуюся поверхность чёрных скал, на которых раскидана скудная растительность. Мать всегда укрывала его медвежьей шкурой, и в любую стужу становилось тепло. Она верила, что сила дикого зверя передастся ему во сне. Но пламя наступает, отгораживая детские воспоминания. Рукоять меча больше не помогает, и теперь кругом лишь дома, полыхающие до небес на фоне ночной темноты. Крики людей, треск обрушающихся стен и балок. Внутренние перекрытия падают вниз с оглушительным треском, поднимая снопы горячих искр. Оранжевое зарево видно до самого горизонта. Огромный город объят пламенем. Этой страшной ночью умрёт много людей. От дыма слёзы льют градом, а раскалённый воздух обжигает сжатые легкие. Этот полыхающий мегаполис ему также знаком. Кажется, он тут вырос: на широких мощёных улицах, среди прекрасных фонтанов, статуй, храмов и ровных линий благородного мрамора. И здесь у него тоже есть мать. Она ездит в паланкине и, глядя на него, поджимает губы, едва кивая для приветствия. «Сын» — и скупой кивок. Мать так долго молилась и приносила жертвы богам, чтобы они даровали ей сына, что в итоге великий Янус с Сатурном сжалились, и матрона понесла. Но, родившись, ни объятий, ни поцелуев от женщины, вошедшей в лета, мальчик не получает. Старый учитель-грек, домашние рабы и немногословная кормилица — вся его «семья». Он растёт настоящим мужчиной. С малолетства учится держать меч в руках. Тренировки проходят ежедневно. К его услугам лучшие фехтовальщики, заранее заготовлено место в легионе — положение его будет не столь высоко, как у иных нобилей, но его будут уважать. Деньги в семье водятся. Их достаточно, чтобы как следует подготовить единственного наследника для службы. Отец, хорошо сохранившийся для своих пятидесяти, вечно пропадает за городом. Там у них земля, и следить за рабами, чтобы делали свою работу как следует, приходится дни и ночи напролёт. А ещё он любит иметь дело с юными красотками, которые не прочь развлечь богатого землевладельца за щедрое вознаграждение. Вместе это семейство собирается крайне редко: в основном, когда их приглашают на официальные мероприятия и явиться без семьи невозможно. Но всё стирает огонь и боль. Воспоминания, словно дымка, рассеиваются, возвращая в кошмар. Разве можно вырасти в двух местах одновременно? Почему город пылает? Изорванный в лоскуты шёлк обнажает обезображенные женские тела, болтающиеся на крестах на центральной площади. Чуть дальше умирают в агонии насаженные на кол мужчины, развернутые лицами так, чтобы в предсмертный час видеть мучения своих жён. Это римляне… Их дети изрублены в куски, их дома разорены, а город обращается в пепел. Женщина с огненными волосами и массивных золотым торком на шее смотрит на дело рук своих с равнодушием беспощадной Андрасты. Она не чувствует чужой крови, липкой маской застывшей на лице. Взгляд её страшен. На плечах тяжёлый шерстяной плащ, сколотый драгоценной фибулой. Её силуэт виден издалека в ночи, подсвеченный отблесками пламени. Огонь короной обрамляет волосы, нестерпимо жжёт лицо. Домов больше нет. Ночи тоже. Теперь полдень. И когда наступил этот полдень — до или после пожаров — неизвестно, потому что для него нет времени. Вся одежда горит, ресницы и брови опалены, из горла вырывается вопль, а в вышине перед глазами — бесконечное синее небо: хороший день, чтобы умирать. Слышится плеск волн, и он изо всех сил вцепляется обожжёнными пальцами в рукоять лежащего на груди тяжёлого меча. Это единственное движение, на которое он ещё способен. Пронзительный крик ястреба — птица парит над чёрным дымом, поднимающимся с его ложа. Железо в руках раскалено. Боль становится нестерпимой. Слышно, как пузырится и лопается кожа… И он кричит, страшно кричит, из последних сил. В отчаянии зовёт, выкрикивает имя, и лишь оно имеет смысл в этом океане боли. Он срывает связки. Лишь сипение слышно из горла. Тишина. Тьма… Чужие прохладные руки. Мягкие губы. Они везде, и там, где они прикасаются к измученному телу, боль отступает. С облегчением выдохнув, он почти благодарно подставляет лицо под их живительный и мягкий напор, вздыхая с облегчением. Слёзы стекают по щекам оттого, что боль наконец отступила. Ведь прежде казалось, она будет длиться вечно. — Уэн… — Голос словно чужой, хриплый. Почти шёпот, но галл — тот, кого он звал, — его слышит. Слышит… Уэн Смелый пришёл. Всё-таки пришёл. — Я здесь, успокойся. Я уже здесь… — В голосе тепло и бесконечная нежность. В нём облегчение от страданий. Ласка. В этих руках он оживает, и теперь уже пламя другого рода терзает его — огонь старого как мир желания. Ладони Уэна всё кружат, утешая и не решаясь касаться так, как ему того хочется. — Ну же, сильнее, — шепчут онемевшие губы. — Да, вот так. Сожми его крепче. Войди в меня. Давай. Чего ты ждёшь? — Ч-что? — Хочу тебя. О боги, как же я хочу… Умоляю. Кентурион не в себе, Уэн прекрасно это знает, но когда он так просит, сдерживаться невозможно. Разум Сервия балансирует на тонкой грани между этим миром и оборотным. Чёрные невидящие глаза выворачивают душу Уэна наизнанку. Они выглядят ненормально, зрачок занимает почти всю радужку, и в их глубине пляшет красноватый отблеск огня от жаровни, в которую время от времени друиды подкладывают лечебные травы. В святилище, где теперь живёт римлянин, жрецы заходят лишь по утрам и перед закатом. Ночью же с ним Уэн. Всегда. Разметавшиеся отросшие волосы кольцами липнут ко лбу и вискам, по всей коже проступают капли пота и новые рубцы. Свежие раны, из которых сочится лишь вода, оставляют на руках причудливый узор. Сервий стонет сквозь зубы, вжимаясь в Уэна. Умоляет остаться с ним, повторяет, что боль уходит, когда галл касается его тела. Кричит, требует, угрожает. Он похож на демона, мечущегося в приступе безумия. Опять начинается жар, и Сервий рвёт на себе одежду, точно одержимый. Он извивается, обнажённый, на ложе из сухой соломы, застеленной шкурами, и держит галла настолько крепко, что разжать его пальцы вряд ли выйдет. У Уэна давно стоит. Так происходит каждый раз, когда Сервий берётся за него. Сначала Смелый в ужасе от того, в каком состоянии кентурион. Во время приступа приходится обхватывать римлянина руками, и тот перестаёт кричать и бессвязно звать его, поворачивает к нему бледное лицо с широко открытыми слепыми глазами, и от этого взгляда мурашки ползут вдоль позвоночника. Сервий умоляет лечь с ним. Голос — низкий, хриплый. Требует, даже угрожает, говорит такие непотребства, которых Уэн от него сроду не слышал. Сейчас пленник не похож на человека. Он похож на воплощение Кернунна, бога всего сущего, которого Уэн встретил в лесу. Слышны раскаты грома. Снаружи ледяной ливень — поздняя осень. Вода, не успевшая замёрзнуть и окончательно превратиться в снег, холодными струями заливает увядающий лес, засыпает ледяной крошкой стылую землю и каменистый берег острова. В святилище чадят светильники на жиру, стоят жаровни с углями, и всё равно холодно, как в могиле. Но Сервий будто не замечает стужи. Его кожа горит. Сейчас он прекрасен с головы до ног, несмотря на всё новые и новые рубцы, магическим узором проступающие на исхудавшем теле. И Уэн ловит губами пот, стекающий с его виска, жадно ласкает рот, терпит боль от намертво впившихся в его бёдра пальцев с почерневшими ногтями. Он и сам уже сходит с ума, больше не понимая, с кем делит ложе, — то ли с человеком, то ли с духом, то ли с демоном. Когда Уэн медленно вводит в него свой член, «Кернунн» выдыхает, выгибается до хруста, испуская сквозь сжатые зубы сладострастный рык, и у галла волоски на руках становятся дыбом от этого низкого звука. Так рычат только звери. Бог ждёт, когда галл начнёт двигаться в древнем как мир танце. Глаза одержимого закатываются, демонстрируя белки, тело дрожит, рот болезненно дёргается, расходясь в безумной улыбке, будто он никак не может решить, боль или радость приносят ему эти ощущения. Уэн опускает глаза, разглядывая то место, где они сливаются воедино, смотрит туда, где в растянутом анусе пленника движется его потемневшая влажная плоть. Ему сладко видеть, как жадно принимает в себя его орган разгорячённое тело Сервия. Уэн облизывает пересохшие губы. Тугое, налитое кровью, с проступающими венами естество любовника мерно покачивается при каждом толчке, и из обнажившейся потемневшей головки каплями сочится прозрачный нектар. — О боги!   Уэн судорожно выдыхает, почти всхлипывает, когда чужие губы накрывают его бледный сосок, заставляя вздрогнуть и толкнуться глубже. Происходящего слишком много для него. В этой горячке они оба бьются не первую ночь. Но отказаться от болезненного жара плотской любви безумца Уэн не в силах. Он так хотел вновь очутиться рядом с Дионатом, так тосковал по нему, что, не задумываясь, кинулся в объятия его чёрной Тени, когда она призвала к себе. Галл больше ничего не видит, только ощущает, потому что порыв ледяного ветра сбил пламя с фитилей, оставив тлеть лишь угли в золотых жаровнях. Сосок зудит, растревоженный грубыми ласками одержимого. Скоро за первым укусом последует второй, затем третий, четвёртый, и галл позволит богу терзать себя. У Уэна вся грудь в кровоподтёках и отпечатках чужих зубов, потому что божество не в состоянии сдерживаться, когда желает отведать его плоти. Оно никак не может насытиться и пожирает его ночь за ночью, отпуская лишь на рассвете. Иногда оно настолько свирепо, что требует напоить его кровью, и Уэн послушно ведёт тонким лезвием по запястью или вдоль груди, чтобы тому было удобнее пить. Обычно — пока оно, опершись спиной Уэну на грудь, вылизывает порезы — другой рукой галл обязан ласкать чужую восставшую плоть. Либер Патер не властен над телом кентуриона. Этот римский божок обязан помочь мужчине освободиться от семени во время соития, но в древнем святилище, где остановилось время, живут другие боги. И бог подолгу не испускает семя, пребывая в горячечном бреду, но затем кончает бурно, с кровью Уэна Смелого на растянутых в безумной улыбке губах, и почти сразу же обмякшая плоть возвращается в возбуждённое состояние. Одержимый снова требует крепко ласкать его, чтобы русоволосый воин сжимал в мозолистых грубых ладонях его ненасытный пенис. Божество хочет, чтобы Уэн оставлял на нём точно такие же борозды от ногтей, какие оставляет оно само. Уэн, по совету Крадауга, полностью подчиняется его требованиям, и Кернунн велит после коитуса собирать его семя пальцами и отправлять себе в рот. Галлу кажется, что скоро и он сам помутится рассудком, однажды отправившись вслед за Тенью за грань. Утро, день, вечер, люди и весь мир для него перестали существовать, превратившись в смазанную мутную картинку, светлым пятном мелькающую в его сознании по окончании ночи. Его реальность сжалась до размеров небольшого святилища друидов, где обитала Тень, и для передышки у Уэна существовал лишь краткий миг, приходящий с рассветом, в который ему удавалось выскользнуть из душных объятий наконец успокоившегося Сервия и отправиться к себе, чтобы попытаться восстановить силы и хоть немного поспать. Галл начал жить только ночами, бояться их и одновременно жаждать, потому что стал зависим от них. Ночи кажутся единственным, что имеет значение в сумбуре пролетающих мимо сознания часов, складывающихся в дни. Уэн подозревает, что однажды богу может прийти в голову забрать его к себе навсегда, настолько он жаден до галла. Кернунн может жестоко улыбнуться и повелеть ему больше не останавливать кровь, и Уэн подчинится. Крадауг смотрит на Уэна Смелого с молчаливым сочувствием. Жрец не ожидал, что проявление Кернунна так вцепится в него. Неудивительно, что благородный князь принял Тень за бывшего возлюбленного. Нет, в нём, конечно, было что-то от Дионата, по словам Смелого, но со временем одержимый всё меньше напоминал что умершего собрата, что пленника, прожившего рядом с ним в пути несколько месяцев. Верховный жрец дал Тени особый сбор — магическую смесь из толчёных трав, змеиного яда, человеческого пепла, грибов, костяной муки, листьев и кореньев, которые заготавливались каждые в свой срок. Приготовление сбора было крайне сложным, так как требовало применения запретных знаний, недоступных простым смертным, и много-много времени. Любой нормальный человек, проглотив щепоть такого порошка, умер бы через день, испуская кровь из всех пор. Даже друиды употребляли его, многократно разбавляя водой, когда требовалось изрекать предсказания или опаивать благородных, отданных богам, у жертвенного алтаря, чтобы сознание их перешло за грань до того, как их плотью вскормят духов. С дюжину дней назад Крадауг разбил ритуальный котёл из чистейшего серебра с золотыми чеканными вставками и передал его богам, похоронив глубоко под холмом, в древнем кургане у самого входа в Сид. Это были привезённые Уэном Смелым и его людьми дары Прасутага, желавшего, чтобы боги помогли роду тигерна не потерять власть. Ощущая приближение смерти, король икенов надеялся на чудо и на мудрость предков и рассчитывал на друидов. Драгоценные мечи, которые привезли его послы из-за моря, из древней земли, где жили на заре времён лучшие ремесленники и оружейники, Крадауг разделил по четырём сторонам света. Один из них опустился на дно пролива Менай, другой отправился к духам через священные болота, третий захоронили в земле под дубом, четвёртый пронзил водную гладь озера, серебряной искрой устремившись в Оборотный Мир. Сид был везде — тень обычного мира, и входы в Страну Счастья обладавшие знанием люди могли найти повсюду. Под Новый Год границы истончались, и существа из потустороннего мира приходили на землю. Но кем был тот, кто считал себя римлянином, а сам явился на священный Англси вне всякого срока? Крадаугу достаточно было бросить на пленника один взгляд, чтобы понять, что римлянин по имени Сервий Корнелий Арвина не ведает, что́ таится внутри него. Верховный жрец даже не был уверен, что чужеземец — настоящий, реальный человек, и был удивлён, что Уэн и его люди так быстро распознали в этом существе иномирную сущность. Стоило отдать воинам должное. Личность кентуриона была настолько зыбкой, тонкой, как прозрачная завеса, что Крадауг чувствовал, как с той стороны сквозь эту мутную рябь на него глядит Нечто, ждущее возможности вырваться наружу. Когда Уэн Смелый обратился к друиду за советом, он был не в состоянии понять всей серьёзности положения, считая Тень своим мёртвым возлюбленным. Верховный Жрец несказанно обрадовался тому, что первый ночной кошмар, свидетельствовавший о том, что нечто близится, случился у римлянина, когда их отряд подступил к священному острову друидов. Это событие наделило его правом поступать с пленником на своё усмотрение, не спрашивая на то разрешения у его хозяина, которого на момент встречи с кентурионом Крадауг велел занять чем-нибудь в крепости, чтобы не мешался. На острове много укреплённых городов, и с каждым днём в них прибывает всё больше беженцев. Люди отправляются на север, уходя из-под гнёта римлян, которые превращают местные племена из союзников в подчинённых, заставляя вождей склонять головы. Недовольство растёт день ото дня. Многие не выдерживают униженного положения, но нападения на римских граждан караются жестоко. Римляне устанавливают неподъёмные подати. Их алчность и требования растут с каждым днём, а за отказ выполнять навязанные местным жителям условия они применяют силу. Земли и имущество конфискуют, женщин насилуют, мужчин убивают, поселения сжигают, а бежавших от расправы безжалостно преследуют. И только друиды в своих крепостях на священной земле всё ещё могут что-то противопоставить агрессивной политике римских наместников по отношению к народу, не знавшему прежде над собой хозяина. Жрец слегка злоупотребил значением латинских слов, когда намекнул Сервию, что в порошке содержится яд. Он не обещал ему смерти, а лишь открыть путь в Сид, и знал, что чужеземец поймёт его неверно. С другой стороны, если бы внутри римлянина не жило божество, он отправился бы за грань и душой, и телом, погибнув от язв через день или два. Но Крадауг всего лишь помог явиться запертой в теле хтонической сути, обманув личность Сервия Корнелия Арвины, не позволявшую Кернунну выйти. Если б хозяин пленника узнал о планах и методах друида, пожалуй, пришлось бы и князя поить отваром и отправлять на встречу с настоящим Дионатом, что создало бы некоторые трудности. Нет, остальные не ослушались бы приказа жреца, покорно соглашаясь с любым его решением, но Уэн мог пойти против правил. Друид хотел лишь немного «подтолкнуть» римлянина, чтобы едва удерживаемое «завесой» существо явилось в мир смертных. «Оно» не нуждалось в Самонисе и открытом проходе из Сида, чтобы наблюдать за всеми ними через чёрные пустые глаза чужака. Тело Сервия, по измышлениям Крадауга, само оказалось вратами. Римлянин был достаточно силён, чтобы выжить после жреческого порошка, и стигматы, каждый день прибавлявшиеся на его теле, запечатывали его, точно руны, не позволяя мирам смешаться между собой, дабы мрак не опустился на землю. Лучше места, чем земля Англси, для проявления подобной магии не существовало. Уэн Смелый сделал правильно, что не побоялся привести римлянина сюда. Но в появлении тёмной ипостаси Кернунна в мире живых Крадауг видел плохое предзнаменование и понимал, что мир близок к катастрофе. Конечно, Мировое Древо не рухнет, но что-то грядёт, и друид лишь надеялся, что разберётся в знаках раньше, чем станет слишком поздно. Близится Самонис. С юга приходят всё более и более тревожные новости. Напряжение между «союзниками» Рима и новым наместником, который никогда не держал варварских плебеев за равных, слишком возросло. Никакие ритуалы уже не помогут, и друиды сперва не догадываются, что в сторону священной земли движется вооружённый до зубов римский легион под предводительством наместника Британии — Гая Светония Паулина, вознамерившегося избавиться от пагубного влияния кельтского жречества. Вожди многочисленных варварских племён часто воюют друг с другом, но всегда прислушиваются к речам друидов, которые пользуются чрезмерным влиянием на местную знать. Наместник же уверен, что власть должна быть одна и сосредоточена в руках императора, а не кучки выживших из ума ведунов. Впрочем, не такими уж и выжившими из ума были друиды. Для неотёсанных варваров жрецы были чересчур образованы, владели многими знаниями и одинаково хорошо разбирались в том, как влиять на благородных господ, контролирующую территории родов, и на простых свободных людей, возделывающих в их пределах скудную землю. От этой силы, вызывавшей брожения в варварских умах, необходимо было избавиться. И Светоний обладал всеми полномочиями, чтобы по-своему решить главную проблему вверенной ему провинции. Увы, при всём своём мастерстве провидца Краудаг и остальные слишком поздно замечают продвижение римских войск на север к берегам Меная... Друид задумчиво перебирает в памяти случаи, подобные этому, и никак не находит нужных ему ответов. Бьющаяся ночью в экстазе сущность не похожа на римского кентуриона, в чьём теле «пришла» на остров, и теперь даже Уэн видит, что это и не Дионат вовсе. Иногда князю делается очень страшно, хоть он и не робкого десятка. Этот бог здесь из-за него, и неизвестно, отпустит ли он Уэна, когда прокричит петух на третье утро после Дня Осеннего Равноденствия. — Выпей. — Жрец поставил перед галлом глиняную кружку с крапивным отваром. — Придаст тебе сил. — Спасибо, — хрипло поблагодарил Уэн. Пальцы дрожали. Он послушно отпил тёмной горячей жидкости и протяжно выдохнул. Голова кружилась. Сегодня существо опять требовало его «поить». Такое действо до сих пор выбивало из колеи, несмотря на то, что эмоции от первого раза давно притупились. Перепачканная рубаха неприятно липла к телу, холодный пот проступал между лопатками. Острый запах железа и спермы ударял в ноздри. Казалось, что Уэн от него никогда не избавится. Крадауг взял его за руку и поднёс перемотанное ветошью запястье к глазам. Края тёмно-зеленой массы из разжёванной травы торчали из-под тряпицы. — Сегодня более-менее. Кровь уже остановилась, — сплёвывая зелень на ладонь, констатировал друид, хотя князь и сам это видел. Крадауг приложил новую кашицу из трав к плечу Уэна, туда, где зиял свежий укус. В жилище Верховного жреца обстановка была весьма скромной, несмотря на все богатства, которыми владели друиды в крепости. Только золотые светильники на жиру и серебряная посуда на грубо сколоченном дубовом столе говорили о статусе владельца. Обычно золото принадлежало богам и украшало храмы, а для жизни достаточно и малого. Но некоторые излишества всё же вынужденно проникали в жизнь того, кто носил белое в знак чистоты. Крадауг склонил голову, чтобы лучше разглядеть остальные отметины. — Что скажешь, Уэн Смелый? Это тень Дионата? Уэн вздохнул и поморщился. Рана саднила. Невиданное дело, чтобы сам Верховный жрец возился с просителями, явившимися на остров за советом богов, но друид не считал, что должен стоять в стороне. Всё было слишком серьёзно. — Я уже ни в чём не уверен. — Он потёр лоб свободной рукой. — Не похоже на него. Совсем! Хотя порой он говорит странные вещи. Он постоянно чувствует, что горит — будто его пламя пожирает. — Ну, знаешь… — Друид забрал у него кружку. — Я не должен обсуждать это со славным воином Уэном Смелым, но… Кернунн по какой-то причине избрал тебя своим земным столпом в людском мире и привёл вас ко мне. Ты тот, кто не даёт ему окончательно уйти в Тень. А ежели он наполовину в Сиде, то видит вещи, недоступные глазам смертных. Он видит нечто, чего мы пока не понимаем, и вполне реальный огонь — прошлый или будущий, это неважно. Для бога время выглядит иначе. Вот погляди. — Друид указал на вход, сейчас плотно закрытый. — Если оказаться на самом верху Мирового Древа, то взор твой будет простираться на все миры и видеть ты будешь больше. Взберись на самую высокую гору или дерево, и ты поймёшь, о чём я говорю. Но человеческое тело слишком хрупкое, поэтому пламя из видений оставляет на его коже следы. Жрецы, которые следят за ним днём, говорят, что человеческую пищу Тень не вкушает. Даже воды не пьёт. А ему ведь нужны силы, чтобы удерживаться между двух миров, и ты эту силу питаешь. Боги в его лице посылают нам предупреждение. Грядёт что-то страшное. И лучше успеть понять, что именно… — Прекрасно! — хмыкнул Уэн. — Не думал, что я настолько свят, что могу питать собой бога. Крадауг улыбнулся. — Ну, если бы он выбрал меня в таком качестве, это была бы великая честь, к сожалению для тебя, никто другой ему не нужен. Жрец закончил накладывать ветошь и легонько хлопнул его по плечу. — Отоспись как следует. Будем надеяться, что после Сауина¹ дух оставит тело чужеземца, и тебе больше не придётся этим заниматься. Святилище, в котором обитал теперь Сервий — или то, что от него осталось, — было очень древним и располагалось в одной из священных рощ. Жрецы следили за этим местом днём, Уэн Смелый — ночью. Друиды обновляли особые травы в жаровнях, разливавших кругом сладковатый дым пополам с душным теплом, приносили еду, меняли испорченную одежду и восстанавливали магический круг со сбитыми камнями, если он почему-то оказывался нарушенным: заново выкладывали границы белой морской галькой, замыкая контур. Если смотреть на святилище с горы, то вокруг можно было заметить древние рисунки и спирали, выложенные в священном месте теми, кто обратился в прах много веков назад. Днём ухода за Сервием почти не требовалось. Он сидел тихий и недвижимый, уставившись в одну точку, позволяя делать с собой что угодно, а во второй половине дня и вовсе засыпал. На еду кентурион никак не реагировал, как и на воду и отвары, которыми пытались его поить помощники Крадауга. Это удавалось лишь Уэну. Ночью. Приступы активности у Сервия случались после заката. Тогда же князь покидал стены крепости и отправлялся к нему в Святилище. Стоило кровавому пятну солнца, утопавшему в тумане, коснуться горизонта, как римлянин начинал метаться и преображаться, меняясь до неузнаваемости, и с восходом луны его душераздирающие крики разносились далеко по округе до тех пор, пока галл не клал свою прохладную ладонь ему на лоб. Всякий раз, когда Уэн отодвигал тяжёлый полог, занавешивавший вход, его била мелкая дрожь. Он не знал, что ждёт его сегодня, помимо выкручивавшего все нервы секса. Даже с закрытыми глазами одержимый чувствовал его приближение. Извивающийся на шкурах пленник переставал кричать и выгибаться дугой, и его тело, прежде пребывавшее в страшнейшем напряжении, вдруг расслаблялось. Он загнанно дышал, а затем окончательно успокаивался, ощутив прикосновение. Потом не было ни слов, ни взглядов, а лишь жадные пальцы, вцеплявшиеся в Уэна. Сервий, точно слепец, шарил по нему руками. Сперва неуверенно, затем всё более настойчиво, пока не принимался больно выворачивать соски, сжимать кожу пальцами и настырно лезть в штаны. Уэн дорого бы отдал, чтобы пленник вёл себя подобным образом прежде, когда был в нормальном состоянии. Увы. Похоже, после римлянин не помнил ничего из того, что делал ночью. Он каждый раз с надрывом повторял: «Надо же, ты пришёл! Ты пришёл!» — будто это случалось впервые. Не было ничего нормального в том, как кентурион разворачивал своё измождённое бледное лицо с провалами глаз и принюхивался, будто зверь, услыхав, как Уэн входит внутрь. Сервий распахивал чёрные от расширившихся зрачков глаза и улыбался, и улыбка эта была наполнена безумием. Но ни за что на свете князь не смог бы отказаться от болезненного наслаждения, которое получал еженощно в этой отрезанной от реального мира обители. После соития, больше напоминавшего животный гон, Уэн мог набрать немного воды и напоить пленника изо рта в рот. Не всегда «существо» требовало его крови. В такие ночи галл вздыхал с облегчением. Последние разы одержимый обходился кашей из ячменя с перетёртым вареным мясом, которые Уэн набирал в рот и передавал ему. Только так Сервий ел, жадно впиваясь в чужие губы. Говорят, волчицы приносят щенкам добычу в собственных желудках, и теперь почему-то этот образ стоял у князя перед глазами. Существо с лицом мёртвого возлюбленного теперь занимало все его мысли, и однажды Уэн поймал себя на том, что плохо помнит, каким был на самом деле голос Дионата. Каждый раз, когда он пытался воскресить в памяти его образ, перед внутренним взором почему-то представал совсем другой человек — черноволосый, смуглый, с горящим ненавистью или похотью взглядом и голосом, сорванным от криков, и такая метаморфоза в сознании пугала. Он не хотел забывать настоящего Дионата, но боги, видимо, решили иначе. Крадауг велел людям Уэна Смелого оставаться в крепости и ждать, пока ситуация с пленником не разъяснится, но из-за тревожных новостей с юга Хоэль решил, что пора им вернуться в родные края. На Англси прибывало всё больше людей, бежавших от римского произвола. Они желали найти спасение за стенами местных крепостей, и какое-то время так и было. Хоэль оказался не на шутку встревожен, о чём и рассказал брату. Они решили, что Хоэль оставит в условленном месте ожидать Уэна пару человек, а сам с Кинвархом и остальными воинами отправится на встречу с кланом. Уэн нагонит их позже. Крадауг пообещал, что после Самониса снарядит Уэна в дорогу, но до наступления Дня Осеннего Равноденствия, когда открываются пути в Сид, ему придётся повременить с отъездом. Друид не мог отпустить его сейчас. Он боялся, что без Смелого не удастся удержать на этом свете тёмную ипостась Кернунна и человек, в чьём теле он проявился, умрёт, так и не поведав о причине своего появления в мире людей. Великого праздника сбора урожая ждали, как главного события в году. С самого утра разводили ритуальные костры от «чистого огня», используя трут или кремень. С пастбищ возвращался скот в стойла до следующей весны, и те животные, что были предназначены богам, последний раз шли знакомыми тропами, чтобы стать жертвенной едой на праздничном пире людей и богов. Жизнь кругом кипела, приготовления шли полным ходом. На священном огне выпекался специальный магический хлеб, дабы использовать его в ритуале. С самого утра в крепость привели несколько человек, чьи глаза ничего не выражали. Наступали тяжёлые времена, постоянные военные конфликты приносили дань в виде рабов и пленных, и этих знатных молодых людей обещали богам. Крадауг также велел привести на церемонию Сервия, и теперь он, поддерживаемый с двух сторон жрецами в белоснежных одеждах, стоял на почётном месте, откуда хорошо была видна площадка перед алтарём, и так же безучастно смотрел перед собой. Чести присутствовать на церемонии также удостоился Уэн, который был рядом с друидами на случай, если Сервий вдруг очнётся от предстоящего зрелища и придётся его успокаивать. Пленники, доставленные в священную рощу, одеты были богато — отпрыски благородных семей из местных племён, периодически враждовавших между собой, удостоившиеся чести стать великой жертвой², хоть и не по своей воле. На них были меховые плащи и сверкали серебряные торки, только отсутствовало оружие. Если бы не крайняя нужда, Крадауг никогда бы не решился на подобное, но все знаки, посылаемые ему богами, указывали на то, что одних животных в этот год будет недостаточно. Перед тем, как вести молодых воинов к алтарю, их накормили особой кашей из зёрен, приправленной маслом и смолотой омелой, затем опоили магическими травами, которые с весны собирал сам Верховный жрец. Поэтому, когда первому из них особым узлом повязали на шее кожаный шнурок, стянули руки за спиной и надавили на плечо, он послушно встал на колени. Помощник жреца ухватился за концы шнурка и начал душить жертву, чьё лицо тут же приобрело бордовый оттенок. В руках Крадауга, стоявшего напротив, молнией сверкнуло короткое изогнутое лезвие, и алая струя крови выстрелила фонтаном. Юноша без единого звука повалился на каменную плиту, вздрагивая всем телом. Крадауг поднёс к его ране чашу, собирая кровавую «дань» и читая заговор. Передав чашу помощнику, друид принялся изучать характер судорог жертвы и, сделав свои выводы о грядущей судьбе народа, приготовился к завершению ритуала. Мучения молодого аристократа длились недолго. Прижав голову юноши к камню, Крадауг одним точным ударом короткой дубинки с металлическим набалдашником проломил несчастному череп, и тот замер. Ему предстояло путешествие в мир духов через открывшиеся в торфяных болотах врата Сида. Сразу после проведения ритуала специально отобранные для этого помощники перенесут подвергнутого троекратной смерти славного воина в топи, отдавая последние почести. Двух других пленников удушили и отделили головы от тел, чтобы выставить на кольях у стен крепости, а тела бросить в огонь. Это должно было в дальнейшем помочь в борьбе с врагами и умилостивить ожесточившихся богов. На закате, когда начался грандиозный пир, Уэна с Сервием повели обратно в Святилище, где им в одиночестве предстояло провести «ночь безвременья». Издали не были слышны пение и музыка предававшихся празднованию жителей крепости, лишь виднелись повсюду огоньки исполинских костров, которые занимались по всему острову, указывая на то, сколько же народу на самом деле обитает в священной земле. Чёрные холмы и склоны кругом оживали, насколько хватало глаз. Звёзды усыпали чёрное небо. Друиды и для них развели ритуальный огонь, оставив на установленном внутри святилища дубовом столе праздничную пищу и даже магический хлеб, который простым смертным не полагался. Но когда жрецы молча удалились, с пониманием кивнув мрачному Уэну на прощанье, Сервий остался стоять около устроенного в центре очага, глядя в огонь. Густо пахло дымом, травами, жареным на углях мясом и тёплым хлебом. Стояло в чеканных кувшинах пенное яблочное вино, слышалось потрескивание сучьев в огне. — Сегодня ты не видишь кошмаров, — разнёсся под сводами усталый голос Уэна. Застывший Сервий никак не отреагировал, будто и не слышал его. Острое чувство одиночества внезапно охватило галла. Он смотрел на римлянина и понимал, что сейчас среди холмов в этом древнем месте на них двоих осталась только одна душа — его собственная. Отломив кусок горячего хлеба, Уэн бездумно запихал его в рот и принялся жевать. Время будто исчезло, растворилось в темноте застывшей ночи. Сегодня всё было иначе. Он ждал очередного приступа безумия, очередного кошмара и необузданной страсти того, кто глядит за грань, но вместо этого сидел у праздничного стола и наблюдал, как пленник в богатых одеждах с золотыми торками на руках и шее стоит соляным столбом, уставившись чёрными глазами в ритуальное пламя. — Это последняя ночь, римлянин… Завтра я уеду. С тобой или без тебя — это уже не так важно. Крадауг просил остаться на все три ночи Самониса, но ежели я ослушаюсь, настаивать он не станет. Помнишь, — он рассмеялся, и звук вышел каркающим, некрасивым, — я всё Хоэлю говорил, что в ту ночь, когда встретил тебя, Кернунна в лесу видел. Все решили, что я спятил. Наверное, лучше б так и вышло… Лучше б я действительно спятил. Это не то, чего я хотел. Я… Я начинаю забывать лицо Дионата. Пытаюсь вспомнить, как он смеялся, как говорил со мной и… Мы же росли вместе, знаешь? И не могу вспомнить. Ты. Только тебя вижу. Кто ты? А? Ты даже не говоришь, даже не видишь меня. Здесь я один. Так ведь? Великому богу нет дела до моих смешных волнений. Я так и не понял, что ты такое. Не пойму и потом... Уэн встал из-за стола и приблизился к Сервию, всё так же глядящему мимо него. Галл опустился перед ним на колени. — Если мне дозволено только просить — освободи меня, прошу. Дай уйти. Ты и так забрал память о нём. Мне страшно! Я боюсь, что не смогу найти Дионата, когда настанет мой час, потому что… — Он глубоко вздохнул. — Потому что не узнаю его в Стране Счастья. Я не могу утерять мою с ним связь, пойми! И больше всего на свете я бы хотел забыть… тебя. Ответа Уэн так и не получил и, прождав до тех пор, пока колени не начали ныть, он поднялся на онемевших ногах и побрёл в сторону выхода. Холодные звёзды равнодушно взирали на него с небосвода. Галл так и уснул снаружи, закутавшись в свой плащ и облокотившись спиной о каменный столб святилища. Разбудил его негромкий стук, доносившийся изнутри. Странно. Заря едва тронула гребни холмов и далёких скал, над землёй висел туман, а друиды, которые сменяли его днём, ещё не явились. Обеспокоенно поднявшись, Уэн вошёл в святилище и остолбенел. Сервий сидел за столом, дрожащими пальцами, покрытыми свежими шрамами, отламывал крохотные куски зернового пирога и клал их в рот. Услыхав, что кто-то вошёл, поднял воспалённые глаза. — Ты? — бесцветным голосом спросил он. Уэн медленно подошёл и уселся напротив, глядя на него, как на привидение. В какой-то момент римлянин побледнел, отложил пирог и прикрыл рот рукой, конвульсивно дёрнувшись. Его мутило, но желудок удержал пищу. — Есть вода? — почти шёпотом спросил он. Уэн огляделся и отыскал глазами ситулу³ с водой. Зачерпнув кружкой жидкость, он колебался, не зная, как поступить. По привычке галл чуть не набрал её в рот, как делал это обычно, чтобы напоить одержимого. В конце концов он поставил воду перед Сервием и отошёл. Пленник выглядел измождённым и бесконечно усталым, будто очнулся после тяжёлой болезни. Сделав глоток, кентурион поморщился и отставил кружку. Он пошарил рукой по шее, нащупав варварское украшение, затем с удивлением взглянул на свои руки. Несколько минут Сервий разглядывал новые шрамы, похожие на спирали, и золотые браслеты, в которых был на церемонии. — Что за дерьмо? Это не моё, — хрипло произнёс он, стягивая торки с запястий и укладывая их перед собой на стол с тихим звоном. Теперь, когда кентурион был в сознании и мог понять Уэна, сказать почему-то было нечего. — Подойди, — велел Сервий. Уэн послушно приблизился, склонившись к нему, и Сервий положил руку ему на плечо. Галл привычно потянулся навстречу, но вдруг ладонь легла ему на грудь, останавливая. — Что это такое ты делаешь? — угрожающе поинтересовался римлянин. — А?.. Я думал, ты хочешь, чтобы… — Чтобы что? С минуту пленник смотрел на Уэна непонимающим взглядом, и галлу пришлось сделать над собой усилие, чтобы захлопнуть раскрывшийся от удивления рот. — Ты не Дионат, — ошарашенно произнёс он. — И не Тень! Ты теперь человек! — Дошло наконец. — Кентурион устало хмыкнул и качнул головой. — Я об этом твержу тебе, придурку, на протяжении последних двух месяцев! Раз уж я не сдох от этого дурацкого порошка, то помоги мне хотя бы встать. Хочу на воздух. Тут воняет! — Какого порошка? — Уэн нахмурился, принимая на плечо тяжесть исхудавшего тела. — Да так, один бестолковый друид дал. На ученика вроде не похож. Седой, весь в белом. Видел такого? Можешь ему передать, что он что-то с ядом напутал и в Аид я не попал. Осторожно поддерживая римлянина, Уэн вывел его наружу. Сервий удивлённо осматривался по сторонам, будто видел всё это впервые. — Где мы? Усадив Сервия на плащ, галл устроился рядом и пояснил: — Мы на священной земле. Друиды зовут её Англси. — Англси? — Кентурион хмурился, силясь что-нибудь вспомнить. — Твои люди называют её Мона. Сервий присвистнул — настолько далеко они забрались от цивилизованного мира. По самым скромным подсчётам, путь отсюда до столицы занял бы несколько месяцев. — Меня убьют? — обыденно поинтересовался он. Кентурион помнил обещание о жертве богам, данное ему друидом. — Не думаю. — Уэн отыскал на заиндевевшей земле сухую травинку, оторвал её и засунул в рот, откидываясь назад. — Но если такое случится, я заберу твою голову себе. Кентурион невесело улыбнулся, оценив шутку. В голове у Уэна царил сумбур, возможно, не меньший, чем у чужака, сидевшего рядом. Огромные кучевые облака плыли по небу, гонимые студёным ветром. Окончился великий цикл. Горящее от начала времён небесное колесо, сейчас сокрытое от них белой пеленой тумана, совершило ещё один оборот во всех трёх мирах. Остановившееся время продолжило свой бег. Неумолимо наступал первый день нового года… — Через три дня уйдём отсюда, — негромко сказал Уэн. — Крадауг не станет нас больше задерживать. Уж я об этом позабочусь. — Тот седой? А почему не сейчас? Неохота меня тащить? — усмехнулся Сервий. Он чувствовал, насколько слаб, и говорил, лишь бы что-нибудь сказать. Даже три дня казались чем-то нереальным. Было странно сидеть рядом с притихшим Уэном и не чувствовать ни ненависти, ни страха, ни боли. Боль… Вдруг руки у римлянина задрожали, перед глазами всё закружилось, и он, сжав голову руками, опустил её между коленями, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Галл тут же подскочил, протянул руку, но не решился его коснуться. Мужчина, сидевший рядом с ним, слишком много пережил, и они друг другу были… чужими. — Ты как? — Иной раз лучше быть мёртвым, — прохрипел Сервий, медленно распрямляясь. В глазах у него прояснилось. — Я принесу воды… — Да… Он рассеяно проследил, как галл поднимается, чтобы пойти внутрь святилища. Глядя на его мощную спину, обтянутую светлой шерстяной рубахой, в которую Уэн оделся на праздник, он неожиданно вспомнил, что на его груди росли золотистые волоски, почти незаметные несмотря на то, что их было довольно много, и кентурион никак не мог понять, откуда ему это известно. — Ауэ́н⁴… — слово само вылетело из его рта, минуя рассудок. Уэн замедлился и остановился около полога, так и не отодвинув его рукой, чтобы войти. Он повернулся и уставился на римлянина горящими глазами. По щеке поползла разъедающая кожу, точно яд, одинокая слеза. — Что ты сказал? — Уэн облизнул пересохшие губы, не веря собственным ушам. — Я не знаю, — пожал плечами Сервий. — Я сказал — «ауэн». Что-то про небесное железо... — «Это меч из небесного железа. Для тебя, держи. Дай ему хорошее имя». Так я сказал ему. Это был последний раз, когда… — Голос предал Уэна, и ему пришлось замолчать, чтобы взять себя в руки. Сервию не нужно было объяснять, кто такой «он». — Дионат назвал его Ауэн. Да… Он думал, тот меч вдохновит его на бой, потому что я подарил его. Кузнец набил на лезвии символ. Уэн присел и острым камнем прочертил в твёрдой земле три луча, устремляющиеся вверх. — Это и есть ауэн — сила великого триединства, сила вдохновения. Создание, — он указал пальцем на левый луч, затем на тот что в середине, — уничтожение и это — поддержание. Прошедшее, настоящее и будущее. Сила изменчивого огня. Он сжигает тебя, затем прогорает, исчезая, и оставляет тебя изменённым. — Я. Хочу. Пить, — глядя в упор на Уэна, повторил потрескавшимися губами Сервий, больше не желая этого слышать, и галл медленно поднялся. Затем кивнул и всё же отдёрнул полог. ________________________ Сноски и примечания автора: 1) Сауин— авторский вариант произношения Самайна от гэльского — Samhuinn (Сауинь), просто потому, что автору не кажется благозвучным в конце мягкий знак. Имеется в виду кельтский праздник завершения сбора урожая. Знаменовал собой окончание одного сельскохозяйственного года и начало следующего. Впоследствии совпал по дате с кануном Дня всех святых, повлияв на традиции народно-католического праздника Хэллоуин. 2) …удостоившихся чести стать великой жертвой… — как и у индейцев империи инков, наиболее ценной жертвой богам являлся человек. Подобные жертвоприношения совершались, когда люди уже впадали в отчаяние и ничего больше не помогало. Тогда богам отдавалось самое дорогое. Причём у иных кельтских племён существовал обычай в случае провальной политики вождя (короля) приносить в жертву нерадивого управленца. Конечно, с таким «посланником» к богам отправлялась вся его богатая амуниция, указывавшая на то, что отправили не абы кого, а короля. Также даром для богов могли стать пленники или тяжело раненные и больные, а также молодые люди и девушки благородных кровей. На характер ритуального убийства обычно указывало наличие в желудках жертв особой трапезы из семян или зернового хлеба, следы удушения или шнурка на шее, от уха до уха перерезанное горло и следы черепно-мозговой травмы, нанесённой тяжёлым тупым предметом, как завершающий штрих. По одной из версий именно такого типа человеческие останки были найдены в болотах Толлунда. Поскольку болото — это один из видов перехода в Сид (в потусторонний мир или мир духов и богов), то подобная практика затопления тел часто носит ритуальный характер. Всего т. н. «болотных людей» в торфяных болотах Европы (на севере Европы, преимущественно в Дании, Германии, Нидерландах, Великобритании, Ирландии и Швеции) было найдено свыше двух тысяч. Их тела полностью или частично сохранились, в отличие от других древних останков. У них сохранились кожные покровы и внутренние органы, поэтому они являются интересными объектами для исследования, и как раз по содержимому желудков и сохранившимся верёвкам и следам травм можно говорить о том, было ли убийство ритуальным или это казнь. Существовало и наказание, когда голову отделяли от тела и захоранивали на приличном расстоянии друг от друга, чтобы умерший не смог вернуться и отомстить. Такие болотные тела отличаются от ритуальных. Считалось, что душа человека обитала в его голове, в связи с чем забранная в качестве трофея голова врага, насаженная на кол у ворот, должна была устрашать нападавших. Но дело было не только в том, как это выглядело, а в смысле, который нёс подобный трофей. Умерший попадал в ловушку и не мог покинуть голову или воссоединиться с телом, чтобы отправиться в Страну Счастья. Кто владел таким трофеем, владел душой поверженного врага, поэтому о голове Сервия Уэн говорит, что забрал бы её себе, настолько сильно ему хочется владеть его душой. 3) Ситула (лат. situla) — древний сосуд в виде ведра, чаще всего металлический, реже терракотовый, распространённый у ряда древних культур Средиземноморья. Обычно ситула имела церемониальное предназначение. Имела форму цилиндра или усечённого конуса, с плоским или закруглённым дном, иногда с ручкой. Ситулы были распространены в эпоху железного века среди таких италийских народов, как венеты, этруски, кельты и даже германцы. 4) Ауэн (Aven или от валлийского Awen) — один из часто используемых символов друидизма, наравне с трискелем и спиралью. Три вертикальных линии, с вершинами внешних двух линий, направленных к вершине центральной линии. Письменных источников, фиксирующих истинное значение друидического символизма, мало, и никакой из них не может трактоваться однозначно. Считается, что в основе этого символа лежит постоянная тема троицы. Древние кельты использовали Авен как символ трансформации, происходящий с помощью силы огня (частично отсюда: https://xn----8sbfgf1bdjhf5a1j.xn--p1ai/2728-keltskie-simvoly-znachenie.html)