Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

— Мне сказали, ты пришёл в себя. — Крадауг опустился на землю напротив хмурого Сервия, ворошившего палкой угли в костре, разведённом в центре большой, выложенной галькой спирали. Римлянин сильно исхудал за последний месяц и выглядел истощённым, но то была лихорадочная болезненность одержимого, а не сломленного. Сервий расположился на шерстяном плаще, который в своё время подарил ему Уэн, и был крайне раздражён появлением Верховного друида. Не обращая внимания на жреца, он спросил у Уэна: — Зачем ты позвал его? Галл пожал плечами. — Мне тоже не нравится способ. — Он с укоризной взглянул на Крадауга, с любопытством наблюдавшего за ними обоими. Когда Уэн понял, что друид дал римлянину порошок, который чуть не убил его, то долго не мог успокоиться, вот только правила предписывали терпеть и не вмешиваться. — Способ, прямо скажем, поганый, но ты назвал имя своего… — варвар на мгновение запнулся, — точнее, его меча. Имя меча, понимаешь? Римлянин не понимал. Не понимал совершенно, что меч для этих варваров то же самое, что душа: нечто настолько личное и интимное, настолько священное и ценимое, что просто так во снах не является. Уэн думал уплыть с острова в тот же день, как Сервию стало лучше, но услышал слово «ауэн» из чужих уст и буквально остолбенел. Каким бы подлым ни был поступок друида, у мудреца были на то свои причины, и риск окупился с лихвой! Да и кто такой Уэн Смелый, чтобы испытывать судьбу и идти против Верховного жреца и духов, особенно когда они так явственно указывают на важность происходящего? — Ты прекрасно знаешь, галл, что я мог случайно где-то услышать это дурацкое слово, — поморщился на его заявление Сервий. — От тебя же самого, например. Не более того! Я даже не понимаю, что оно означает. Для меня этот «ауэн» твой — пустой звук! — Ауэн — три символа пламени, — негромко вставил своё слово друид, обращая на себя внимание споривших любовников. Да, именно так в его глазах сейчас выглядели Уэн с Сервием, будто ни происхождение, ни разница в культуре, положении, возрасте или контраст во внешности между ними не стояли. Крадауг незаметно приподнял в ухмылке уголок рта. Эти двое так крепко увязли друг в друге, но совершенно этого не видели. Что ж, рано или поздно их ждёт сюрприз. — Ты, — Сервий ткнул в направлении задумавшегося друида пальцем, и выглядело это так, будто он хочет проткнуть его насквозь, — обещал мне смерть, а вместо этого опоил каким-то дерьмом, так что лучше заткнись и не сиди с таким всё понимающим лицом! Ты ни хрена обо мне не знаешь! Ясно? Крадауг вздёрнул бровь и неловко огладил бороду рукой. Это тебе не беседы с легатами. Словарный запас разозлённого кентуриона, в конечном счёте, мало чем отличался от ругани легионеров, которыми тот в прошлом командовал, и друид прекрасно это осознавал, как и то, что Сервий ещё старается сдерживаться. Парадокс. Если бы Крадауг его и впрямь отравил, тот был бы ему только благодарен. — Вообще-то, я смерти не обещал, — пожал плечами Крадауг, видя, как от злого возмущения у римлянина аж ноздри раздулись. Он так сильно мечтал умереть? Мировое Древо, какая глупость! — Речь шла лишь о переходе за грань, — продолжил друид. — И я вовсе не собирался… — О, да ради всех богов! — Кентурион смерил его презрительным взглядом. — Вы, варвары, много болтаете! Враньё у вас в крови! Враньё и трусость! Ты меня тогда прекрасно понял, колдун! Как и я тебя. Интриги оставь политикам. Я — всего лишь воин. Уэн стоял бледный, сжав зубы. У них убивали и за меньшее, ежели кто позволял себе лишнее в разговоре со жрецами, но друид, казалось, не обращал никакого внимания на непочтительность Сервия. Похоже, Крадауга его поведение даже забавляло, но, вероятнее всего, мудреца больше заботила конкретная угроза их существованию, чем условности этикета. — Заметь, мы говорим с тобой на твоём языке, Тень. Точнее, на том, который ты выбрал в этом мире, чтобы тебя понимали люди, — всё же строго заметил Крадауг, осаживая его бескомпромиссным, но спокойным тоном на латыни. — И ты на Священной Земле, так что проявить немного уважения не помешало бы. Сервий раздражённо фыркнул и закатил глаза, но промолчал. Римляне не считали остров Мона священным, только отчего-то спорить на эту тему не хотелось. Сервий тогда выглядел бы по-мальчишечьи глупо рядом с этим крепким беловолосым мужчиной. Он — умудрённый опытом легионер, кентурион, профессиональный воин — смутился под внимательным волчьим взглядом жреца. Всё-таки чёртов друид, в понимании Сервия, владел магией, и кто его знает, что он выкинет в следующий момент. Не ровен час, проклятье наложит. — Разреши мне всё-таки задать тебе несколько вопросов, — твёрдо настоял на своём Крадауг, когда понял, что Сервий больше словесно не кидается на него. Терпению Верховного жреца можно было позавидовать. Пленник вел себя настолько неподобающе, что будь на месте Тени любой другой, Крадауг уже предсказывал бы будущее по его тёплым дымящимся внутренностям, но в случае с Сервием он воздерживался от скоропалительных решений и трогать отмеченного самим Кернунном не спешил, а потому воспринимал его точно капризного ребёнка или не менее капризного… бога. Бога, который ещё не знает, что обладает силой. Крадаугу очень нужны были подробности видений и предсказаний Тени, поэтому никто не тронет и волоска на его чернявой голове, пока он всё ему не расскажет. — Я не Тень, — буркнул себе под нос Сервий, понимая, что переубедить варвара невозможно. Тот, судя по всему, ещё безумнее Уэна, раз решил, что в кентурионе живет какая-то иная сущность. — Прошу. — Крадауг вытянул руку, приглашая пленника последовать в святилище для разговора. Сервий обречённо качнул головой, то ли соглашаясь, то ли отказываясь, а затем решился и направился внутрь. Уэна Смелого, как и ожидалось, в святилище не пустили, и по прошествии нескольких часов князь было начал волноваться, так как солнце давно клонилось к закату. Приходилось греться у костра и гадать, о чём же можно так долго беседовать этим двоим. Вообще-то Крадауг был совсем не старым мужчиной. Седым, но не старым. Возможно, они с Сервием примерно одиного возраста, и почему бы тогда им не впасть в экстаз вместе? Мысли были крамольными, богохульными, чёрными, как зимняя мгла, но Уэн ничего не мог поделать, час за часом мрачнея всё больше. Когда полог наконец откинулся, на пороге показался усталый Крадауг, будто постаревший на несколько лет, и хмурый Сервий Арвина, по чьему лицу невозможно было ничего прочитать. Непохоже, чтобы они праздно провели это время. — Отведите нашего гостя в крепость и накормите как следует. Ему предстоит долгий путь, — распорядился друид, обращаясь к сторожившим вход помощникам. — Уэн присоединится к тебе позже, Тень. Я хочу и ему сказать пару слов, — мягко обратился он к чужаку, что никак не вязалось с его уставшим расстроенным видом. Кентурион отошёл на несколько шагов вместе с охранниками, а затем всё-таки обернулся: — Прощай, жрец. — Мое имя Крадауг, — едва заметно улыбнулся друид, и кентурион прищурил глаза. В их первую встречу колдун говорил, что его имя ничего Сервию не скажет, так зачем он представился теперь? Кентурион скупо кивнул и зашагал прочь в сопровождении варваров. Уэн перевёл недовольный взгляд на Крадауга, что от того, впрочем, не укрылось. — С тобой я могу поговорить и здесь, Уэн Смелый. Друид устало опустился на землю около угасшего костра, словно был простым воином, и указал рукой на место напротив, приглашая сесть. Уэн последовал его примеру и вскоре сидел, глядя глаза в глаза одному из самых влиятельных людей Альбиона и даже за его пределами. — То, что я скажу, касается тебя. Лично. Римлянин вряд ли сам понимает, что видел, и не знает, что он… прорицатель. Таких, как он, римляне зовут оракулами. Тень жила в нём всегда, но стала заметна только в тот миг, когда он встретил тебя, Уэн Смелый. Это… — друид помедлил, подбирая слово, — существо — совершенно точно не Дионат. Да ты и сам должен был бы об этом догадаться, когда оставался с ним ночами. — Да, я догадался, — подтвердил Уэн, глядя себе под ноги. Он подобрал маленький камешек и бросил его в кострище, подняв фонтанчик серого пепла. — Только я до сих пор не понимаю, почему они так похожи. Крадауг усмехнулся. — Скажи, благородный Уэн, если бы он выглядел иначе, ты бы оставил его в живых? Какой-то легионер в лесу… Один. Неужели, ты бы тогда взял с собой раненого римлянина? Привёл бы сюда? Уэн насупленно промолчал. Он был воином и знал всё, что положено знать воину, а не жрецу. Звёзд с неба не хватал, о смысле жизни прежде никогда не задумывался, по знакам судьбы не читал и ни в какие тонкости не вдавался, но сейчас ощутил себя мальчишкой и наивным глупцом. Друид был прав — это же так просто: будь у римлянина другое лицо, Уэн бы прямо там, у дуба, отрубил его чёрную голову и привёз домой насаженной на копье! Выходит, боги обманули Уэна, чтобы воспользоваться его одержимостью Дионатом в своих целях. — Он бы не прожил и мгновения, — нехотя признал галл. — Именно. Не прожил бы… и я бы не услышал всё то, что должен был услышать. Крадауг мог многое рассказать Уэну из того, что понял, слушая избранного Кернунном. Никакие жертвоприношения и богатые дары не помогли бы королю икенов, ведь даже вдыхая воздух своих родных краёв, он был давно мёртв, как мертвы и все они... Осознание этой трагедии тяжело давалось Верховному жрецу. Что уж говорить об Уэне. Он бы не понял. Повсюду в священных рощах на острове Англси были раскиданы особые святилища, в которых от стены до стены тянулись письмена, недоступные к прочтению простыми смертными. Это были гирлянды из листьев, нанизанных на верёвки. Каждый листок обозначал свой звук и, следуя один за другим, звуки складывались в слова, а слова в поэзию, которую способны были прочесть лишь посвящённые. Специальные служители-друиды, обученные обращению с хрупкими божественными проявлениями истины в виде этого тайного письма, усердно следили за этими «книгами», заменяли пришедшие в негодность листья, не позволяя сухости или сырости слишком быстро разрушать их. Так вот Сервий, никогда прежде не видавший тайного письма, поведал Крадаугу, что видел длинные ленты, полыхавшие вдоль стен в сумраке глинобитных комнат. Огонь вырывался из приземистых строений, похожих на те, где он прожил все свои кошмары вместе с Уэном, и, слушая его, Крадауг ощутил дыхание смерти, идущей за всеми ними, потому что Тень видел, как гибнут знания, дарованные им богами на заре создания мира. Римлянин не понимал своих снов, но Верховный жрец, привыкший иметь дело с предсказаниями и знамениями, слышал безжалостный треск огня, пожиравший всё то, чем они были — вольные люди этого неприветливого сурового края. Ещё одна странность поражала воображение: чужеземцу в видениях одновременно являлось прошлое, настоящее и будущее. И друид всё думал, для чего Сервий видит прошлое? Возможно, чтобы сам Крадауг принял всерьёз его сны? Чтобы он поверил в видения и в Тень Кернунна, говорившую через тело врага. Крадауг полагал, что по этой же причине гордый римлянин, снедаемый болезненной страстью, кидался на Уэна. Так Тень доказывал, что это тело не так важно, оно не имеет значения, а значимы лишь предсказания. На толкование слов Тени потребовалось много времени. Ведь видения являлись ему спутанным потоком, еженощно, на протяжении многих дней, пока не наступило первое утро Нового года. Да и римлянин сперва не мог ничего толком объяснить из того, что ему мерещилось. Он с трудом облекал видимые картины в слова. Сервий рассказал об исчезающих в огне людях и пылающих городах. И, если некоторые из названных им мест Крадауг узнавал по деталям, то последний город в видениях был столь велик, что никак не мог быть местным римским фортом или бриттской крепостью. Но по-настоящему страшило друида не это, а стена огня, в которую уходили люди в белых одеждах. Сколько ни пытался Крадауг истолковать это видение как простое предупреждение, ничего не получалось. Чувствуя неотвратимость рока, он понимал, что даже как Верховный жрец бессилен против судьбы. Уэну Смелому знать об этом незачем. Князя больше заинтересует то, что касается его лично, а не неотвратимое грядущее всего Альбиона. Хотя по образам на небесной сфере Крадауг ясно видел, что огненный шторм поглотит многих, о судьбе Уэна Смелого звёзды шептали что-то крайне неразборчивое. И раз уж его будущее друид не смог разгадать, то сосредоточился на рассказе о прошлом, которое узнал из обрывков, являвшихся Сервию в кошмарах. — Тень видел твоего возлюбленного, Уэн Смелый, и показал правду о его смерти. Тень действительно когда-то на время стал Дионатом. — Друид поднял свой спокойный взгляд на встрепенувшегося князя. — Но не сейчас, а в том прошлом, что минуло. В том, чего больше для людей нет. Тень вошёл в его сущность, чтобы узнать и показать его судьбу. — О чём ты говоришь, мудрейший? — Уэн облизнул вмиг пересохшие губы, предчувствуя неладное. — Я ничего не понимаю! — Дионат умер вовсе не от ран, — тяжело уронил друид. — На погребальный костёр его клали в спешке, вместе с твоим подарком — мечом из железа, упавшего с неба, который назывался «Ауэн». Но положили его ещё живым… — Ч-что? — Голос сел, и Уэн неверяще уставился на Крадауга. — Ничто не случается просто так, благородный Уэн Смелый. Мы лишь принимаем уготованное — будь это счастливая судьба или страшная. — Что он видел? Что он видел?! — резко выкрикнул галл, до белых костяшек сжав кулаки. Друид предостерегающе поднял руку, чтобы он поумерил пыл, и Уэн, поджав губы, опустил голову. — Прости, мудрейший, я… — Я расскажу, если ты успокоился и готов услышать. Уэн кивнул. — Я спокоен. — Хорошо. Так слушай же. Это случилось днём. Когда погребальный челн оттолкнули от берега, сперва ничего не происходило. Занялись первые языки пламени, утро было пасмурным. Но затем Дионат пришёл в себя. Он ничего не разбирал кругом, видел лишь дым и небо и не мог пошевелиться. От боли он кричал, взывая к тебе, поскольку погребальный огонь не знает пощады. Это то, что видел почти каждую ночь твой римлянин. Я склонен думать, что Тень видит прошлое так же ясно, как я тебя сейчас, и чувствует его. Время для него неважно. Он видит всё так, будто до сих пор горит. Был ли в том злой умысел, или воины по ошибке приняли раненого за мертвеца, Тень не знает. Но в одном я, как Верховный жрец, уверен: Дионат стал величайшей жертвой богам за всех нас, Уэн, и именно поэтому ты нескоро с ним встретишься. Он более не принадлежит людям. Дионат был посвящён богам. Наш… гость, этот римлянин, не может быть твоим возлюбленным, хоть и частью своего духа пребывает в Иномирье. Этот Сервий Корнелий Арвина — лишь шёпот богов, жалкая его Тень, понимаешь? Произошло чудо, Уэн Смелый, но своего возлюбленного ты больше не увидишь. Просто прими это и живи дальше. Последних слов Краудага Уэн уже не разобрал. Он медленно поднялся на ноги, бледный, будто увидел злого духа, сделал несколько шагов и пошатнулся. Пришлось остановиться, чтобы удержаться на ногах и не упасть. Воздух с шумом вырывался из лёгких. На мгновение галл даже перестал различать, что творится вокруг. Белые камни, из которых была сложена спираль вокруг потухшего огня, показались торчащими из земли костями. Всё это время, каждую ночь перед тем, как возлечь с римлянином, Уэн слышал, как дико кричит, умирая, его любимый и зовёт его, всё время зовёт, в надежде, что Уэн прекратит этот кошмар! Его смерть — великое чудо? Как бы не так! Мешая в кашу латинские и варварские слова, Тень своими нечеловеческими воплями рассказывал ему в тишине холодной ночи о последних мгновениях жизни того, кому князь отдал своё беспокойное сердце — о его боли и отчаянии, о его одиночестве перед лицом смерти, а вовсе не о чуде… Опустошённый, галл побрёл прочь от святилища, не разбирая дороги. Крадауг не стал его останавливать. Вместо этого друид вернулся внутрь и долго сидел на постели из шкур, выбрасывая себе под ноги костяные руны из поясного мешка. Руна Дикой Рябины, благословенный «Альгиз», который в ином виде защитил бы людей от злых сил, словно в насмешку над ним, раз за разом выпадал перевёрнутым. — Уже слишком поздно… — пробормотал жрец, собирая кости. — Слишком поздно! Ему предстоит увидеть гибель богов, и он не сможет этому помешать, но стоило хотя бы предупредить людей.

* * *

Несколько недель назад… — Ингерн, — голос королевы настолько слаб, что едва слышен. — Где девочки? — Я передала их супруге Сколвана Хмурого. Как только будет возможность, мы отправимся следом. Раненая лежала лицом вниз на сооружённом наспех настиле из еловых ветвей, застеленных шкурами. Женщина резко втянула носом воздух, когда старик, одетый в серый длинный балахон, приложил смесь из перетёртых трав к сочащимся кровью рубцам. Омела хорошо останавливала кровотечения, а ядовитый болиголов в малых дозах снимал боль. Если не знать, как им пользоваться, то можно случайно убить, но друид хранил множество тайн не просто так — он был мастер врачевания, верный своему призванию. Что ещё, кроме омелы, давал старик Хэвэйн, одному ему и было известно — по крайней мере, после двухдневной горячки королева пришла в себя, и это говорило многое о его искусстве. — Хорошо… Это хорошо… У Сколвана… Там они под защитой. Надо собираться в путь… — с трудом разлепив потрескавшиеся губы, произнесла женщина. — Запрягайте… мою… колесницу. Старик поднял взгляд на Ингерн поверх исполосованной плетью спины и отрицательно покачал головой. Казалось, его белые как снег волосы в полумраке землянки сияют собственным светом. Сейчас из-за зелий, которыми опоил знахарь королеву, она была не в состоянии здраво мыслить и оценить возможности своего израненного тела. Любой её приказ немногочисленная свита готова была исполнить немедля, но когда дело касалось решений друида, даже тигерны не смели перечить. Жрецы несли в себе закон, что стоял выше земной власти вождей, и сейчас, пользуясь этой властью, старик запретил им куда-либо ехать. Хэвэйн был даже старше её мужа, покойного тигерна Прасутага, лет на десять или пятнадцать. Он с малолетства учил будущую супругу короля икенов тайным знаниям. Со временем Бóудикка вошла в Орден, прошла обучение на священном острове Англси, став жрицей, и ныне являлась женщиной весьма уважаемой в своём племени. Это она предложила супругу привезти дары древних мастеров из-за моря, чтобы боги были к ним благосклонны. И тогда верная ей Ингерн с её бывшим мужем и побратимом Уэном Смелым оказались по ту сторону холодных морских вод, разыскивая драгоценные мечи и утварь, созданные ещё во времена их предков, чтобы задобрить богов. Теперь же, когда всё смешалось и Прасутаг был мёртв, римляне — их прежние союзники, нарушив договорённости, показали своё истинное лицо. Оскорбление, нанесённое вдове, её дочерям и всему её народу, было столь велико, что королева мечтала только об одном: подняться и отомстить проклятым чужакам, чувствовавшим себя на их земле как у себя дома. За прошедшие годы римляне настолько освоились здесь, что даже не считали нужным возводить укрепления вокруг Камулодуна — города, ставшего их столицей в Британии. Они мостили улицы камнем, возводили базилики и термы, устраивали водопровод, насаждая римские привычки, не понимая, что главным и единственным благом для людей, живущих в этой части мира, является не проточная вода акведука, а свобода. Когда вдову Прасутага высекли и бросили умирать на площади, она нашла в себе силы уйти подальше из проклятого города, и многие немедля последовали за ней. Пока их было не больше двадцати человек, включая Ингерн и старого жреца Хэвэйна. Захватчики зубоскалили, уверенные, что вдова будет прятаться по лесам до конца своих дней, но любая полноводная река в верховьях начинается с капли. Об этом позабыли «хозяева жизни». Прокуратор Кат Дециан, отдавая свой глумливый приказ, не учёл того, что Боудикка не была беспомощной и слабой простушкой, которая, стоит её отхлестать, в ужасе убежит и больше не посмеет поднять головы. Никто не ожидал от оскорблённой, раздавленной горем королевы, что она когда-либо оправится от потрясения. Точнее, этого не ждали римляне, мгновенно сбросившие со счетов «какую-то там бабу». Жена Прасутага считалась суровой, на взгляд римлян, даже грубоватой женщиной. К их императору она и прежде относилась с известной долей иронии и была чересчур высокого мнения о себе, за что и была наказана. Она обладала тяжёлым взглядом, сверкавшим из-под копны густых светлых, как у всех варваров, волос, и, как многие варварские жёны, была излишне воинственной. Боудикка была полна решимости отплатить за своё оскорбление. Так потом описывали икенскую королеву удивлённые римские историки, которым было невдомёк, что сердце женщины, чьих детей изнасиловали, способно на страшную месть, и дело не в королевском достоинстве… Лечившему Боудикку друиду было известно много заговоров и молитв, но самое главное — он владел уникальными секретами врачевания, передававшимися из уст в уста среди жрецов-травников. Вот и сейчас в тишине, прерываемой тяжёлым дыханием раненой, он смалывал в деревянной ступке растения, призванные унять боль. Волосы Боудикки лежали в беспорядке, беспокойной волной обрамляя голову, а на запястьях и шее тускло блестели тяжёлые золотые торки. Их принесла Ингерн, стоило королеве прийти в себя. Драгоценное ожерелье знати, символ Кернунна, которое Ингерн бережно надела на шею своей госпоже, было одним из тех, что они с Уэном добыли за морем. Где были собственные украшения королевы, она не знала. Скорее всего, в грязных руках одного из тех легионеров, что тащили её, точно уличную девку, к позорному столбу. Прокуратор Дециан Кат, велевший надругаться над малолетними дочерями Боудикки и высечь её саму, на самом деле не сделал ничего такого, чего бы не делали другие ставленники Рима в подконтрольных провинциях. Императору для упрочения своего положения в обществе нужны были результаты — громкие победы, и в такой сложный политический период непокорённые северные варвары прекрасно подходили для того, чтобы на их примере продемонстрировать всему миру «военные успехи» и мощь императорской власти. — Не шевелись, — предупредил королеву друид. Совсем недавно его узловатые крепкие пальцы держали прокалённую иглу, стягивая жилами края безобразных ран, покрывавших бледную спину. Римский кнут вспарывал кожу без жалости, неумолимо, каждым ударом обжигая точно калёное железо и вышибая воздух из лёгких. Под конец королева уже не могла кричать и лишь хрипела, пока спасительный мрак не опустился на неё, отключив сознание. Но перед этим… Перед этим римские выродки заставили её смотреть, как кентурионы насилуют её детей. Дочери покойного тигерна ещё даже не были женщинами! Мог ли старый Прасутаг предположить, что, завещая своё королевство девочкам, он собственноручно подписал приговор им, их матери и всему племени икенов? Впрочем, возможно, римляне только и ждали его смерти, чтобы прибрать к рукам мятежный край, ведь Нерону нужна была слава, а его солдатам — нажива. Так, с одобрения наместника Британии, Гая Светония Паулина, известного своими жестокими расправами над многими непокорными народами, жадный до наживы прокуратор Лондиния — Кат Дециан — принялся лютовать на вверенной ему земле. Привкус крови на прокушенных губах смешался с горечью унижения и чёрного беспросветного отчаяния. Королева чувствовала страшную боль, но болели вовсе не раны на спине. Старый Хэвэйн позаботился о том, чтобы облегчить страдания тела, опаивая её дурманящими отварами, поэтому металась в огне её душа, сгорая до тла от бессилия, от непреодолимого желания уничтожить каждого римского ублюдка, разорвать на части, заставив горько пожалеть о том, что они родились на свет, что посмели надругаться над тем, что было свято! Она не простит ни одного из них: ни мужчин, ни их женщин, ни их детей. Боудикка утопит в крови каждого римлянина, который впредь встретится на её пути… Когда и с чего именно всё началось? Теперь уже трудно было сказать. В городе Камулодуне наместник распорядился селить ветеранов — этих опалённых боями и ненавистью бывших воинов, которые, недолго думая, принялись издеваться над триноватами, испокон веков жившими в тех краях. Они сгоняли людей как скот, объявляя их своими рабами, отнимали дома и землю, заставляли платить непосильные подати и работать на себя, хватали любую понравившуюся женщину, а недовольных убивали на месте без суда и следствия. Местные легионеры и не думали кого-то из них останавливать, ведь излишне свободолюбивые варвары до сих пор не понимали, что Империя давным-давно считает эти края своими и пора признать её власть. Но пока всё это не касалось икенов, Прасутаг молчал, зная, с кем связался. Всё чаще недовольные возгласы слышались уже среди знати из его племени, хотя тигерну и удавалось поддерживать худой мир, который, как известно, всегда лучше войны. Он трезво оценивал возможности римской военной машины и предпочитал хранить нейтралитет, чтобы она не обернулась против его людей. А потом король умер… Возможно, будь у него наследник мужского пола или будь он сам моложе, ничего бы не произошло, но боги отвернулись от них, и первые признаки грядущей катастрофы не заставили себя долго ждать. Ещё не успел остыть пепел погребального костра супруга Боудикки, а прокуратор уже требовал со вдовы долги за землю, переданную икенской знати ещё при императоре Клавдии. Ссуженные Сенекой, воспитателем Нерона, деньги в ультимативном порядке велено было вернуть вместе с набежавшими процентами и в кратчайшие сроки. Ни распроданные сокровища Прасутага, ни земли не могли покрыть затребованной Римом гигантской суммы. Видя безвыходное положение икенов, прокуратор Кат Дециан, известный мздоимец и негодяй, поставил свои условия, велев выплатить долг непременно серебром и за один раз. Впрочем, в донесениях указывались не все деяния прокуратора на британской земле. Римляне ставили на то, что обнищавшая варварская знать в результате агрессивной политики аннексирования галльских богатств и земель будет не в состоянии поднять мятеж против Империи, не сплотится, не соберётся в единый кулак. И когда ещё не оплакавшая мужа Боудикка явилась к прокуратору просить о послаблении для своего племени, Дециан встретил её со всем возможным презрением, на которое только был способен. В издевательской манере он велел прилюдно высечь королеву икенов, будто простую рабыню, а её дочерей отдал на поругание кентурионам. По его разумению, икены должны были трусливо поджать хвосты и до конца дней своих не высовываться, опасаясь за собственные жизни, а нахальную девку Прасутага он вообще никогда не брал в расчет. Но подтачивать терпение местной аристократии римляне принялись задолго до установления грабительских налогов и податей, выказывая крайнее пренебрежение к местным обычаям и знатным родам. Мечи для варваров были не просто средством нападения или защиты, а душой воинов, великим даром богов, который мог сравниться разве что с человеческой жизнью. Это была их религия, настоящий культ! Лучшие мастера, создающие из железа произведения искусства, высоко ценились, как и созданные ими мечи и доспехи. Оружие было символом власти и принадлежности к касте благородных воинов. Ведь прозрев, душа, как и меч, проходила через огонь познания, закаляясь в страдании, обретала форму и силу властвовать над страхами, делала человека отважным. Знатный воин давал своему мечу имя, проступавшее огненными знаками в скрижалях вечности. О некоторых из них слагали легенды. Их преподносили в качестве великой жертвы духам. Клинок был как надежный друг, как хранитель. Рассекая воздух, он пел слаще возлюбленной. Потерять его или отказаться от меча по собственной воле было всё равно что во всеуслышание объявить себя рабом. И именно этого страшного позора требовали от них римляне, решив запретить ношение мечей! Дескать, во избежание применения оружия против легионеров и римских граждан, проживавших на Альбионе. Прасутаг долго терпел унизительный мир с захватчиками, надеясь хоть что-то выгадать для своего рода, но, увы, стоило погребальному костру догореть, как римляне принялись конфисковывать земли, задирать налоги и запугивать свободных людей. На юге, в Лондинии, римских ветеранов наделяли таким количеством земли, отобранной у местных, что любой знатный икен мог бы позавидовать! Наместник Гай Светоний Паулин, отправленный в эти края императором Нероном, был известен как генерал, жестоко подавивший восстания в Испании и Северной Африке. Он отличался жёсткостью характера и особо изощрённой политикой устрашения, так что конфликт с местными был неминуем. Проклятый остров Мона, звавшийся варварами «Англси», с его крепостями, богатыми урожаями хлеба и воинствующим жречеством, укрывающим преступников, осмелившихся выступать против Рима, давно стоял генералу Светонию поперёк горла. Точнее, он стоял поперёк горла Римской Империи, иначе такого человека, как он, никогда бы не назначили в Британию наместником. Друидов, воспитывавших новых и новых молодых последователей культа, слушались все племена без исключени. Ещё император Клавдий подверг нахальных жрецов проскрипциям. С той поры в отношении Рима к дикарям ничего не изменилось. Друиды продолжали морочить людям головы и мешать им перенимать «цивилизованность» у легионеров, а римляне считали, что варвары должны были склониться перед Вечным городом или умереть и «гидру» требовалось обезглавить. — Ингерн. — Королева опёрлась на локти и с трудом приподнялась над ложем. Друид поспешил ей помочь, но она чуть резче, чем требовалось, остановила его: — Не надо, Хэвэйн! — Я слушаю тебя, — склонила голову Ингерн. — Мы отправимся… отправимся на моей боевой колеснице и расскажем всем, как эти ублюдки поступают с нами! Расскажем, что нет среди них достойных мужей, а лишь их жалкие подобия, только и способные, что сражаться против беззащитных детей и женщин. Я буду взывать к каждому вольному человеку в этой земле, искать справедливости, чтобы гнев богов обрушился на их проклятые головы. Клянусь великой Андрастой! — Моя королева, — тронул её за плечо старик. — Умоляю тебя. — Пот выступил на её лбу, и с превеликим трудом Боудикка села на край настила, прикрыв глаза и втянув воздух, чтобы унять круги перед глазами. — Я должна подняться, Хэвэйн. Прямо сейчас! Иначе мне и смысла нет больше жить, если я не в состоянии отомстить за содеянное! — Что ты будешь делать в таком состоянии, Боудикка? Посмотри на себя! Ты ещё слишком слаба. — Что я буду делать? — горько усмехнулась она, чувствуя, как по вискам и шее стекает пот. — Я обращу их в пепел, жрец. Я буду слушать их стоны, словно это сладчайшая музыка, а на кровь отвечу кровью! Так ты со мной, Хэвэйн? Тяжёлый стальной взгляд серых глаз упёрся в друида, и тот… отступил. Тяжело вздохнув, Хэвэйн вынул из поясного кошеля мешочек, которым пользовался лишь в особых случаях. Этот сбор вовсе не лечил, а заставлял воинов даже с отрубленными конечностями рваться вперёд, не чувствуя, что на самом деле они умирают. — Ты встанешь, моя королева. — Жрец с сожалением опустил глаза, вытряхивая опасную пыль в грубую глиняную чашу. — Встанешь и даже сможешь править колесницей, но за это придётся заплатить высокую цену. — Всё, что могло со мной случиться, уже случилось, жрец. Материнское сердце обливается кровью! В этом вся моя боль, в этом вся моя горечь! А вовсе не в жалких следах от плетей. Притаившись здесь, я не живу, Хэвэйн! Друид влил в порошок воду и принялся размешивать получившуюся густую субстанцию. — К ночи чувствительность вернётся, Боудикка, но станет во сто крат хуже. Боль не будет идти ни в какое сравнение с нынешней. Промоем раны вином и будем молиться, чтобы кровь твоя не стала чёрной, а пока… — Он отвернулся к жаровне и, разворошив угольки, приткнул сбоку посудину из серебра, в которую медленной ленивой струйкой стекало зелье. — Да будет милостив к тебе дух Андрастры! — Готовьте колесницы, Ингерн, — велела Боудикка. — Если поторопимся, то к Сколвану Хмурому доберёмся до заката.

* * *

Настоящее время. Остров Англси, за три дня до вторжения. Крадауг держал своё слово, и к полудню того же дня у Уэна Смелого и Сервия Арвины было всё необходимое, чтобы отправиться в обратный путь. Верховный жрец лично спустился со своими невольными гостями к воде, где их уже ждали моноскилы и провожатые. Лошадей на другом берегу стерёг мальчишка-послушник с острова, так как брат Уэна Хоэль давно ушёл с отрядом на восток, не дожидаясь, чем кончится история Тени. Сервий пребывал в неведении относительно своей дальнейшей судьбы, и для него стало сюрпризом то, что с острова он всё-таки уйдёт живым. Жрец не собирался ни приносить его в жертву своим кровавым богам, ни делать рабом. Людей на Англси и так хватало, а пускать в расход оракула друид опасался, так как не до конца понимал природу силы, которой наделил римлянина Кернунн. — Здесь травы, полезны при дальних переходах, а вот этот сбор — на крайний случай. — Друид улыбнулся так, будто отправлял в путь ребёнка, а не способного постоять за себя воина. Уэн ходил хмурый с тех самых пор, как узнал о страшной смерти Дионата, поэтому реальность для него стала серой, как небо над головой, и к прежней жизнерадостности никак не получалось вернуться. — Это нужно разжёвывать, если… ну скажем, тебе будет необходимо бодрствовать три дня и три ночи. Уэн подумал, что порой так выходит и безо всяких зелий, когда случается какая-нибудь заварушка, но вслух произнёс совсем другое: — Благодарю, мудрейший. И склонил голову в знак уважения. Жрец отчего-то медлил, будто не всё ещё сказал, и Уэн вопросительно уставился на него. Друид вздохнул, поглядел по сторонам — на лодки, уже спущенные на воду, на стоящих на берегу помощников, готовых перевезти Уэна через пролив, на закутанного в варварские одежды Сервия, вокруг которого вились мальчишки-послушники — совсем ещё дети. Они со страхом и любопытством дёргали его за одежду, заливались смехом и отскакивали точно щенки под шиканье римлянина, которого никто не собирался избавлять от их «внимания». Несколько раз ему удалось залепить парочке учеников затрещину, но это не помогло. Провожать их вышли также женщины-друидессы, которые что-то монотонно напевали. Сервия все тут считали существом иного порядка, и положено было произнести несколько заклинаний напоследок, чтобы божество внутри него не гневалось. — Мудрейший?.. — не выдержал в итоге князь. — У тебя есть ещё какое-то напутствие для меня? — Что? Напутствие? А… — Друид будто был растерян, и едва заметная улыбка коснулась его губ, делая лицо моложе. — Вот. Крадауг снял с пояса позолоченный серп, махнул рукой друидессе, и женщина подала ему тряпицу с вышивкой в виде повторяющихся узоров, подобных спиралям, выложенным камнями на земле, которыми были украшены поля и холмы вокруг святилищ. Завернув в неё ритуальное оружие, он протянул свёрток Уэну:  — Держи. — Серп для сбора омелы? Я не понимаю… Уэн подхватил его дрогнувшими руками. Не говоря уже о том, сколько было магии в этой святой вещи, сам факт того, что Верховный жрец доверил ему столь важный предмет, потряс Уэна до глубины души. — Передашь его последнему друиду. — Кто он? Где мне его найти? — Просто иди своей дорогой. Тебе не надо никого искать. Когда придёт время, ты поймёшь, кому его отдать. Обещай, Уэн Смелый, что выполнишь мою просьбу. — Я обещаю, мудрейший, — прижав к груди серп, кивнул Уэн. — Ступайте уже. Вам нужно торопиться. Времени осталось мало… Крадауг крикнул мальчишкам, чтобы они отстали наконец от Сервия, развернулся и пошёл прочь. Одна из женщин подошла к запыхавшемуся и в миг напрягшемуся кентуриону, потянулась к его лицу и пальцами, окрашенными голубой глиной, провела несколько линий. Она что-то сказала и надела ему на голову венок из дубовых ветвей с пожелтевшими листьями, но римлянин ничего не понял и просто кивнул. Не похоже, чтобы друидесса наложила на него какое-то страшное проклятие. Скорее всего, это была охранная магия, а Сервий привык чужих богов уважать — на всякий случай. Кто его знает, на что они способны? Особенно после того, что с ним случилось, он не сомневался, что стоит быть осторожным с чужими верованиями. Когда моноскилы отчалили от берега, Крадауг ещё долго смотрел им вслед с крепостной стены. Чайки, привыкшие сопровождать рыбаков с острова, вились и кричали над уменьшающимися лодками. В просвете между тучами мелькнул край синего неба, и солнечный луч косой лентой упал на свинцовую воду, заставляя её сверкать металлическим блеском. К Крадаугу подошёл его подручный. — Собирай людей, — сказал негромко друид. — Пусть готовятся к осаде… Мужчина молча кивнул. — И вот ещё что: серебро, чаши и мечи для подношения, соберите всё, что успеете, и отвезите часть к болотам, а другую часть сбросьте в пролив. — Но как же?.. — Невозмутимость помощника дала трещину, ведь фактически Верховный жрец велел избавиться от всех благ, что годами скапливались на острове и служили главным источником подношений духам. — Делай, что я сказал! — строго прервал его Крадауг. — И пусть все наденут белые одежды. Лодки окончательно скрылись из виду, и жрец отвернулся от моря. У каждого свой путь, и здесь их дороги разошлись. Слова Тени никого не спасут — вот что понял наконец Крадауг после долгих размышлений, но он услышал их, чтобы подготовиться к надвигавшемуся пламени, и пускай их уход будет величайшей жертвой умирающим богам… Когда деревянное дно глухо стукнулось о прибрежные камни, Сервий и Уэн выпрыгнули из лодки прямо в воду. Князь простился с провожатыми, а Сервий побрёл на берег, не оборачиваясь. Юноша, дожидавшийся их с лошадьми, молча отдал поводья догнавшему римлянина Уэну и запрыгнул в отходящую лодку, чтобы вернуться на остров вместе с гребцами. Плеск волн и удары вёсел остались в конце концов позади, и кентурион вздохнул с облегчением. Что бы там ни было, а отправляться в Аид раньше времени никому не хотелось, особенно если появилась надежда. И если недели три назад Сервию Корнелии Арвине казалось, что стоит окончить свою никчёмную жизнь, напоровшись на меч, чтобы не позорить своё имя, то за время борьбы с видениями и изъевшим его плоть ядом он многое переосмыслил. В итоге Сервий пришел к выводу, что не только Фортуна повернулась к нему задницей, но, похоже, и сам Плутон, не желавший забирать его в Подземное царство. Что теперь? Покачиваясь на спине мохнатой лошади, время от времени римлянин кидал насторожённые взгляды на своего невольного любовника. Сервий соврал Уэну, когда сказал, что ничего не помнит. Он помнил каждую проклятую ночь, что кидался на него как безумный, и… помнил, как ему было сладко. Так сладко, как никогда прежде ни с одной обозной шлюхой! Кентурион поёжился, плотнее запахивая шерстяной плащ. Он сильно отощал и теперь и впрямь напоминал тень себя прежнего, да и в голове был сплошной бардак. Его руки, грудь и частично спину покрывали бордовые рубцы, оставшиеся от едва заживших язв. Таким он стал из-за проклятого порошка Крадауга. Со временем рубцы побелеют, но от того притягательнее не станут. Придётся дорого платить девицам за их прелести, если так дело и дальше пойдёт! Слава богам, лицо оставалось целым — лишь пара шрамов на щеке, которые никак не мешали разглядеть его загорелое мужественное лицо. Уэн же Смелый в сравнении с ним был совсем другим. Молодым, крепким, высоким, с небольшой горбинкой на перебитом носу, которая смотрелась так, будто появилась естественным путём, а не от удара. Когда он улыбался во весь рот и нёс всякую чушь, даже его хмурая ледышка Ингерн, нашедшая себе нового муженька, оттаивала, а этот идиот выглядел таким счастливым, глядя, как бывшая жёнушка сквозь зубы цедит ответы, что Сервию становилось тошно. Тяжёлый торк на груди Уэна тускло поблёскивал в складках одежды. После разговора с Крадаугом Сервий больше ни разу не видел, чтобы варвар, как прежде, был жизнерадостным. Он будто резко повзрослел, превратившись из бесшабашного детины в того, кем являлся на самом деле, — воина знатных кровей. Римлянин одёрнул сам себя, когда встретился взглядом с холодными голубыми глазами, задумчиво скользнувшими по нему в ответ. Верно он окончательно рехнулся, раз так пристально разглядывает этого придурка! По-хорошему, всадить бы ему нож промеж лопаток и отправиться своей дорогой! Может, стоит попытать счастья и вернуться в легион? Если не в свой, то в какой угодно другой. Даже от пращника толку больше, чем от Сервия сейчас. В конце концов, можно было обойтись и без ножа в спине. Уэн Сервия не связывал, как раньше, и молчал уже несколько часов подряд, что для болтливого в прошлом варвара было несвойственно. Он вёл себя так, будто вообще никого кругом не замечает, не считая того равнодушного случайного взгляда в ответ, когда кентурион от нечего делать пялился на него час кряду. Да и целого отряда головорезов, чтобы стеречь кентуриона с утра до вечера, у Уэна тоже больше не было. Так почему Сервий всё ещё тащится за ним? — Эй, галл! Куда мы направляемся? — поинтересовался Сервий ближе к вечеру, когда небо на западе окрасилось в красный и варвар наконец-то решил спешиться. Под ногами хрустнула заиндевевшая трава. Уэн привязал лошадь и молча принялся собирать хворост для огня. — Уэн… — позвал Сервий уже по имени, поняв, что ответа на предыдущий вопрос не последует. Тот бросил охапку на землю и уселся на корточки. Искры подпалили сухую ветошь, и она занялась жаркими язычками пламени. Подбрасывая кусочки коры, галл сосредоточенно следил за огнём, будто не было на свете ничего важнее этой задачи. — Я еду за братом… — в конце концов нехотя ответил он. — Думаю, Хоэль уже присоединился к Ингерн и остальным. А куда едешь ты — я не знаю. Пламя перекинулось на собранные ветви, и горячая волна воздуха распространилась вокруг. Засунув в огонь пару толстых коряг, галл отряхнул руки. Порывшись в седельной сумке, Уэн протянул Сервию чёрствую лепёшку, о которую можно было сломать зубы. Следом из сумы появился кусок солонины. Ужинали они в тишине, иногда прерываемой фырканьем лошадей и уханьем филина. Покончив с нехитрой трапезой, галл кинул войлок со спины лошади на землю, завернулся в плащ и лёг спиной к огню. — В твоей седельной суме запас зерна на седмицу, котелок и солёная кабанина, — произнёс он с закрытыми глазами. — В кожу замотан длинный нож и кошель серебра. Найдёшь там же. Извини, меча для тебя не нашлось. — Ты… — с плохо скрываемой яростью прошипел Сервий. — Задумаешь меня убить, — зевнул, всё также не открывая глаз, варвар, — не буди. Я зверски устал! И вроде ничего обидного не было в том, что галл проявил к нему такое великодушие. Надо же! Обо всём подумал, и еды, и даже серебра в дорогу собрал, да только эта подачка со стороны Уэна вместе с долгожданной свободой вдруг показались кентуриону унизительными. Галл будто обесчещенную девицу выставлял за порог, держи, мол, ни в чём себе не отказывай — еды тебе, денег, поправь подол и катись на все четыре стороны, только без истерик, хотя мог и того не делать. Захотелось его придушить, но вместо этого, ругаясь на чём свет стоит, Сервий стащил со своей лошади накидку, кинул в противоположной от огня стороне и улёгся спать. Если ночью на них нападут дикие звери или дикие люди, ему плевать! Было холодно, и он весь сжался, кутаясь в варварский клетчатый плащ, который почему-то совершенно не грел. Наверное, стоило соорудить какой-то шалаш для ночлега, да не похоже, чтобы кроме него кто-то ещё испытывал дискомфорт. Снилась опять какая-то ерунда, и всю ночь Сервий за кем-то бежал то ли по городу, то ли по лесу — он так и не понял, пока его строго не окликнули. — Да хватит орать! — раздался над ухом знакомый голос, и кентурион успокоился. Больше Сервию ничего не снилось. Проснулся он с первыми лучами скупого солнца и с удивлением обнаружил на себе обхватившую его поперёк груди ручищу Уэна. До встречи с галлом Кентурион не мог себе представить ситуации, чтобы огромный варвар влез к нему под бок, а он не подскочил бы и не вскрыл ему горло от неожиданности. Даже шлюхи жаловались, что спросонья он бешеный. Но с проклятым Уэном всё было не так! Ночью, видать, белобрысый перетащил к нему свою лежанку и улёгся рядом. Вдвоём спать оказалось гораздо теплее. Подавив желание двинуть локтем галльскому князьку по физиономии, Сервий выполз из-под его руки и поворошил остывшие угли. Они были едва тёплые. Изо рта шёл пар, вокруг было всё так же тихо. Не удержавшись, через какое-то время Сервий всё-таки развернулся и со всей дури пихнул Уэна в бок. — Вставай! — рявкнул он, отчего тот испуганно вытаращил глаза, и первые секунды Сервий с каким-то извращённым наслаждением наблюдал, как варвар растерянно озирается по сторонам, хлопая белёсыми ресницами.