Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

— Мона! — возвестил вперёдсмотрящий, и наместник повернул голову в том направлении. В редеющем тумане, едва различимый посреди свинцовых вод, чёрной полосой лежал остров Мона, или Англси, как называли его местные варвары. Было раннее утро, и на востоке солнце окрашивало бледно-розовыми полосами затянутое чёрным небо. — Готовимся к высадке, — скомандовал Гай Светоний Паулин¹. Приказ повторил трибун, стоявший от него по правую руку, и буцинаторы² начали передавать сигнал с галеры на галеру. Послышались низкие звуки медных изогнутых труб, возвещавших о том, что корабли вот-вот достигнут цели, и эту мелодию смерти было слышно далеко за пределами подошедшего к берегу флота. Слышали её и жрецы на берегу. Мона — последний оплот друидов, рассадник суеверий и противного Риму инакомыслия, и легат намеревался разобраться с этим раз и навсегда. Генерал Паулин много раз видел, как дикари пытались то там, то тут сопротивляться неизбежному, и в итоге покорялись, поэтому полагал, что и в Британии всё пройдёт гладко, но проклятые бритты раз за разом устраивали неприятности, вместо того, чтобы угомониться наконец и забиться в свои норы. Пришла пора покончить с их дерзостью. Приближаясь, берег раскрывался перед римлянами во всей своей суровой простоте. Туман окончательно так и не разошёлся, и серые камни крепости, обнесённой земляным валом, неприветливо ощерились под пасмурным небом. Затрубили многочисленные горны. Корабли вплотную подходили к берегу, взрывали влажный песок, выпуская гребцов. Не без удовольствия наместник отметил, что первыми в воду выпрыгнули аквилифер, сигниферы и кентурионы когорты Тита Аврелия Фульва. Сам трибун-латиклавий с всадниками шёл бродами. Он выехал на Мону раньше плоскодонных кораблей, и теперь подтягивал конницу к месту высадки легионеров. Следом без промедления потянулись остальные, сверкая мечами и шлемами. Имагинифиры и вексилярии в звериных шкурах, натянутых на голову и скреплённых за лапы на груди, возглавляли высадку, а за ними, точно красная пена на гребне волны, бежали бесчисленные солдаты, вспенивая ногами прибрежные воды. Страх присутствовал всегда и везде, но знаменосцы были воинами особой породы. Нет никого бесстрашнее в хаосе кровавой битвы. Кентурионы отдавали короткие команды, и солдаты, готовые к атаке, выстраивались ряд за рядом в боевом порядке, закрываясь скуттумами от первых стрел и камней, взвившихся в небо. Ни переговоров, ни предупреждений. Впереди гордо реял орёл легиона, сверкали позолотой штандарты, скрипели канаты малых осадных орудий, привезённых на кораблях. Варвары вылетели на побережье дикой ордой. Внешний вид их устрашал, как и звериные крики, которыми они сопровождали своё продвижение. Крепко врубившись в передний ряд, сперва они даже умудрились отодвинуть римлян, но очень скоро стало ясно, что тяжёлая пехота им не по зубам. Последние лодки с галер всё ещё высаживали легионеров, а передние ряды уже удерживали натиск. Солдаты перестраивались, теснили щитами нападавших и высекали искры короткими клинками, встречая варварские мечи. Будь враги Светония поумнее, то, увидев подошедшие галеры, засели бы в крепости и не распылялись. Таким образом друиды могли выиграть немного времени, пусть оборонительная способность каменного сооружения, маячившего перед глазами, и оставляла желать лучшего. С другой стороны, так бритты не давали подвести к стенам осадные орудия. Но выстоять? Нет. Не против его легиона… Светоний здесь камня на камне не оставит! Раненых со стороны римлян было немного, зато варвары, половина из которых была одета лишь в звериные шкуры поверх разрисованных тел и сверкавшие золотом торки, несли ощутимые потери и постепенно отходили к оппиду³. К вечеру в наступивших сумерках, под свист каменных пуль пращников и скрип осадных машин на стенах зажглись огни тысяч факелов. Редкие лучники и копейщики со стен всё ещё доставляли много хлопот атакующим. Внезапно сквозь крики и шум битвы раздались песнопения. Сверкая белизной волос, зияя чернотой траурных одежд, на высоте показались друиды — мужчины, женщины и юные послушники, ещё совсем дети, возносящие молитвы. Они на краткое мгновение смутили суеверных римских солдат. Никто из простых смертных не хотел ссориться с чужими богами, но генерала Светония Паулина их вид и жалкие заклинания не могли сбить с толку. — Лестницы! — глядя, как сыплются со стены камни и люди, в сердцах прошипел Тит Аврелий Фульв. Он сопровождал теперь генерала, ожидая, когда можно будет пустить в ход свою когорту. Светоний, рядом с которым находился молодой трибун латиклавий, глядя на эту глупость, раздражённо бросил: — Хватит заниматься ерундой. Трубите общую атаку! Таран в центр. Тубицены подали сигнал к атаке. Под прикрытием «черепахи» из скутумов трибун латиклавий отправил в бой свежих легионеров, сопровождать осадное орудие. Они отбивали атаки на рабочих, тащивших осадную машину. Защищённые от стрел кожаной кровлей, натянутой поверх переплетённой ивовой лозы, солдаты медленно толкали таран вперёд. Деревянные колёса скрипели под весом огромной балки, раскачивавшейся на цепях. Бронзовая баранья голова с громовым треском вспорола тяжёлые дубовые ворота, и стало ясно, что друиды обречены. Укрепления варваров не выдерживали натиска хорошо тренированного римского войска. Светоний иначе представлял себе могущественную крепость, оплот варварского духовенства, сеявшего смуту на Альбионе. Об Англси, его священных рощах и дунах⁴, подходивших почти к самой воде пролива Менай, слагалось столько легенд, что даже легионеры верили, что здесь всё наполнено магией. Удивляло и то, что в боевой раскраске на поле боя нападавшим встретились не только мужчины, но и женщины, и даже мальчики-послушники. Женщины сражались с не меньшей яростью, чем мужчины, и походили на разрисованных фурий, но наместнику было всё равно, чьи тела поутру будут клевать вóроны, — всегда, когда речь не шла о его людях. Местный оппидум выглядел значительно хуже, чем его аналоги на большой земле, так что падение укрепления было лишь вопросом времени. Светоний за свою долгую карьеру всякого повидал и давно усвоил, что на стороне Рима сам Марс. В конце концов — это всего лишь кучка диких жрецов и их помощников, засевших за стенами, а не хорошо тренированный легион, бывший в его распоряжении. Ворвавшиеся в крепость солдаты принялись методично уничтожать всех, кто встречался им на пути. Защитникам было не сравняться в мастерстве с римской армией, и когда рассвело, от обитателей твердыни осталась лишь горстка израненных жрецов, едва державшихся на ногах. Тела друидов, жриц и молодых послушников усеяли весь внутренний двор. Одни застыли в неестественных позах, сваленные кучей, другие были обезглавлены, повсюду валялись отрубленные конечности, иные лежали со вспоротыми животами и вывалившимися на землю внутренностями — привычная картина для легионеров, осаждающих города. У внутренней невысокой башни, сложенной из грубого булыжника, было особенно много погибших. В ней укрылась жреческая верхушка, и защитники в этом месте сопротивлялись особенно отчаянно, поняв, что положение их безнадёжно. По особому распоряжению люди трибуна Фульва поволокли выживших к генералу. Молодой трибун, брезгливо прикрыв нос, перешагивал через трупы бриттов, пробираясь к главнокомандующему. На самом деле Тит Аврелий Фульв, скорее, играл на публику, потому что ни кровь, ни смерть его никогда не пугали, зато внимательный взгляд Паулина, следивший за его приближением, волновал похлеще задницы обозной шлюхи. Поэтому трибун всем своим видом демонстрировал перед начальником презрение к павшему врагу, а вовсе не страх перед мертвецами. Следом за ним легионеры тащили друидов. Светоний распорядился схватить Верховного жреца живым, что и поспешил сделать Фульв первым среди прочих, и теперь Крадауг, со спутанными белоснежными волосами, обессиленный и залитый кровью, стоял на коленях перед наместником. — Я привёл тебе колдуна, — сообщил трибун, нахально усмехнувшись и, грубо разорвав на жреце чёрный балахон, продемонстрировал генералу Паулину массивный торк. — Ты доволен? Наместник дёрнул краем рта. Тит Аврелий Фульв — его самый верный пёс в бою и самая главная головная боль вне сражения. Светоний проигнорировал тон трибуна латиклавия, обратившись к стоящему рядом приору: — Убейте жреца. Голову вывесить на стену. А ты, Вит, выдели людей. Пусть прочешут остров. Здесь ещё полно мятежников. Если потребуется, жгите лес. Более кощунственный приказ сложно было отдать. Священные рощи насчитывали не одну сотню лет. С Крадаугом разговаривать наместник даже не собирался. Для него Верховный жрец был лишь помехой на пути установления римского порядка в подконтрольной ему провинции. Паулин и не думал делать из этих смутьянов героев, павших в неравной битве. Рим сражается не против чужих богов, а против тех, кто не желает жить по установленным им законам. Кентурион рядом с пленным привычным жестом вынул гладиус и, дёрнув жреца на себя, всадил ему лезвие глубоко в живот. Если простые воины и страдали от суеверий, то у сотников нервы были крепче железа, да и амулет на шнурке, висевший на груди под доспехом, не раз защищал своего хозяина от неудач, так что он не побоялся убить самого главного колдуна. Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании Крадауга была о том, что вовсе не Тевтатов вепрь привёл Уэна Смелого к Тени. Животные на римских стягах выглядели насмешкой над этим предположением. Возможно, у римлян была своя магия и их боги оказались сильнее. На цветастых полотнищах, мелькавших тут и там среди римских легионеров с красными плащами, призванными скрывать кровь, реяли изображения дикого кабана и единорога. Дикий кабан — не вепрь Тевтата, а знак римского Двадцатого легиона, разорившего их святыню. Деревянные постройки, полыхавшие всю ночь, распространяли кругом запах гари. Дым то столбом устремлялся в небо, то стелился по земле в предутреннем тумане. Скоро в этом огне и дыму исчезнут и его боги… Крадауг упал. К полудню голова у Светония, составлявшего письмо в столицу, трещала от непрекращающейся болтовни трибуна Тита Аврелия Фульва. Этого молодого человека перевели в Британию под его командование, потому что Гай Светоний Паулин был хорошо знаком с его отцом, но кто ж знал, что трибун латиклавий, на службе показывавший себя превосходно, всерьёз возьмется за него самого, ничуть не беспокоясь, как это выглядит со стороны. Тит Аврелий Фульв порой смотрел на Паулина так, что наместнику делалось не по себе. Аквилифер, потративший полдня на перепись трофеев, подошёл к командующему и подал отчёт. — Серебра здесь немного. Проклятый колдун ждал нас, — заключил легат, сворачивая прочитанный свиток. — Что-то они выкинули в море, что-то закопали, а бо́льшую часть отвезли на болота. — В топи? — Да. Всё, что нам досталось, это с десяток дохлых коз! Светоний с раздражением кинул документ на стол либрарию. Тот заглянул в бумагу и едва заметно вздохнул. — Хватит. Убери это. Не нужно ничего писать. Всё потом, - бросил наместник. Либрарий понятливо кивнул, сворачивая принадлежности для письма. — Так рано сдаёшься? Ну, для нас же это великая победа — разметать по лесу кучку стариков и женщин! — издевательски произнёс Фульв. — Вот об этом и напиши в Рим. — Послушай, Аврелий! Терпение Светония было не бесконечно, да и настроение не очень. Он внезапно сгрёб молодого нахала за грудки и как следует встряхнул. Либрарий, став свидетелем такой сцены, от неожиданности застыл на месте, не смея вздохнуть. По всем правилам сейчас могло произойти что-то непоправимое, потому что Тит Аврелий Фульв — не простой надоедливый мальчишка, а трибун латиклавий, в будущем сенатор Рима, да и сам Гай Светоний Паулин — не пустоголовый солдафон, а наместник Британии, легат, командующий и его непосредственный начальник. Вот только глаза Фульва сверкнули вовсе не испугом, а чем-то тягучим, опасным, тёмным как смола, и не будь он мужчиной, Паулин расценил бы этот сигнал абсолютно однозначно: так на него пялились только девицы, и то — если им щедро приплатить. — Я лишь предлагаю придать событиям лоска, — вызывающе улыбнулся трибун, не пытаясь вырваться, а даже будто бы наслаждаясь внезапной вспышкой ярости Светония. Легат отпустил ткань дорогой туники и разгладил её на груди молодого человека, пытаясь справиться с раздражением. — Это… не моё дело, — едва слышно обронил он. — Моё дело воевать. Хочешь вместо меня писать донесения? Оставлю тебе своего писаря. Развлекайся. А у меня ещё дел полно! Светоний оттолкнул трибуна, рваным движением накинул плащ и покинул палатку под его пристальным взглядом. Стоило наместнику выйти, и улыбка мгновенно стерлась с лица Фульва. — Ну, что ты застыл? — раздражённо бросил он либрарию. — Доставай обратно принадлежности и папирус. Я надиктую! — И тот не посмел возразить.

* * *

Прошло три дня с тех пор, как Сервий с Уэном покинули Англси. Из разговора со встретившимся им по пути стариком из ордовиков они узнали, что не далее недели назад здесь прошёл римский легион. Старик держал путь на остров друидов. Уэн купил у него немного хлеба. Всё шло хорошо, но в душе Сервия поселилось смутное беспокойство, источник которого он никак не мог определить. Сегодня утром кентурион проснулся в объятиях галла. На самом деле Уэн Смелый засыпал по ту сторону костра, а к Сервию под бок лёг только потому, что римлянину снились кошмары, и суеверный варвар решил, что его попутчика опять терзает Тень. Но дело было вовсе не в этом… Раздражённо пнув галла под рёбра и убедившись, что он наконец открыл глаза, Сервий хмуро вгляделся вдаль. Далеко на севере столбом поднимался чёрный дым, отсюда не очень хорошо различимый, но перепутать было невозможно: пламя полыхало на острове друидов. — Какого хрена?.. — потирая бок, возмутился Уэн, выбираясь из-под плаща, но кентурион, не обратив внимания на его возмущение, указал рукой на горизонт. — Гляди. Вон там. Видишь? Уэн встряхнулся и поднялся, разминая ноги, задеревеневшие от ночного холода. — Великий Кернунн, — едва слышно произнёс он. — В той же стороне… — Остров Мона, да. — Сервий кивнул. — На этом берегу гореть нечему. Одни скалы. — Плохой знак, — побледнев, произнёс варвар. Если лесной пожар, разразившийся в священных рощах, можно увидеть с такого расстояния, значит, на острове беда. — Ты же слышал, недавно тут проходил легион, — обронил Сервий, ухмыльнувшись. Его замечание вызвало в груди Уэна ненависть, которой он давно не чувствовал по отношению к римлянину. — Надо вернуться, — процедил князь сквозь зубы. — Зачем? Римлянин сворачивал лагерь и крепил узлы с поклажей к спине своей лошади, время от времени с любопытством поглядывая в его сторону. — Я хочу посмотреть, что там случилось! — Не будь идиотом, галл, — хмыкнул Сервий, устраиваясь верхом. — Я тебе и так могу рассказать, чтó там случилось. Наместнику надоел этот рассадник антиримской заразы. — Рассадник заразы? — Галл сжал кулаки, зло глянув на римлянина. — Ты же возвращаешься в свои края вроде как. Хочешь разыскать брата? Мой тебе совет, держись и дальше того же плана, если, конечно, тебе не надоела твоя тупая голова. Сервий тронул коня и медленно поехал прочь. Уэн, скрипнув зубами, молча взобрался на свою лошадь. Кентурион был прав. Лезть на рожон бессмысленно, но настроение было окончательно испорчено. Ехать дорóгой, построенной через эти земли соотечественниками Сервия, моментально расхотелось, хоть это и упрощало путешествие. Широкое ровное полотно серой лентой из каменных плит тянулось до самого горизонта. Римляне покрыли дорогами британские холмы, прорубились через леса, возвели мосты, построили храмы и сделали вид, что ищут союза с местными племенами, но Уэн всё равно не верил в их добрые намерения. Скорее всего, чужеземцы решили, что теперь имеют право распоряжаться не только душами наивных дикарей, купленных за пустые обещания, но и всей их землёй, и эта двуличность и высокомерие угадывались даже в Сервии, что Уэна неизменно бесило. Между тем Сервий думал о том, что ждёт его впереди. О своём знакомстве с местным князьком в будущем лучше было помалкивать. Кентурион недолго гадал о том, каково на самом деле положение Уэна в его племени. Крадауг принимал его слишком учтиво, учитывая, что сам пользовался большим уважением среди простых людей и бриттской знати. Однажды он поведал Сервию, что Уэн Смелый вовсе не из Галлии, и владеет обширными территориями к западу от Лондиния. Следовательно, он был одним из многочисленных бриттских военных вождей, какие в изобилии водились на Альбионе. И римлянину никак не давало покоя то, что он больше десяти ночей подряд кидался на молча едущего с ним теперь варвара, как на шлюху после жаркой битвы, при этом чувствуя такое вожделение, от которого в глазах мутилось. Хорошо, если дело было лишь в зелье, которым опоил его Крадауг. Но… Почему же тогда даже сейчас, когда варвар не видит, Сервий пялится на его крепкие руки и мускулистую спину, вспоминая, как сладко было утопать вместе с ним в безумии. Произошедшее на острове никуда не делось, оно жгло кентуриона изнутри, похуже огня, и Сервий до сих пор не придумал, что с этим делать. Позорно желать врага, унизившего тебя, взявшего не раз и не два сзади, словно женщину, но ещё позорнее, если тебя никто не неволит, а ты мечтаешь возлечь с ним ещё сотню раз, будучи абсолютно трезвым! Сервий до дрожи хотел этого урода, протащившего его через весь Альбион на верёвке, как паршивого пса, и ненавидел Уэна за это своё желание. Если б только Смелый притронулся к нему как раньше, когда только захватил его в плен, то Сервий насладился бы этой страстью в последний раз, а затем убил бы проклятого варвара. Но Уэн его больше не трогал... Как он, кентурион великого Рима, докатился до такого?! Боги определённо посмеялись над ним. Возможно, стоит свернуть Уэну шею, и наваждение тут же исчезнет? Невесёлые размышления изводили Сервия. У него уже был миллион возможностей отомстить и перерезать глотку «проклятому галлу». Порой оба желания — убить или как следует трахнуться — были настолько сильны, что кентурион уходил от бивачного огня, оправдывая своё отсутствие несварением, но в итоге возвращался. Чертыхаясь, римлянин швырял свой плащ на землю и засыпал в нескольких шагах от всё ещё не убитого им варвара. Князь же будто бы не замечал «римских» терзаний. Он часто заговаривал о всякой ерунде, делаясь в речах своих похожим на Кинварха Хромого, когда тот обхаживал Сервия, — видимо, так проявлялось его дружелюбие, а сидя рядом, мог случайно коснуться кентуриона бедром или рукой, и римлянин дёргался от этих прикосновений, будто его жгли калёным железом. Когда Уэн интересовался, не видел ли Сервий больше снов о его побратиме Дионате, тот приходил в ярость, посылая его то в зад, то на уд не только на латыни, но и на его родном языке. Благо Кинварх Хромой хорошо обучил италийца этим языковым премудростям. «Если хочешь трахаться, придумай менее идиотский способ меня соблазнить, чем разговоры о дохлом любовнике!» — как-то раз огрызнулся Сервий, приведя попутчика в полнейшее недоумение. Галл изумлённо приподнял бровь и даже не нашёлся, что на это сказать. Похоже, Уэн Смелый к их вынужденной близости относился гораздо проще и даже не подозревал, что, упоминая о Дионате, ходит по краю. Для варваров отношения между мужчинами или женщинами не представляли такой сложности, как для гордых римлян, для всего создававших правила. И по этим правилам один воин обычно имел другого с единственной целью — унизить врага. Ясное дело, такое не могло нравиться! Но если б теперь кто-нибудь со стороны наблюдал их мелкие стычки, то не ошибся бы, сказав, что Сервий просто ревнует варвара-тугодума к его мёртвому побратиму. Уэн Смелый и Сервий Корнелий Арвина путешествовали вдвоём, так и не разрешив этого щекотливого вопроса, и некому было открыть им глаза на правду. Убедившись, что кентурион — не новое воплощение Дионата в этом мире, Уэн сделал над собой усилие и больше не навязывался. Сам же кентурион был не в состоянии признаться, что ему не хватает объятий Уэна, жара его мощного тела, грубоватой и наивной страсти, жестокой в своей чистоте и оттого настоящей. И пока римлянин делал вид, что не помнит ночей на острове, его ненависть к недогадливому князю лишь росла. Сервия бесило, что Уэн до сих пор, как поэтичный грек, вспоминает своего дохлого любовника и не спешит предаваться бездумному сладострастию, на которое, как говорили, падки все варвары. Их путь лежал к Лондиниуму. Чем ближе они подъезжали к городу, тем чаще на дороге попадались другие путники. Ездить верхом Сервий не особо любил. Содержать лошадь в походе было делом хлопотным. К тому же он ужасно натёр внутреннюю сторону бёдер. Кентуриону было привычнее пройти двадцать-тридцать миль пешком, чем раскачиваться на жёстком хребте здоровенного галльского коня, годившегося для колесницы. Но у них с Уэном колесницы не было. Умирать, напоровшись на меч, Сервию окончательно расхотелось, и теперь, несмотря на пережитый позор, римлянин прикидывал, как бы ему попасть на службу, пусть и с понижением в должности. Профессиональные военные нужны всегда, и для него наверняка найдётся место в любом легионе. В конце концов, он не по своей воле оказался в плену, а сейчас и вовсе свободен. Однажды на дороге показалась колесница, какими обычно пользовались местные, но когда Уэн, внимательно разглядывавший её, вдруг поднял руку и разулыбался, Сервий с подозрением перевёл взгляд на двух человек в длинных клетчатых плащах, подбитых мехом. Они не выглядели обычными путешественниками, да и одежда была слишком добротной для простых крестьян. Сверкнувшие на запястьях торки из серебра и ножны на поясе расставили всё по своим местам: кто-то из галльской знати. Те же знаки на редких украшениях, что и у Уэна Смелого, тот же рисунок на ткани и та же манера носить усы. Варвары остановились, и Уэн подъехал к ним перекинуться парой слов, велев Сервию оставаться на месте. До римлянина долетали лишь отдельные фразы на чужом языке, но на протяжении всей беседы эти путники нет-нет да поглядывали в его сторону, и взгляды эти были недобрыми. Неожиданно один из них ухватил Уэна за плечо и что-то в сердцах выкрикнул, но тот отрицательно покачал головой. Оба мужчины остались явно недовольны его ответом, но спорить не стали. Один из них зло сплюнул на землю и начал разворачивать колесницу. Уэн вздохнул, натянул на лицо улыбку, надеясь, что она выглядит естественно, и обернулся к Сервию. Кентурион сидел на лошади, демонстративно откинув плащ и положив ладонь на рукоять ножа. В заросшем, одетом на местный манер кентурионе знакомцы Уэна признали италийца и настаивали на том, чтобы Смелый избавился от него, но князь убедил их, что его попутчик — валлиец. Конечно, заговори они с Сервием, ложь тут же бы открылась, но потому Уэн и не предоставил им такой возможности, чем спас кентуриону жизнь. Пока Сервий с Уэном оставались на острове Англси, слишком много всего произошло, о чём и поведали князю соплеменники. Умер почтенный тигерн Прасутаг, завещав земли икенов римскому императору и своей супруге с дочерьми. Он надеялся, что за ними оставят право совместного владения, но жадный до наживы прокуратор Кат Дециан не стал даже задумываться о том, чтобы сохранить власть за родом Прасутага, в котором не было наследника мужского пола. Законы Рима не брали в расчёт женщин. Из союзников икены мгновенно превратились в презираемое отребье. Скотское отношение со стороны римлян к икенской знати не прошло бесследно. Последней каплей стало надругательство кентурионов над несовершеннолетними дочерьми и женой покойного тигерна. Королева Боудикка, оправившись от плетей, подняла кровавый мятеж против узурпаторов. Все братья Уэна Смелого присоединились к Боудикке, которой служила и его бывшая супруга Ингерн, и Уэн просто не мог оставаться в стороне. Когда Ингерн доставила своей королеве священные мечи и чаши для ритуала, добытые в походе на материк, было уже слишком поздно. Прасутаг был мёртв, и никакие заклинания и подношения богам не могли вернуть его к жизни и остановить Рим. Всё оказалось напрасным. С каждым днём положение племени становилось всё более плачевным. Римляне запрещали икенским мужчинам носить мечи, жестоко карали за неповиновение, отбирали у знати земли и серебро, безнаказанно насиловали женщин. Прокуратор Дециан после расправы даже не вспоминал об опозоренной королеве, скрывавшейся в лесах. Но истинно икенская гордость не позволила королеве-жрице оставить всё как есть, и город Камулодун, наполненный криками ужаса, обратился в пепел в огне её священной мести. Боудикка собрала огромное войско из людей, чьему терпению пришёл конец, и теперь двигалась с ними к Лондинию, взывая к справедливости и возмездию. Новости настолько шокировали Уэна, что ему стоило большого труда сохранить невозмутимое выражение лица и солгать собратьям по оружию относительно личности Сервия. Уэн оказался не готов убить римлянина прямо сейчас, хоть это и было бы верным решением. Пойми Фергус с Лорном, что его спутник не валлиец, а римлянин-кентурион, они бы отрезали ему голову и повесили на пояс как трофей. Тогда душа Сервия не знала бы покоя, оставаясь заключённой в отрезанной голове, и вечно бы пребывала в муках. А что, если б за мгновение до смерти в тело Сервия вернулась бы Тень? Это грозило бы вечным проклятием всему роду убившего её человека. Всё это слишком сложно для понимания пусть и выдающимся, но всё же воином. Уэн как можно спокойнее пояснил: — Лорн и Фергус — мои соплеменники. Они знают, где сейчас мои братья. У нас с Хоэлем был уговор, и брат оставил их следить за дорогой и ждать, когда я наконец объявлюсь. — Что ж, вот ты и объявился, — сухо заметил Сервий, напряжённо следивший за удалявшейся от них колесницей. Ему решительно не понравились приятели Уэна. — Мои люди ждут меня. Доберусь к ним дня за четыре, если отправлюсь с Лорном прямо сейчас. Но, — он задумчиво пожевал губу, оглядев кентуриона, — тебе лучше искать ночлега в другой стороне. Мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-то случилось. Тем более до города здесь рукой подать. В Лондинии порт. Не задерживайся там особо. — Отчего же? Место неплохое. Купцом можно стать. Как считаешь? — прищурившись, произнёс с издёвкой Сервий. — Глядишь, и ты в гости стал бы захаживать. М? Глаза Уэна сделались ледяными. Сервий даже не представлял, что творилось с ним в тот момент. — На твоём месте я бы не зубоскалил, а был бы благодарен богам за то, что до сих пор жив, римлянин! — Я благодарен, — не стал спорить Сервий, разглядывая собеседника со странным выражением лица. — Что ж, тогда пусть каждый следует своему пути. — Вот так просто? — Кентурион дёрнул краем рта, пытаясь то ли засмеяться, то ли выказать недовольство разговором. — А зачем усложнять? Мы же с тобой всё решили. Разве не так? — Уэн понизил голос почти до шёпота. — Всё так... Эй, «галл», а я ведь всё помню, — и Сервий наконец растянул губы в жуткой улыбке, — так что при следующей нашей встрече я тебя, скорее всего, убью. Не обессудь. Уэн удивлённо вскинул брови, а затем бесхитростно расхохотался, показав ему неприличный жест, известный каждому по обе стороны от Океанус Британикус. Галлами римляне называли варваров с материка, а для жителей Альбиона существовало особое слово — бритт, и проблем от них в империи было ничуть не меньше, чем от германцев. — Твоё право, римлянин. Надеюсь, больше не свидимся! — Как знать. Дорога тут одна, Уэн, — возразил Сервий. — И та римская. Уэн покачал головой. Похоже, слова Сервия его ничуть не смутили. — Прощай, Тень! Да пребудут с тобой боги. Развернувшись, князь ударил пятками в лошадиные бока. Животное приподнялось на дыбы, тяжело подалось обратно и пустилось вскачь. Смелый направил коня следом за соплеменниками. Улыбка мгновенно сошла с его лица. Если бы Лорна не удалось убедить в том, что Сервий — валиец, то сейчас пришлось бы драться. Втроём они бы, конечно, уложили кентуриона, но Уэн считал, что незачем после столь долгого пути окроплять руки его кровью. Судьба и так настигнет римлянина, если он вовремя не уберётся из Лондиния. Так пусть боги решают, жить ему или умереть, а не Лорн с Фергусом! Уэн всё ещё не пришёл в себя от признания Сервия. Оказывается, кентурион помнил все их ночи, помнил безумие, в которое они погружались, стоило зайти солнцу, и при этом молчал. Чем это было для Сервия? А чем для самого Уэна? И что теперь с этим знанием делать? Кентурион не воспринял всерьёз его предупреждение о том, что не стоит задерживаться в Лондинии. Князь мог бы сказать ему, что не стоит соваться в город, что нужно бежать из этих краёв как можно дальше, но не настоял на этом, справедливо полагая, что все римляне заслужили кару за свои деяния. Так почему тогда он не позволил убить его? Разве дело было только в схожести Сервия с Дионатом? И как вообще он мог путать этого мужчину со своим возлюбленным?! Римлянин был обладателем тяжёлых чёрных кудрей, которые прежде были коротко острижены и незаметны, а теперь волной рассыпались по плечам. У Дионата же волосы никогда не вились, были прямыми и светлыми. Взгляд чёрных глаз кентуриона был слишком мрачен, в отличие от светлого радостного взора побратима. Характер, манера речи, возраст — всё, абсолютно всё было другим! А небольшая схожесть черт, из-за которой Смелый обманулся во время ночной бури, теперь казалась иллюзией. Уэн чувствовал себя юным глупцом, обманутым Тенью. Пока дух из Иномирья говорил через чужака, он ничего не замечал, а стоило ему уйти — и наваждение пропало. Возможно, вернее всего было убить римлянина в том лесу, и сегодня его не мучили бы мысли о том, что правильно, а что нет. Но тогда, едва потеряв Дионата, Уэн вцепился в кентуриона как утопающий, лишившись способности критически мыслить. Хитрые ду́хи обманули его глаза и использовали в одним им ведомых целях… Были ли эти духи добрыми или злыми, князь так и не понял. Когда солнце коснулось горизонта, молчаливый Уэн, ехавший всю дорогу рядом с колесницей своих соплеменников, сказал Лорну, что у него остались неоконченные дела, велел его ждать ещё день и под удивлённые возгласы развернул коня, не понимая, зачем вообще это делает. Он чувствовал себя полным идиотом, но иначе поступить не мог. Ощущение того, что Сервий погибнет, если решит остаться в Лондинии, внезапно стало невыносимым. Уэн мог несколькими словами изменить его незавидную судьбу, и надежда, что не всё ещё потеряно, в конце концов пересилила доводы рассудка. Уже смеркалось, когда Сервий решил, что он слишком устал, чтобы ехать ещё целую ночь. Решив заночевать в скалах, римлянин стал подыскивать укромное место для ночлега. Ему было не привыкать спать под открытым небом. На небольшом костре он поджарил пойманного кролика и запил нехитрый ужин водой из фляги. Тратить серебро, полученное от варвара, на постоялый двор не хотелось. На счету был каждый асс. Если он не найдёт себе занятия в Британии, придётся плыть на материк, и вряд ли его пустят на корабль задарма. Каким образом обелить своё имя, Сервий ещё не придумал. В городе он планировал продать лошадь, купить нормальное обмундирование и привести себя в порядок. Возможно, зайти к шлюхам, потому что дрочить ночью у костра на светлый образ Уэна, пока тот спит, ему до смерти надоело. Кентурион почти уснул, когда в темноте всхрапнула лошадь и треснула ветка. Аккуратно положив ладонь на рукоять длинного ножа, который оставил ему бритт, Сервий напрягся как струна, старательно делая вид, что сон его безмятежен. Если нападут со спины, он всё равно успеет нанести удар первым. — Эй!.. Римлянин? Сервий вскочил и практически вслепую бросился на врага. Гость не ожидал такой прыти и пошатнулся, еле успев отразить атаку. Сперва, с бешеных глаз, пытаясь проткнуть что-то кричавшего ему человека, кентурион даже не понял, что его никто не собирается убивать. — Слезь с меня, ублюдок! — орал ему в лицо Уэн, тщетно пытаясь скинуть с себя. Сервий словно впал в бешенство. Наконец, извернувшись, князю удалось треснуть безумца кулаком под ребро, и проблеск узнавания мелькнул в тёмных глазах. Клинок рассёк покрытую светлой щетиной щёку и с сухим шелестом вонзился в землю у головы Уэна. Римлянин едва задел его, в последний момент изменив наклон лезвия, но легче от этого не становилось. — Ты что тут, блядь, делаешь, идиот?! — проорал кентурион, разжав хватку, и слез с Уэна. Бритт загнанно дышал. Воистину, у безумцев сила десяти человек. Он потрогал щёку и с удивлением уставился на кровь, оставшуюся на пальцах. Когда Уэн сел и отряхнулся, лицо у него было мрачное. — Ты же уехал со своим Лорном, или как его там! — воскликнул Сервий, отступая на шаг. — Пришлось вернуться. — Выследил меня? — Сервий, терзаемый подозрениями, не спешил убирать нож. — Это дело нехитрое. Ты следов оставляешь больше, чем стадо волов. — Да неужели? — Ну что ж поделать. Я умею искать людей. На постоялый двор ты бы не пошёл, да и в горы не стал бы один соваться. Поэтому я решил, что ты заночуешь недалеко от тракта, так чтобы огня с дороги не было видно. — Настолько хорошо меня знаешь? — Сервий хмыкнул и присел на корточки, подбрасывая ветки в едва тлевший огонь. — И зачем я тебе вдруг понадобился так скоро? Уэн скрипнул зубами. Если б не темнота, озаряемая всполохами небольшого костра, римлянин увидел бы, как он краснеет. Ответить, что беспокоился за кентуриона или что тому не следует идти в Лондиниум? И то и другое прозвучало бы глупо. По-идиотски прозвучало бы! Скакун Уэна взволнованно топтался на месте, а рядом с ним в полудрёме безмятежно обмахивался хвостом конь Сервия. Сбоку от седла остался висеть овальный щит. Уэн не ожидал, что римлянин бросится спросони на него, поэтому по привычке не посчитал нужным отвязывать. — Я предупредил тебя, но ты не понял меня, римлянин. Сперва думал — ничего тебе больше не скажу! Пусть боги с этим разбираются! Весь день так думал, но… — Уэн вздохнул и поднял на кентуриона взгляд. — Не нужно тебе оставаться в Лондинии. Езжай сразу к проливу и уплывай первым же кораблём! — Почему? — Голос Сервия стал ледяным. Ему не нравилось то, что он слышал. Это звучало слишком подозрительно, и предчувствие чего-то недоброго мгновенно охватило его. — Просто сделай, как я говорю! — рявкнул бритт, злясь на Сервия за тупость, а на себя за идиотскую сентиментальность. — Это всё, что тебе нужно знать! — А чего мне не нужно знать, а, «галл»? — Сервий сощурился, нащупывая оружие. Он понял, что варвар умалчивает о чём-то столь ужасном, что сперва скрыл от него. И это не было случайностью. Уэн вместо ответа выругался и поднялся, так ничего и не объяснив. Повернувшись к римлянину спиной, он направился к лошади. — Ну же, «галл», не будь трусливой скотиной! Ответь мне, раз уж ты здесь! Сделав несколько шагов, Уэн остановился как вкопанный, услышав посыпавшиеся оскорбления: — Ты, пёсий сын! Не смей убегать! Ответь! Глядя в глаза, ответь! Лицо Смелого исказилось от гнева из-за обидных слов. Тщетно он пытался подавить в себе нараставшую ярость. А ведь он хотел лишь уберечь этого придурка. Хотел предупредить. Вернулся, потеряв время, заговорил с ним, а в ответ получил плевок! Он уже пожалел, что приехал. — Так чего не положено знать такому, как я, м? Сервий подошёл к нему со спины, и Уэн ощутил, как в преддверии опасности волоски на затылке встают дыбом. — То, что римское отребье терзает мой народ, — выплюнул князь, разворачиваясь всем корпусом. Как он мог спутать римского легионера с Дионатом?! Сервий Арвина такой же, как те, кто трахал беззащитных дочерей Прасутага. Он слеплен из того же дерьма! Римляне все такие! Надменные, безжалостные и бесчестные убийцы и воры, унижающие его народ. Уэн больше не видел магии в чёрном взгляде Сервия. Перед ним стоял враг, в чьём взоре читалась лишь ледяная ненависть. Ненависть к нему — Уэну Смелому — только потому, что он иной, не такой, как италиец. — Терзает твой народ? О, да неужели? — оскалился Сервий, поудобнее перехватывая нож. — Что-то ты не больно-то терзался, когда отсасывал у меня, как похотливая сука. Что, с Ингерн скучно тебе было? Или член не стоит на железных баб? — Не смей марать её имя своим грязным ртом, — угрожающе произнёс Уэн. — Точно, как я мог забыть? Эта шлюшка теперь разводит ноги перед другим «славным воином». — Сервий сдавленно хохотнул. — Тебя это не бесит? Твоя баба подмахивает другому, пока ты мне тут сосёшь. Сервий знал, что нарывается, но уже не мог остановиться. Пошлости и ругань сыпались из его рта, как из рога изобилия. Вся злость и обиды, скопившиеся за время похода, вылились в одночасье, и что послужило последней каплей, он и сам не понял. — Заткнись, кентурион! — предупреждающе указал в него пальцем варвар, опуская руку на перевязь меча. — Что, у Лорна с Фергусом члены оказались коротковаты для тебя? Не такие сладкие, раз решил посреди ночи за добавкой приползти к «римскому отребью»? Ну давай же! Ещё разок, напоследок, покувыркаемся, а? Сервий насмешливо сжал свой пах левой рукой, дёрнув бедрами, и этого князь не выдержал. Выхватил меч и, заревев как разъярённый бык, кинулся вперёд с выпученными глазами. Сервий оскалился, с удовольствием встречая яростную атаку. У него сейчас почти стоял. Таким бешеным бритт ему нравился. Так было лучше для них обоих. Нельзя оставлять всё как есть. Наконец можно выплеснуть напряжение, скопившееся за дни унизительного, бессильного гнева, низменных желаний и надежды, что когда-нибудь он отмоется от грязи, в которую по одной лишь своей прихоти окунул его Уэн. Лучше б этот говнюк не возвращался, не делал вид, что озабочен его благополучием! Знатный бритт, решивший поиграть с ним в игры? Перепутал его со своей сгоревшей заживо подстилкой, а теперь ждёт благодарности за «спасение»? На что он рассчитывал? Сервий же предупреждал, что в следующий раз убьёт его... Хладнокровие изменило варвару. Он был слишком зол, молод и горяч. Нападал беспорядочно, ведомый эмоциями, хотя и в привычной для себя манере. Вращая над головой меч, он с криком обрушивался на Сервия, будто собирался рубить дрова, и только скорость движений спасала кентуриона от неминуемой гибели. Легионер не раз видел, как бьются галлы, похожая манера была у бриттов, и хоть его противник был на голову выше, он его не боялся. Будь у Сервия скутум, он бы остановил эту атаку обитым железом ребром и мгновенно ударил клинком снизу в живот. Но скутума не было и, сжав зубы, он продолжал уклоняться, стараясь не терять меч соперника из виду. В темноте под луной Уэн казался самим Плутоном, пришедшим по его душу. Затоптанные угли костра почти не давали света. Пот струился по спине, дыхание сбилось, пар клубами вырывался изо рта. Сервий продолжал отступать, уворачиваться и ждать, когда Смелый ошибётся. Варвары были хорошими мечниками, но и Сервия не просто так назначили командиром кентурии. На его стороне — знания и огромный опыт, полученный в сражениях, а бритт с первых же мгновений потерял над собой контроль подобно берсерку. Уэн вскоре начал уставать. Движения его замедлились. Он всё чаще бестолково открывался, широко замахиваясь, пока римлянин кружил вокруг него, пытаясь навязать ближний бой. Будь это кто угодно другой, Уэн был бы более сосредоточенным, но сейчас он дрался почти бездумно, ведомый жгучей отчаянной злостью и обидой. Сервий знал, что стоит пропустить один удар мечом, и ему настанет конец, но и одного удара ножом хватит, чтобы навсегда погасить ледяное пламя в глазах варвара. Целиться нужно было в шею. Голову огромного бритта покрывал шлем, а торс под одеждой был надёжно закрыт кольчугой. Если бить в корпус, нож может соскользнуть. У Сервия только один шанс. В эту секунду он холодно просчитывал свои действия, не чувствуя ни малейшего сочувствия к Уэну Смелому. Этот варвар изуродовал его «я», уничтожил мужское самолюбие, растоптал достоинство кентуриона! Сервий готов был мстить даже за своё извращённое удовольствие, которое получал, подставляясь ему, как шлюха, и за то, что при этом жаждал этих грубых ласк. Он — кентурион Девятого легиона!.. И даже если теперь было уже слишком поздно, в Сервии осталось достаточно римской гордости, чтобы довести дело до конца. Кентурион Сервий Корнелий Арвина лучше сдохнет, чем потеряет остатки самоуважения! И пусть Морта рассудит, чью нить ей оборвать этой ночью! В очередной раз замахнувшись, Уэн случайно попал в ствол дерева. Лезвие, застряв в древесине, замедлило его. Князь рванул за рукоять, вытаскивая меч, но было поздно. Этого шанса так долго ждал вымотанный боем Сервий, и он его не упустил. Не давая противнику опомниться, кентурион резко сократил дистанцию и сбил Уэна с ног. Они сцепились и покатились по земле, ударяясь о камни и торчащие из земли корни. Погнутый меч отлетел в сторону. Соперники вскочили на ноги и на мгновение, показавшееся вечностью, застыли друг напротив друга. Крик ночной птицы послужил сигналом, и, вспоров темноту, сверкнула лунным бликом ледяная сталь. Длинный нож, чиркнув по нащёчнику, с хрустом вошел в плечо князя. Сервий ударил сверху вниз. В последний момент Уэн втянул голову и поднял руку, чтобы заблокировать удар, только поэтому соперник не попал ему в шею. Князь зарычал от боли, пошатнулся и упал на колени, схватившись поверх чужих рук за воткнутый в него нож. Римлянин резко отпустил рукоять, выпутываясь из его пальцев, и отступил на шаг. Единственное оружие, в этот миг доступное для них обоих, торчало чёрной тенью из пробитого плеча. — Вынешь его сейчас и тут же сдохнешь, — хладнокровно произнёс Сервий. Он мог бы провернуть клинок в ране и выдернуть его, а затем быстро перерезать знатному бритту горло. Уэн не успел бы даже понять, что произошло. Но вместо этого Сервий оставлял за ним выбор: умереть самому, вынув лезвие из раны и из последних сил бросившись с ним на врага, или оставить всё как есть и попытаться выжить. Кровь чёрным ленивым пятном расползалась по шерстяной рубахе, сочась сквозь побледневшие пальцы. — Ты… — прохрипел Уэн, скривившись от боли. Сервий горько усмехнулся и вырубил противника одним точным ударом в челюсть. Князь рухнул как мешок. Убедившись, что бритт не шевелится, Сервий снял с его коня седельные сумки и обтянутый кожей дубовый щит. Бросив всю поклажу рядом с лежавшим в беспамятстве, Сервий забрал себе лишь кошель серебра и лошадь. Затем, немного поразмыслив, нагнулся к Уэну и снял с его шеи тяжёлый золотой торк. — Прощай, «галл», — тихо прошептал Сервий. — Поручаю тебя твоим богам.

* * *

— У тебя нет желания оставить потомкам какие-нибудь «Записки Гая Светония Паулина»⁴? Аврелий со своей дурацкой улыбочкой начинал уже действовать наместнику на нервы. Молодой красавец трибун лукаво взглянул на него поверх свитка, который держал в руках, — набросок карты, составленный ещё при Цезаре и перерисованный либрариями сотни раз, чтобы любой мог ею пользоваться. Паулин, как всегда, проигнорировал насмешливый тон молодого человека и внимательно пробежал глазами письмо, где отчитывался о предпринятых мерах. Трибуны латиклавии при легионе наместника сменялись каждые два месяца, только сам Паулин оставался неизменным. Но отчего-то юный Фульв, этот любитель конвивиумов, слишком долго задержался подле него. Светоний поморщился, не понимая, отчего молодой человек столь навязчив. Учитывая возможности его отца, он мог выбрать любое место службы, но заявился почему-то к нему. — Всё так, — кивнул Светоний писарю, не обращая больше внимания на Тита Аврелия Фульва. — Да, можно оставить в таком виде, только… — он цыкнул, сложил губы в тонкую линию и досадливо вздохнул, — убери сведения о количестве раненых. Вообще убери слово «раненые». Трибун со своего места прыснул со смеху. Светоний кинул на него гневный взгляд, но замечания делать не стал. В конце концов, Аврелий сам себя выставлял в дурацком свете, забавляясь, точно несносный ребенок. Эта его бестолковая манера язвить всплывала почему-то только при генерале Паулине, а всё остальное время трибун латиклавий был сосредоточен, серьёзен и немногословен, и даже в бою был от него толк, что уж совсем удивляло. По крайней мере, со своей когортой сын его друга управлялся очень неплохо, и всыпать бы ему, в самом деле, с десяток плетей у позорного столба, да не за что. На поле брани он слушался беспрекословно и никогда Гаю Светонию Паулину не перечил. — Не понимаю, что тебе не нравится в моём отчёте? Тит отложил карту, поднёс к глазам свиток, исписанный либрарием под его диктовку, и принялся читать вслух: — «Галеры Гая Светония Паулина приблизились к острову, в священной роще которого собрались друиды. Стояла гробовая тишина, даже гребцы замерли, когда увидели, как на берег острова медленно выходят друиды в длинных тёмных одеждах с белоснежными волосами до плеч. Рядом со жрецами шли молодые послушники. Затем на берег вышли жрицы – женщины в чёрных платьях и чёрных платках. Женщины держали в руках зажжённые факелы, а старики друиды вздымали к небу руки и распевали священные гимны, умоляя небо прийти на помощь».⁵ — Ты забыл упомянуть про укрепления, каменную стену и вооружённую охрану между друидами и галерами, — насмешливо заметил Паулин. — Зачем писать, что кто-то с оружием в руках посмел сопротивляться наместнику Британии?— парировал Фульв. — Варвары не должны даже задумываться о том, что Риму можно противостоять! — Варвары наших отчётов не читают. — Тем более. — Молодой трибун поправил порядком отросшие волосы и решительно заявил: — Я считаю, нашего драгоценного Императора Нерона больше устроила бы моя версия. Вот послушай: «Пока легионеры растерянно молчали (они были людьми суеверными и не желали ссориться с чужими богами), генерал Паулин велел галере подойти к мелководью и первым соскочил в воду! Он-то знал, что друиды не вооружены! А с невооружёнными врагами, пусть даже и жрецами, он умел обращаться. На глазах у всего легиона Гай Светоний Паулин подошёл к главному друиду и, взмахнув мечом, разрубил старика пополам!» Тит театрально рассёк воздух рукой, изображая, как был разрублен пополам Крадауг. — Они были облачены в белые одежды. Верховного друида прирезал по моему приказу кентурион, и этот так называемый «старик» был младше меня лет на десять. К тому же ты пишешь, что на острове, где укрываются преступники со всего Альбиона, не нашлось ни одного мечника, способного биться. Это абсурдно, Аврелий! — Абсурднее будет, если я скажу правду. Правду про то, что всё это время великого Светония за нос водил не умудрённый опытом старец, а полный жизни и энергии молодой жрец! Разве это пойдёт кому-нибудь на пользу? Герой, молодой предводитель, к которому в обучение поступали юноши и девушки благородных родов со всей округи! Ещё он умудрялся прятать у себя повстанцев и настраивал самые разные племена, порой между собой враждующие, против Рима. И в каждом племени на этой проклятой земле есть друид или друидесса, воспитанные на Англси. По всей Британии, Гай! Об этом мне надо было писать?! Светоний раздражённо хмыкнул: — Иногда мне кажется, Аврелий, что ты глуп как пробка, а иногда — что чересчур умён. — Благодарю за комплимент, — лучезарно улыбнулся трибун, одаривая командующего двусмысленным взглядом. Наместник поджал губы и цыкнул. Тит Аврелий в это мгновение выглядел раздражающе порочным. Либрарий кинул на них заинтересованный взгляд, и Паулин поспешил отвлечь его, недовольно проворчав: — Перепиши ещё раз начисто. Сведения о количестве перенесём в конец. Этот отчёт мне нужен срочно! — Ты не дослушал, мне особенно удалось вот это место, — встрял Аврелий и продолжил цитировать: — «Ничего не случилось. Небо не обрушилось, британские боги не пришли на помощь жрецу. И тогда римские легионеры с криками бросились на безоружных людей. Началась страшная резня. Живым не ушёл ни один друид, ни одна жрица, ни один мальчик!» М? Как тебе? К этому моменту Светоний Паулин уже порядком устал от болтовни молодого человека и мечтал лишь поскорее от него избавиться. Литературный дар у трибуна латиклавия определённо имелся, но весь его «отчёт» был сплошным издевательством, а теперь он ещё и мешал наместнику составлять нормальный документ, который он собирался отправить с гонцом этим же вечером. Генерал пробежал глазами новый свиток, составленный писарем, и задумался, как лучше его окончить. — А затем по приказу Паулина легионеры принялись рубить священную рощу... — сбил его с мысли довольный собой трибун, и последние строки со столбцами цифр ему пришлось пересматривать заново. — Я велел сжечь рощи. Ни о какой рубке речи не шло, — устало поправил Светоний трибуна латиклавия, давая понять, что не намерен больше поддерживать игру. — Лучше займись тем, что у тебя хорошо получается: пойди проверь своих людей, а этот бред, — он кивнул на папирус в руках Фульва, — оставь для анналов⁷. Улыбка сползла с лица Тита Аврелия Фульва. Молодой человек поднялся с походного кресла и отложил свиток, прекратив дурачиться: — Не понимаю, чем ты так недоволен?! Мы выиграли, разве нет? Ты хотел вычистить остров, ты его вычистил! Это же твои слова, что гидру нужно обезглавить, а тут была её главная голова. — Уверен, неплохо было бы ещё раз прочесать местность и отправить патрули, — возразил Светоний. Он не был столь легкомысленно настроен. Что-то его тревожило, и он никак не мог определить причину своих тревог. — Кто-то мог уйти или затаиться… Аполлинарий, измени эти строки… Он вернулся к работе над отчётом. Клавдиев папирус был материалом недешёвым, но сразу начисто вывести на нём скачущие мысли военачальника не получалось. Светоний мог передумать в середине предложения и потребовать начать всё с самого сначала. Определённо, война давалась ему лучше. — Да Плутон им в зубы, где затаиться? — Аврелий больше не улыбался. Он выглядел раздосадованным. — Мы столько времени тут торчим! Облазили все окрестности, а от золы у меня уже волосы потускнели! — Остриги свои волосы, — равнодушно заметил Светоний. — Слишком отросли… Ты ж не обозная шлюха! Для красоты их держишь? — Ты меня будто не слышишь. Здесь уже дышать нечем! — воскликнул трибун. Конечно, к походным условиям ему было не привыкать, но в том, что стоило подняться ветру, и пепла летело слишком много, он был прав. От выжженной земли, раскинувшейся на месте, где прежде зеленела дубрава, были одни проблемы. Даже походную кашу приходилось есть, глотая серую плёнку, оседавшую на поверхности. — Значит, друиды ели тут римских подданных и выпускали им кишки во славу своих богов, а ты предлагаешь мне не трогать священные рощи? Я бы приказал засыпать всё солью, да некогда с этим возиться, — отмахнулся наместник. — «Римские поданные»! О боги! Эти бритты жрали таких же дикарей, как и они сами! Взгляни! — Аврелий швырнул на стол погнутый бронзовый торк, принадлежавший одному из тех, кого принесли в жертву накануне вторжения в надежде умилостивить Тевтата. — Это нашли рядом со святилищем. Я не предлагаю тебе кого-то миловать. Древесину нужно использовать иначе, а так — это пустая трата ресурсов. — Хочешь рубить лес, трибун Фульв? Вперёд! Держать не буду. Организуй работу кентурий, а потом отчитаешься. И не забудь про то, что я сказал о побережье! Трибун латиклавий скрипнул зубами. Пожалуй, только ему одному многое сходило с рук и одновременно больше всех доставалось. Для Светония он брался за любую грязную работу, которую тот поручал ему будто в насмешку над его положением и статусом. Прочие старшие офицеры были из сословия всадников, но в Сенат не метили в ближайшие годы, у Аврелия же была иная ситуация. Ему прочили блестящее будущее политика, да и тут он был вторым человеком после генерала. Несмотря на отвратительный характер наместника, Тит Аврелий Фульв, его нынешний трибун латиклавий, уже третий месяц оставался рядом, хотя срок его службы в Британии давным-давно подошёл к концу. Он мог со спокойной душой отправляться обратно к отцу или перевестись в более спокойную провинцию, но медлил. Да и никто не спешил сменить его в должности на Альбионе, так что в виде редчайшего исключения Тит Аврелий сам напросился продолжать службу под началом Гая Светония Паулина. Военачальником Паулин был довольно жёстким, и это не первая карательная операция, которую ему довелось возглавлять. Будучи молодым, но уже довольно опытным в боевых действиях, легат подавил восстание в Мавритании, перейдя со своим легионом Атласские горы. Позже он отличился в Испании. И везде, куда его отправляли, Паулин умел добиваться успеха. В настоящее время в военном деле с ним мог соперничать разве что генерал Гней Домиций Корбулон, имя которого было притчей во языцех, но Аврелий не испытывал к Гнею такого глубокого интереса, как к Паулину, поэтому, когда встал вопрос о месте службы, молодой трибун распределился сюда, чему поспособствовал его отец сенатор, давний знакомый Паулина. Прежде Аврелий о наместнике знал лишь понаслышке, но ничуть не разочаровался, познакомившись с военачальником лично. Генералу Гаю Светонию Паулину оказалось глубоко за сорок. Он был из тех старых волков, на которых обычно делал ставку Вечный Город, когда нужно было кого-то держать в узде или как следует припугнуть, — верный, безжалостный, бесстрашный, одинаково беспощадный и к врагам, и к своим, если те давали слабину. Казалось, будто он выточен из камня. Никаких преувеличенно светских манер, интриг или красования — ему этого не требовалось, — и Аврелия, привыкшего к обратному, подобное завораживало. Седина в коротких тёмных волосах Светония пробивалась на висках, виднелась в щетине, делая его образ более зрелым и основательным. Крепкие плечи и торс выдавали человека, привыкшего к сражениям и, помимо всего прочего, он имел привычку каждое утро выскабливать свой широкий подбородок до синевы, так как не терпел неряшливости во внешнем виде. Жилистый, приземистый и хмурый, Тита Аврелия он скорее терпел, чем реально думал о том, что молодой отпрыск благородного семейства, получивший своё звание лишь по праву рождения, хоть что-то из себя представляет. Трибун латиклавий же, напротив, при каждом удобном случае увязывался за ним и проводил фактически всё свое свободное время рядом, в надежде, что природа его навязчивого интереса не столь заметна легату, как ему самому. Скажи кто генералу Паулину, что набивший оскомину надменный черноглазый Аврелий достаёт его из-за крайней заинтересованности его персоной, он бы ни за что не поверил. Тит хоть и был вторым человеком в легионе после него, в свободное от боя время вёл себя, как надоедливая оса: крутился около и постоянно жалил. — Предлагаешь мне всё-таки заняться патрулями? Для этого подойдёт любой опцион! — фыркнул молодой человек, тем не менее пристегнув гладиус и взяв в руки шлем с пурпурным плюмажем. — У тебя в распоряжении целых две когорты. Думаю, с пяток опционов там найдётся, — отмахнулся от него Светоний. — Уж выдели кого-нибудь проверить побережье. Это не так сложно. Всё равно ты занят только тем, что достаёшь меня. — Действительно, как я смею! — Аврелий в притворном ужасе возвёл глаза к тканевому потолку походного шатра. — Понимаю, наместник, приказы не обсуждаются, но что будет дальше? Стану твоим либрарием? — криво усмехнулся он. — Это рекомендация, благородный трибун, а вовсе не приказ, и либрарий, кстати, у меня уже есть, — поставил точку в разговоре Светоний. — Ну мало ли… — пробормотал Фульв. «Оставить его, что ли, разок распоясанным посреди лагеря?» — с досадой подумал Светоний. Эта дикая мысль частенько приходила ему в голову. Особенно когда двадцатипятилетний отпрыск семейства Фульвов становился таким невыносимым, как сейчас. Но, пожалуй, подвергнуть подобному унижению своего заместителя было бы перебором даже для сурового генерала Паулина. Это не пойдёт на пользу ни его авторитету, ни моральному духу легионеров. Солдатское наказание не годилось для сына сенатора, если только Светоний окончательно не спятил. Хотя от образа Тита Аврелия Фульва, распоясанного, униженного, стоящего босиком перед его палаткой да с мерной саженью в руках, становилось жарко. И, возможно, если бы он стоял в одной своей пурпурной тунике с широкими полосами, положенными отпрыскам сенаторов, это было бы верхом наслаждения… для легата. Светоний тряхнул головой, прогоняя навязчивый образ. — Ты уже ушёл? — издевательски поинтересовался он, и Аврелий скривил губы в усмешке, понимая, что на сегодня лимит терпения старшего исчерпан. Паулина давно следовало оставить в покое. Их диалоги чаще походили на монологи. Монологи со стороны молодого Фульва, который и сам не понимал, почему так по-идиотски ведёт себя с этим опасным человеком, будь он хоть тысячу раз приятель его отцу! Ему в очередной раз досталось от генерала, как мальчишке, ведь задание, которое он получил, было форменным издевательством. — Я закончил, наместник. — Апполинарий поднял голову от папируса, и Светоний подхватил документ, чтобы перечитать, не дожидаясь, когда высохнет тушь. — Говорят, Гай, от скверного характера кровь густеет, — напоследок раздосадованно заметил трибун, назвав Паулина по личному имени, что прозвучало слишком фамильярно, откинул полог и отправился исполнять его «рекомендации». Проклятый писарь Аполлинарий трибуну латиклавию не нравился, хоть его и выбрал лично сам генерал. Этот безродный принципал вечно отирался где-то поблизости, и вот какая удача — теперь он либрарий, сидит в тепле легатовой палатки и целыми днями выводит свои каракули на официальных донесениях. Разумом Фульв понимал, что нет ничего удивительного в том, что способному легионеру доверили такую должность. К тому же вряд ли наместник Апполинария воспринимает как-то иначе, нежели приложение к туши и папирусу. Зато его Паулин хотя бы считает полезным в деле и до всего дошедшим своим трудом, а не хлопотной обузой, навязанной влиятельным папашей и императорским указом, за которую держал Аврелия. «И почерк у Аполлинария прескверный!» — мстительно подумал про себя молодой человек, потуже затягивая подбородочные ремни шлема. Будучи представителем знатного и богатого рода, трибун действительно мог похвастаться ровным красивым почерком, а мерзкий либрарий писал как курица лапой — рублеными квадратными штрихами. И сам не зная за что, Тит его уже ненавидел. Вернулся Аврелий ближе к закату, организовав вырубку. Одну центурию из выделенных он разбил на патрули и отправил прочёсывать берег в указанном генералом направлении. Впрочем, Гай Светоний Паулин также не сидел сложа руки. Наместник лично участвовал в поиске разбросанных повсюду на острове святилищ и занимался учётом и погрузкой на галеры серебра и золота, отобранного у жрецов. По-хорошему, стоило ещё раз пройтись «огнём и мечом» по прилегающим территориям, добить сбежавших и, возможно, заглянуть к соседям, и к концу пятого дня они бы со всем управились. Среди ночи трибун латиклавий влетел в палатку наместника. — Прибыл почтовый корабль! — крикнул он. Фульв застал наместника со снятым доспехом. На бедре Светония неизменно болтался пугио, пристёгнутый к поясу, который мужчина вообще никогда не снимал. Светоний ещё не успел отойти ко сну, но вид у него был измученный. Приподняв бровь, он махнул рукой на деревянный походный короб, приглашая Аврелия сесть. — Почему именно ты передаешь мне корреспонденцию? — недовольно поинтересовался наместник, забирая папирус из его рук. — Переквалифицировался в гонцы? — Да какая разница! — раздражённо отмахнулся молодой человек. — Курьер нёс что-то невразумительное! Ну, читай же! Что там? Лицо Светония, принявшего от него пакет, по ходу чтения темнело и вытягивалось. Видать, новости были настолько погаными, что даже его хвалёной выдержки не хватило, чтобы воспринять их спокойно. — Нужно трубить сбор, — хрипло бросил легат, впрочем, тут же взяв себя в руки. — Помоги! Раба, обычно прислуживавшего наместнику, в палатке не было. Светоний затянул пояс, ухватил панцирь, прилаживая его к себе, и махнул Аврелию, чтобы тот закрепил ремни. — Снимаем лагерь и быстро возвращаемся. Бритты напали на Камулодун. Камня на камне не оставили. Цериал пытался отбить город, но был разбит и бежал с десятком человек. Мятежники движутся в сторону Лондиниума. Кроме нас, помочь больше некому! Тит Аврелий закрепил последний ремень и два раза хлопнул наместника по груди, давая понять, что закончил. — Остальных трибунов ко мне срочно! Трубите сбор! — крикнул Светоний в ночь, на мгновение откинув полог. Послышались звуки горна, резкие приказы и топот ног. — Лондиниум?! До него же сто пятьдесят тысяч двойных шагов! — Фульв всё ещё не мог опомниться от новостей. Светоний мрачно усмехнулся и поднял на него свои колючие глаза. — Это если считать от Вирокония, мой мальчик. Мы же находимся намного дальше. Намного! — А другие легионы? — Нет никого. Мы одни. Совсем. Знаешь, Тит, кто ведёт их? Вдова Прасутага. Бритты называют её Боу-дик-ка. Наместник ухватил трибуна латиклавия за запястье и притянул к себе вплотную, почти коснувшись его лба своим. — Петиллия Цериала обыграла баба, — едва слышно выдохнул он. — Очень опасная. В донесении сказано, что в её войске уже сотня тысяч бриттов. К икенам присоединились другие племена. Ты понимаешь, что это значит? ___________________________ Сноски и примечания автора: 1) Гай Светоний Паулин (лат. Gaius Suetonius Paulinus) — римский претор, военачальник, правитель Британии (58–62 г.г. н.э.), затем, совместно с Гаем Лукцием Телезином, консул (66 г.) Римской империи. В 59 году был назначен губернатором Британии вместо Квинта Верания. На этом посту успешно продолжил агрессивную по отношению к местным племенам политику Верания. По успешности в военном деле соперничал с таким популярным генералом I века, как Гней Домиций Корбулон. В 61 году Гай Светоний Паулин выступает на остров Мона (Англси) для подавления укреплённых поселений друидов, принимающих на острове беженцев и недовольных римским правлением. https://clck.ru/Qq8f3 2) Буцинатор — военный трубач, передающий сигналы. В легионе было несколько типов трубачей, но у этого очень колоритная труба, больше напоминающая надетый на плечо обруч. https://i.pinimg.com/originals/e1/d5/98/e1d598da4542370c5986a99778e2c50d.jpg 3) Оппид — (лат. oppidum) кельтский город-крепость периода Римской империи, окружённый рвом и земляным валом. Конфигурация и планировка оппидума зависели от ландшафта, в котором он располагался, но обычно он был прямоугольный. 4) Дун — (бретон. din, гэльск. dùn) кельтский термин, обозначающий прежде всего крепость, иногда также холм. Это были поселения — мини-города — типа «холмовая крепость», то есть сооружённые на возвышении, что облегчало их оборону. В Британии появляются вместе с приходом кельтских племён в 7 в. до н. э., с наступлением железного века. 5) «У тебя нет желания оставить потомкам какие-нибудь "Записки Гая Светония Паулина"»? — здесь трибун-латиклавий подшучивает над легатом Паулином, так как к тому моменту были уже известны «Записки о Галльской войне» (лат. Commentarii de Bello Gallico) в 8 томах Гая Юлия Цезаря, с описанием его завоевательного похода в Галлию в 58-50 гг. до н. э., а также две переправы через Рейн и высадку в Британии — как раз те же самые места, где теперь вынужден быть наместником Гай Светоний Паулин. 6) «Галеры Гая Светония Паулина приблизились к острову, в священной роще которого собрались друиды. Стояла гробовая тишина, даже гребцы замерли...» — здесь и далее, когда Аврелий дурачится и читает свою выдумку относительно того, как был захвачен остров Мона (Англси), цитируется реальный текст «Ab excessu divi Augusti» (лат. «От кончины божественного Августа» больше известный нам как «Анналы») Публия Корнелия Тацита, изданный спустя чуть больше пятидесяти лет после этих событий (между 110 и 113 г.г. н.э.). Вообще, «Ab excessu divi Augusti» охватывают события с 14 года н. э. (смерти Октавиана Августа) до 68 года н. э. (конца династии Юлиев-Клавдиев). Захват острова Англси приходится на 61 год н.э. 7) Анна́лы — (от лат. мн.ч. annales от annus — год) — погодовые записи событий, связанных с жизнью города, области или страны. Древний аналог летописей. Юмор в том, что трибун придумал якобы на ходу эту небылицу, и Светоний советует ему сохранить этот бред для анналов. Именно под этим названием в современности всем известны исторические хроники, созданные Тацитом.