Сто пятьдесят тысяч двойных шагов

Уэн очнулся в темноте. Плечо горело огнём. Со сдавленным стоном он повернулся на бок и оттолкнулся здоровой рукой от земли, радуясь тому, что Сервий правша и нож вошёл ему всё-таки в левое плечо. В свете бледной луны, пробивавшемся сквозь сеть чёрных ветвей над головой, галл увидел валявшиеся в нескольких шагах от него седельные сумки. Уэн добрался до них ползком, и расстояние показалось вечностью. Нащупав в одном из мешков флягу, он сделал несколько больших глотков и перевёл дыхание. За ночь вино успело остыть и стать ледяным. Доверху разорвав вымокший в крови рукав, Уэн вылил часть жидкости на рану. Если он потеряет сознание от боли, вытаскивая из себя клинок, то ему уже не спастись, поэтому необходимо зажать повреждённое плечо, не вынимая ножа, и попытаться добраться до Лорна с Фергусом, ждавшими его в дне пути. Уэн не без труда оторвал лоскут от края рубахи и, сжав зубы, начал наматывать на рану, обходя торчавший нож, затем, удерживая один край ткани зубами, а другой сжав в кулаке, затянул узел и зарычал от резкой боли. Она прошила насквозь, оказавшись настолько сильной, что в глазах потемнело и на фоне черноты заплясали огненные точки. Лоб Уэна покрылся липким потом. Нужно было спешить, иначе плохи его дела. Князь чувствовал себя слабым точно младенец, и ненавидел себя за это. Отдышавшись, он допил вино, немного подождал, когда прояснится в глазах, и принялся обыскивать сумки. Среди выброшенных на землю вещей серебра, конечно же, не оказалось, зато нашёлся обёрнутый в ветошь золотой ритуальный серп Крадауга, который Уэн Смелый должен был передать «последнему друиду», но сейчас больше его интересовали холщовые мешочки с толчёными травами и бог знает чем ещё, что добавлял друид в свои лечебные составы. Колдун не поскупился, когда собирал его в путь. Всыпав в рот пригоршню серо-коричневого порошка, Уэн сморщился от едкой горечи, осевшей на языке, и даже вздрогнул. Иногда подобным снадобьем друиды опаивали воинов перед битвой, чтобы они становились на грань между миром людей и миром теней. Сейчас же разводить огонь и вываривать магические травы в котле было некому, и Уэн решил эту проблему по-своему, не зная, переборщил или нет с количеством «волшебного порошка», а то как бы после такого не уйти в Иномирье окончательно. Этот вкус, наверное, будет его преследовать всю оставшуюся жизнь, но другого выхода не было. Зато боль в плече довольно быстро отступила, сменившись приглушённым покалыванием. В ушах звенело, волоски на руках встали дыбом, чёрные силуэты деревьев причудливо изогнулись, становясь похожими на тени гигантских змей: миллионы глаз народа Сида распахнулись, глядя на него из чащи. Он их скорее услышал, чем увидел. Услышал, как стволы-змеи начали тереться друг о друга и шелестеть своей корой-чешуёй прямо за спиной, возвышаясь над землёй и раскачивая узкими головами высоко в небе, и как проглядывавшие между ними духи заскребли по его коже своими ни живыми ни мёртвыми взорами. Смелый слишком явно чувствовал, что взглянул за Грань чуть дальше, чем планировал. — Помоги мне, бог всех богов, — прошептал Уэн и потянулся к торку на шее, чтобы ухватиться за изогнутую тяжёлую золотую дугу, способную удержать его в мире людей. Символ Кернунна был сильнейшим оберегом, и, ступая во владения повелителя жизни и смерти, властителя всего живого и мёртвого лучше было заручиться поддержкой торквеса, чтобы Керннун лучше услыхал его молитвы. Но… рука коснулась лишь пустоты — золотое ожерелье бесследно исчезло. — Убью с-суку, — прошипел Уэн, прикрыв глаза, чтобы отгородиться от видений Иномирья, всё сильнее проявлявшегося кругом. Скотина Сервий украл священный торквес! Уэн уже слышал журчащие речи дриад и хриплый смех краснолюдов, существ вредных и опасных, несмотря на свой малый размер. Главное, не бояться и не слушать, что ему шепчут лесные духи. Чары любой девы, живущей в Сиде, настолько сильны, что с ними даже Крадауг справится с трудом. — Ничего, это ничего… — прошептал Уэн, открывая глаза и взирая на буйство красок, охватившее тёмный лес. — Главное, дойти до места. Главное, дойти… Время перестало существовать, оно потеряло всякий смысл, пока приоткрыта завеса. Это поможет ему преодолеть расстояние, отделявшее его от побратимов, но в то же время может стать проблемой, если он хоть на мгновение остановится, соблазнившись речами народа Сида, и забудет о том, куда и зачем идёт, как и о том, что ранен. Пока его тело в мире людей истекает кровью, Уэн рисковал уйти за грань, даже не заметив этого. Такие простые действия, как встать и собраться, теперь требовали предельной концентрации. Внезапно он понял, что самое важное осталось на месте — ритуальный серп, отданный ему друидом, так и лежал в одной из сумок, замотанный в ветошь. Прикрепив его к поясу, Уэн привязал на спину щит. Так он чувствовал себя увереннее. Возможно, серп для омелы, переданный ему самим Крадаугом, сможет уберечь от духов. Погнутый меч, из-за которого он чуть не погиб, Уэн упёр в землю и выправил ногой. Что ж, и на том спасибо! Задрав голову, он увидел, как по чёрному небу поползли фиолетовые языки пламени, стекаясь в восточном направлении, и последовал за ними. Из леса Уэн Смелый вышел на рассвете, преодолевая нестерпимое желание обернуться и взглянуть на сладкоголосых дев, предлагавших пройти за ними в Сид через врата, располагавшиеся в черноте могучих дубов и тисов. Единственной причиной, по которой он не послушал волшебных существ, было удивление. Ведь грань между миром живых и Страной Счастья приоткрывается только во время Самониса, а праздник давно прошёл. Такого просто не могло быть, чтобы он — Уэн Смелый — мог беспрепятственно проникнуть за Грань, а затем вернуться, точно умудрённый опытом друид. Да и дупла, из которых раздавались зовы прекрасных дев и смех краснолюдов, на вид были слишком маленькими, чтобы бритт мог в них пролезть. Краснолюды обычно невелики ростом и едва достают взрослому мужчине до пояса, а то и вовсе некоторые по колено, а дриады способны проскальзывать в малейшую щель на коре. Уж такова их природа. Чего не скажешь о нём — могучем воине, шире и выше каждого из них раза в три. Это было бы очень глупо — застрять в таком вот «проходе» в Иномирье, оставшись задом в мире живых, а головою оказавшись в Сиде, и Уэн категорически отказался от подобной затеи. Он всё-таки был кровей благородных и выглядеть нелепо не имел права. Когда взор его прояснялся и голоса Сида затихали, Уэн выбирал из холщового мешочка новую щепоть снадобья, уже более аккуратно отмеренную, вкладывал в пересохший рот и шёл дальше, не замечая усталости, жажды, холода и боли. Он понимал, что заимствует силы у теней, но иначе было нельзя. Солнце и луна, сверкая всеми цветами радуги, ещё дважды обошли залитое фиолетовым пламенем небо, прежде чем Уэн достиг условленного места. Бритт попытался улыбнуться, увидев, как Лорн вынул из ножен меч, на котором повисло сразу три краснолюда — побратим их попросту не видел, — но обнаружил, что земля накренилась и рот его не способен вымолвить ни слова. — Козлиная моча, чтоб тебя! — выругался в голос благородный Лорн, кидаясь к Уэну Смелому белый как полотно. — Фергус! Тащи воду и горячее вино! Чтоб тебя! В следующее мгновение Уэн увидел себя сидящим на камне, словно глядел одновременно не только из глаз, но и откуда-то сверху на то, как побратим держит его за локти. Галл повернул голову на хруст и увидел широкую ладонь Фергуса на почерневшей рукояти ножа, торчавшего из его тела. Ладонь Фергуса медленно тянула вверх клинок, следом за которым тягучие брызги крови с дурным запахом застывали над плечом рубиновым всплеском, словно причудливая ветвь вишни, а после была лишь темнота. Уэн тяжело осел в руках Лорна. — Не надо было его отпускать! — проорал Фергус, в сердцах хлопнув по собственному колену. — Помоги-ка… Пока Лорн удерживал князя, Фергус быстро промыл открывшуюся рану и принялся перетягивать её, предварительно засыпав толчёной омелой. После, осторожно уложив Уэна на подстеленный меховой плащ, Лорн приложил руку к его лбу. — У него жар. Он вопросительно посмотрел на собрата. Фергус вздохнул и почесал затылок. — Мы должны завтра на закате быть у Хоэля. Иначе он мне голову с плеч снимет! — Можно свести князя к травнику, — предложил Лорн. — Местные крестьяне хорошо о старике отзываются. — Некогда нам идти к травнику. Пусть лучше дадут людей и лошадей. Не хотелось бы нарваться на римский патруль. Вдвоём везти его небезопасно. — Верно, так и сделаем. Устрой его в колеснице. Я поеду верхом. — Хорошо. — Пойду отвяжу коней. Уэн не помнил, как его везли точно мешок с мукой, привалив к борту телеги и для верности привязав. Лорн, занявший место возницы, видя землистый оттенок его запрокинутого влажного лица, время от времени проверял, жив ли его побратим. Не знал Смелый и того, что в землях, в прошлом принадлежавших Сколвану Хмурому, его сводному брату по отцу, местные жители втайне от римских властей обеспечили их небольшой отряд всем необходимым. Они дали Лорну специальную повозку, где катувеллаунского князя разместили уже лёжа. Впрочем, с таким же успехом Уэна можно было назвать князем икенским, так как его отец был из тех же мест, что и Ингерн, но Уэн никогда не чувствовал особой связи с ним. Зато с многочисленными братьями — единокровными и единоутробными — уживался неплохо, и куда бы он ни пошел в Британии, везде мог отыскать какого-нибудь своего дальнего родственника. В конце концов, он не был сыном тигерна, а потому имел чуть больше свободы в вопросе выбора, с каким племенем жить. В детстве мать катувеллаунка отдала Уэна и Хоэля на воспитание к силурам, среди которых жила её давняя подруга, ставшая женой одному из силурских воинов. Это племя интересовалось, в основном, войной и охотой и не считало нужным возводить города посреди покрытых лесом скал. Долгое время Уэн понятия не имел, насколько знатен его род и что кроме гор, покрытых непроходимым лесом, существуют места, подобные Камулодуну. Смуглые черноглазые силуры, внешне отличавшиеся от светловолосых братьев, обучили его и Хоэля владению мечом и привили любовь к свободе. Когда братья поступили в обучение к друидам, как и все отпрыски благородных семейств, выяснилось, что Уэн, мастерски выживавший в лесу, с жреческими премудростями совершенно не справлялся. Максимум, на что его хватало, это приложить к ране толчёную омелу, и хоть он помнил достаточно песен, в которых скрывалась премудрость друидов, этого было недостаточно. Оставив разговоры с богами тем, у кого это получалось лучше, Уэн вернулся в родные края своего отца, где после очередного похода завёл довольно крепкую дружбу с молодым икенским воином Дионатом, постепенно переросшую в нечто большее. Когда настала пора жениться, Уэн с лёгкостью переключил своё внимание на Ингерн, сестру Дионата, которую увидел на сходе вождей дружественных племен. Она сопровождала супругу тигерна Прасутага — Боудикку. Вот уж кто освоил жреческие тайны. Королева Боудикка производила впечатление своей статью, сильным грудным голосом и пронзительным взглядом серых пытливых глаз. Она одобрила выбор Ингерн, сказав, что Уэн Смелый отмечен богами, и, когда пришел час, завязала узел на их переплетённых руках. По традиции в день свадьбы молодожёнам желали быть вместе, пока жива любовь в их сердцах, и любовь эта длилась ровно до тех пор, пока не сомкнули глаза новорождённые сыновья Уэна и Ингерн, так и не пережившие своей первой зимы. После Уэн решил отправиться в земли катувеллаунов, вместе с Дионатом, чтобы навестить мать и собратьев, а заодно прийти в себя. Он предпочёл шумное лихорадочное веселье вина и битвы мрачному покою на лице жены, вы́резавшей на плече трискель и возложившей меч на погребальный костёр детей. На прощанье князь провёл кончиками пальцев по свежим глубоким прорезям, формирующим силуэт трискеля на бледной коже жены, не проронившей ни слова, по трём его ломаным — «рождению», «жизни» и «смерти», замкнутым в круг в вечном беге. Уэн вспоминал тот день, когда на глаза Ингерн упала свадебная завеса. Бахрома, сделанная из мягчайшей кожи с головы ягнёнка, скрывала глаза невесты от гостей и помогала отправить её сознание в Сид за женской силой, способной привести в мир новые души. Убрав завесу с лица невесты, Уэн вернул Ингерн в мир людей, после чего Боудикка связала их запястья верёвкой. Особый свадебный узел, использовавшийся для заключения брака, был хорошо знаком каждому друиду, и спустя столько лет, стирая кровь с одинокого трискеля, символизировавшего бренность и мимолётность людского мира, Уэн понял, что тот узел ослаб и вот-вот распустится. Кровь сочилась из раны, но Ингерн, казалось, не замечала боли. Так и не услышав слов прощания, Уэн уехал. Их весна оказалась слишком короткой… Вернувшись от катувеллаунов к икенам спустя лишь два года, князь обнаружил, что Ингерн посчитала его мертвым. Она выбрала себе в супруги Локрина и не желала больше делить постель с так долго отсутствовавшим мужем. Возможно, именно такого исхода Уэн и ожидал с самого начала, поэтому не удивился тому, что Ингерн не стала ждать прошествия положенных трёх лет. Все эти годы князь был неразлучен с Дионатом, своим другом юности, ставшим ему не просто побратимом, а возлюбленным, о чём Уэн и сообщил бывшей супруге. Теперь их отношения больше напоминали привязанность между братом и сестрой, что обоих вполне устраивало. Дионата Смелый потерял год спустя, отчего чуть не помутился рассудком. Почему-то даже о смерти полугодовалых сыновей, которую так тяжело переживала Ингерн, он так не горевал, как о гибели возлюбленного. Побратим князя пропал в одной из стычек с атребатами. Атребаты всегда враждовали с катувеллаунами, и не было ничего необычного в том, что вождь призвал молодых воинов в очередной поход против возмутителей спокойствия. Уэну пришлось разделиться с Дионатом, ввязавшимся в эту авантюру за компанию, так как князь нужен был в другом месте. Смелый ожидал, что по окончании сражения они встретятся уже по пути назад, и новость о гибели любимого застала его врасплох. Оказалось, Дионат был сильно ранен и по дороге домой умер. Для него, как для славного воина, уходившего в Страну Счастья, соорудили погребальный плот, спустили на воду и подожгли. На груди его покоился Ауэн — столь ценимый Дионатом меч, ставший последним подарком от Уэна Смелого. Предполагалось, что их связь должна была исчезнуть вместе с растаявшим в небесах дымом, вместе с пеплом, развеявшимся по ветру, но отчего-то время не сумело излечить засевшую в груди боль. Уэн упорно не желал расставаться с воспоминаниями о Дионате, верил, что тот по нему тоже тоскует, и беспробудно пил. Отвлечь от невесёлых дум князя могла только хорошая драка или серьёзное дело, и поэтому, когда Ингерн предложила ему и Хоэлю взять своих людей и отправиться на поиски даров, необходимых Боудикке, чтобы задобрить богов, он тут же согласился. Но не путешествие в земли франков залечило недуг катувеллаунского князя, а чужак с лицом умершего Дионата, с которого на него смотрели чёрные ненавидящие глаза врага. У него не было русых прядей его возлюбленного, в которые Уэну так нравилось запускать пальцы. Коротко остриженные волосы пленника были цвета воронова крыла. Он не обладал весёлым и лёгким нравом, но принёс в себе Тень, пришедшую в мир живых на его отчаянный зов. Человеком, вместившим голос Кернунна, оказался римлянин — кентурион. Враг… — Что он там бормочет? — Фергус, верхом сопровождавший повозку с раненым, нахмурился, заслышав из уст бредившего князя латынь. Он бросил на Уэна обеспокоенный взгляд. Лорн, правивший повозкой, пожал плечами и покрепче перехватил поводья, подгоняя лошадь. — Зовёт кого-то. Не то Сеуруса, не то Сервилия. Так сразу и не разберёшь. Фергус сплюнул и положил руку на оберег, висевший на поясе. — Хорошо, что не Дионата. А то я уж думал, он за ним явился из Сида. Лорн невесело усмехнулся: — Рано ему ещё в Сид. Что-то мне подсказывает, что Уэн захочет поквитаться с тем ублюдком, что всадил в него нож. — И то верно.

* * *

Сервий резко открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Не было слышно привычного шума ветра в кронах деревьев, качавшихся над головой, или шелеста скудной травы, стелившейся по каменистой равнине. Вместо них вокруг витал удушливый смрад, какой бывал разве что в лупанариях. В комнате было темно, не считая пятна серого света, падавшего из крошечного окна на глиняный пол. Немного пошевелившись, римлянин поморщился и застонал, прижав ладони к вискам. Голова раскалывалась. Во рту осел едкий вкус дешёвой выпивки и какой-то прокисшей дряни, которую хозяин сего заведения называл бобами с мясом. Верхом на Сервии похрапывала малознакомая девица, обдавая его перегаром и пачкая нарумяненной щекой. Прекрасной нимфой, какой показалась ему вчера, рыжеволосая таберния, конечно же, не была — нескольких зубов «волчице» не хватало, но, похоже, время они провели весело, судя по пустым кувшинам, валявшимся под грубо сколоченным столом. Даже слишком… Они лежали на тростниковой подстилке, брошенной в угол комнатушки, которая предназначалась для обслуживания особых клиентов, желавших отдыхать отдельно от шумных компаний, что собирались в общем зале. Стоило это дороже, зато было меньше вероятности получить нож в спину или спьяну прибить кого-то не того, за кем потом подтянутся неучтённые в драке дружки. В таких местах нарваться на неприятности ничего не стоило. В тавернах обычно собирался лихой люд — в основном, странники, вольноотпущенники, матросы из порта, беглые рабы, среди которых частенько попадались воры и убийцы, да такие, как он. Спихнув с себя женщину и убедившись, что его не обокрали, Сервий поднялся на ноги, оправил тунику и как следует затянул пояс. — Ммм, свет мой, Сервий. Ты уже уходишь? — сонно промурлыкала проститутка, открыв один глаз. — Едва же рассвело… — Спи, богиня. Тебе-то точно ни к чему так рано вставать… Женщина довольно хохотнула и перевернулась на другой бок, заворачивая в грубое одеяло свои прелести, едва различимые в тяжёлом сумраке комнатушки. Несмотря на ненасытность, свойственную скорее молодым солдатам, клиент ей понравился. Во-первых, он заплатил вперёд целых пятнадцать сестерциев за отдельную комнату и ужин в этой дыре, а лично ей отсыпал столько, сколько она и за неделю не зарабатывала. Во-вторых, если не обращать внимания на ужасные шрамы, почти полностью покрывавшие руки и торс италийца, тот был весьма недурно сложён и симпатичен на лицо, поэтому полночи таберния стонала под ним с большим удовольствием и даже не притворялась. В итоге они оба не заметили, как отключились, что было, конечно же, против правил, но хозяин таверны предпочел не трогать ветерана, весь вечер щедро разбрасывавшегося деньгами, и дать ему спокойно выспаться. Толстяк быстро признал в Сервии бывшего легионера и побоялся тревожить его, зная, что такие люди даже ночью держат при себе пугио и могут с пьяных глаз ненароком прирезать. Особенно спросонья. — Ты ещё придёшь, любимый? — Так сильно понравился? — усмехнулся кентурион, кидая на стол несколько монет в дополнение к тем, что уже заплатил накануне. Конечно, такого дурака ещё поискать, поэтому шлюха была с ним так ласкова. — Если у тебя появится разрешение на брак, то я готова совершенно бесплатно стать твоей женой. Превращусь в уважаемую матрону. Что скажешь? Римлянин рассмеялся, плотнее запахивая тяжёлый шерстяной плащ. Вся одежда, что была теперь на нём, досталась Сервию от Уэна, как и пара лошадей и всё его серебро. Благодаря этому кентурион создавал обманчивое впечатление человека при деньгах, а по сути был самым настоящим оборванцем, который застрял в Британии и не мог даже унаследовать дело своего отца и заявить права на собственный дом в Риме, пока его считают дезертиром или пропавшим без вести. Утро в Лондинии было холодным и промозглым. Стоял туман, дул пронизывающий насквозь ветер, но Сервий всё равно был рад тому, что наконец выбрался на свежий воздух из провонявшей невесть чем комнатушки, чтобы как следует продышаться и прийти в себя. Тошнота, никак не желавшая отступать, напрочь отбила охоту завтракать в этой дешёвой таверне, где он пил всю ночь. Удивительно, что он проснулся в обществе всего одной шлюхи. Когда ночь только начиналась, кажется, их было раза в три больше. Вывалившись на улицу, кентурион пошатывающейся походкой побрёл в сторону постоялого двора, находившегося на окраине. Пару дней назад он снял комнату и поставил там в стойло лошадей. Хотя бы одну из них стоило поскорее продать, чтобы купить более-менее сносный поддоспешник и меч. Приобретённого накануне пугио было явно недостаточно, чтобы чувствовать себя уверенно. Его собственный гладиус с ножнами, богато украшенными чеканкой, остался где-то там, в прошлой жизни, как и наградные фалеры кентуриона… Как и вся его честь и слава. И теперь Сервий Корнелий Арвина — простой дезертир, хотя по своей воле не сделал ни единого шага для того, чтобы сбежать из-под римских знамён. Он даже честно хотел смыть позор кровью, попытавшись свести счёты с жизнью. Проклятый бритт ему этого не позволил. Уэн… Он всё ещё был зол на варвара, хотя весьма вероятно, что злился уже на мертвеца. Добравшись до постоялого двора, римлянин не раздеваясь упал поперёк крепкой деревянной кровати и проспал до полудня. Он спал бы ещё дольше, если бы не шум, доносившийся с улицы. Топот многочисленных ног и бряцание амуниции, которые ни с чем нельзя было перепутать. Мимо гостиницы по дороге к центру шли солдаты. Сервий поспешно оделся и спустился во двор, прихватив по пути луковицу и хлебную лепёшку из кухни. После второго за день пробуждения он чувствовал себя гораздо лучше, и теперь пить и есть хотелось ужасно. — В чём дело? — спросил он у хозяина, пережёвывая хлеб и роняя крошки на грудь, как ребёнок. Через ворота, ведущие на улицу, было видно, как мимо маршируют легионеры. Про себя кентурион отметил, что вид у них был не очень. Откусив от луковицы, Сервий поморщился. Хотелось чего-то более существенного — например, жареного на углях козлиного мяса. Желудок в ответ на такую фантазию бурно заурчал. — Беда! Большая беда случилась! Это всё проклятые бритты! Дикий народ! — воскликнул хозяин, обтирая пот со лба тряпицей. Одет он был слишком прилично для буднего дня. Видимо, куда-то собирался. Сервий заинтересованно приподнял бровь: — То есть? — Ах, не спрашивайте меня, господин. Я вижу, хоть вам и худо пришлось, но вы гражданин честный, а эти все, — он неопределенно махнул рукой в сторону, — точно звери дикие. Ничего им не нужно! Варвары, словом! Камулодун до тла сожгли. Женщины, дети! Никого не пощадили! Но, слава богам, мы спасены! В город вступил, наконец-то, наместник Паулин со своими легионами! Да благословенны будут его дни. Сервий застыл с недожёванной луковицей во рту. Если Гай Светоний Паулин здесь, значит, дела обстоят очень серьёзно. Скорее всего, Паулин произнесёт перед горожанами речь. Этим и объяснялся внешний вид и нервозность хозяина — тот спешил на форум, чтобы послушать «избавителя». В планах у Сервия было посещение терм, но, видать, им не суждено было сегодня сбыться. Накинув на голову капюшон от плаща, кентурион скользнул на улицу и направился следом за обеспокоенными людьми. Горожане всех мастей, бедные, богатые, молодые и старые, стекались к центральной площади, чтобы послушать, что скажет претор. Так что, когда Сервий добрался до форума, тот был от края до края заполнен людьми, и подойти ближе к площадке, на которую вскоре должен был взойти Паулин, не представлялось возможным. Прождав с полчаса, Сервий заскучал, но в конце концов на возвышение вывалился глашатай с некрасивыми красными пятнами на полных щеках, который быстро приосанился, развернул свиток и торжественно провозгласил, что вот-вот к горожанам обратится сам Гай Светоний Паулин, могучий сын Марса, любимец Фортуны и так далее. После того, как он зачитал бесконечный список эпитетов, восхвалявших наместника Британии и заодно «правившего мудро» императора Нерона, глашатай свернул папирус и слез с помоста. Под гул толпы на трибуну наконец взошёл претор в сопровождении трибуна латиклавия. Сервий увидел правителя Британии впервые, и тот произвёл на него впечатление. Это был зрелый, крепко сбитый мужчина среднего роста, с непроницаемым лицом и колючим взглядом. В лучах скупого полуденного солнца на Светонии сверкала бронзовая парадная лорика мускулата с выгравированным на пластинах рельефом мужского торса — признак статуса. Тяжёлый пурпурный плащ хлопал на ветру. За плечом наместника на расстоянии пары шагов стоял хмурый молодой трибун латиклавий, время от времени обводивший цепким взглядом толпу. Паулин поднял руку, и в наступившей тишине стало слышно, как в отдалении кричали чайки, вившиеся над неразгруженными кораблями в порту. Богатый торговый город Лондиний, открытый всем ветрам, удачно расположенный у воды, подходящий как нельзя лучше для оживлённой торговли, для бурной жизни, которой так славились римские города, сейчас был переполнен страхом и неуверенностью. Весть о гибели Камулодуна распространилась со скоростью пожравшего его пожара, устроенного варварами, и тысячи глаз с надеждой взирали на Гая Паулина, надеясь на чудо. Эти наивные взгляды было нелегко переносить. Похоже, никто из них не понимал, что их ждёт. — Три дня назад я узнал, что Камулодун был стёрт с лица земли полчищами мятежных бриттов. Командующий Девятого легиона, славный Квинт Петилий Цериал бросился на помощь городу, однако потерпел сокрушительное поражение, и ему пришлось отступить, спасая остатки своих людей. Теперь на Лондиний движется многотысячное войско варваров, вознамерившихся устроить здесь то же самое, что и в Камулодуне, и между ними и вами остался лишь день пути. Мои легионеры прибыли сюда с острова Мона по первому же зову граждан. Легат замолчал, чтобы все присутствующие могли осознать сказанное. Только сейчас Сервий обратил внимание на то, насколько измученными выглядят легионеры, стоявшие около помоста в парадной форме, а также трибун латиклавий и сам претор. Что? Светоний узнал три дня назад?! Должно быть, его солдаты вымотаны до предела таким чудовищным марш-броском, ведь сам Сервий верхом и практически налегке неделю добирался с острова, а они покрыли это расстояние в два раза быстрее. Люди вокруг явно занервничали, то тут, то там слышались нервные шепотки. Они ещё не услышали свой приговор, но уже понимали, к чему всё идет. Среди горожан потихоньку начиналась паника. Пауза затянулась. Полководец даже не пытался поразить собравшихся на форуме своим ораторским искусством. Сейчас было не до того. Он обвёл тяжёлым взглядом толпу: женщины, дети, купцы, старики — все смотрели на него с надеждой, хотя липкий страх уже закрался в их сердца и начал пожирать изнутри. Это неплохо. Это очень даже неплохо. Возможно, этот страх спасёт им жизнь и переборет жадность. Это беднякам нечего терять, а у многих здесь благополучная жизнь, и они не верят, что ей настал конец. Аврелий Фульв за спиной нетерпеливо переступил с ноги на ногу, точно породистый жеребец. Юный трибун латиклавий обладал хорошим чутьём, и сейчас чутьё это подсказывало, что им всем пора уходить отсюда. Накануне они обсудили оборону города, и оба пришли к выводу, что Лондиний не уберечь. Они здесь будут как на ладони, уставшие, измученные бегом и долгой дорогой, и ни хрена, как выразился Фульв, не выиграют от такого положения дел, лишь впустую сложат головы. В точности, как это сделал Девятый Испанский легион Квинта Петилия. Иногда одной отваги мало. Требуется ещё и ум. И положить сейчас единственные два легиона, которые имелись у Паулина, было бы крайне глупо. Паулин дёрнул краешком рта и наконец сказал то, что до́лжно: — Легионы отбывают сегодня вечером в сторону каструма Вирокония. Все, кто в состоянии идти, могут уйти вместе с нами. Гул пронёсся над толпой. Кто-то заохал. Несколько женщин заплакали. Закричали ничего не понимающие дети, напуганные реакцией взрослых. Со всех сторон послышались крики мольбы. Горожане на все лады просили полководца защитить их. — Это моё последнее слово! — отрезал Паулин и излишне резко развернулся, невольно взмахнув плащом. Трибун латиклавий негромко хмыкнул, но тут же поспешил занять своё место рядом с командующим, покидающим форум. За время службы Тит Аврелий Фульв хорошо изучил наместника и знал, что сейчас тот пребывает в крайне расстроенных чувствах, хотя внешне выглядит равнодушным. — Как только доберёмся до Вирокония, объявим набор, — не поворачивая головы, на ходу негромко сказал Паулин, но Аврелий прекрасно расслышал его. — Всех мужчин, способных держать оружие в руках, призовём в легион. В первую очередь стоит оповестить ветеранов… — Пообещай амнистию или гражданство тем, кто примкнёт к тебе сейчас, — не без иронии в голосе предложил трибун, и Паулин всё-таки на долю секунды скользнул по нему взглядом. Парадная лорика мускулата необыкновенно шла Аврелию, как и блестевший на солнце шлем с развевающимся на нём красным плюмажем, который крепили к гребню только по особым случаям. Отходившие вместе с наместником легионеры оттесняли растерянных горожан, пытавшихся пробиться к Светонию и уговорить его остаться. Обезумевшие от страха жители кидались на плотно сомкнутые щиты — кто с плачем, кто с угрозами, стучали по ним ладонями и причитали, не понимая, что теперь всё уж кончено. Паулин больше ни на кого не обращал внимания. Ему было не до их стенаний. Сперва нужно было побыстрее убраться из города и увести за собой как можно больше людей. Гай не понаслышке знал, что в Британии не стоит полагаться на милость дикарей, для устрашения вспарывающих животы беременным матронам. Сейчас он не имел права потерять свои легионы. Одного Цериала, пожертвовавшего Испанским Легионом, достаточно… Толпа гудела. Началась давка. Сервия со всех сторон толкали, а он, будто в ступоре, всё глядел туда, где мелькали красными пятнами плащи легионеров, уводивших своего командира. Как он сказал? Полчища мятежных бриттов уничтожили Камулодун и движутся на Лондиний? — Пёсий сын! — прорычал кентурион, чувствуя, как ярость разгорается внутри с новой силой. — «Не нужно тебе в Лондиний, римлянин! Езжай сразу к проливу! Не задерживайся в городе!» — передразнивал он голос Уэна, проталкиваясь сквозь толпу. Время от времени Сервий перемежал свои изречения проклятиями в адрес хитрого князя. Римлянина трясло от злости. — Ты всё знал, бриттская скотина! С самого начала всё знал! Керберово дерьмо! О да, теперь слова Уэна обрели свой истинный, чудовищный и неповторимый смысл. Соплеменники, с которыми белобрысый хотел уехать, наверняка сообщили ему и о войске мятежников, и о падении Камулодуна, но кентуриону Уэн ни слова не сказал — он же враг. Только потом, по какой-то одному ему ведомой причине, решил отговорить Сервия от посещения обречённого города. Всё ещё верил, что в нём живёт дух Дионата? С этого сумасшедшего станется. — Ну надо же! Какое великодушие! Спасти меня хотел. Спасибо, сучий потрох! И лучше тебе быть мёртвым! — цедил сквозь зубы Арвина, пугая окружающих. Он не мог никак успокоиться. Снова нестерпимо захотелось воткнуть в Уэна нож и на сей раз довести дело до конца. В городе остро чувствовалась нараставшая паника, хотя уходить собирались далеко не все. Некоторые просто не могли этого сделать: старики, которых некому было нести, — в силу возраста, больные — по причине слабости. Были и те, кто надеялся пересидеть разграбление города, спрятавшись в укромном месте. Некоторые более дальновидные горожане складывали монеты — всё своё богатство, состоявшее из двух-трёх аурелиусов, — в небольшие глиняные сосуды и зарывали в доме, где на первом этаже был земляной пол, в надежде вернуться за ними, когда нападавшие покинут Лондиний. Тяжелее всего было купцам, бросавшим свой товар в порту и на складах. Им грозило полное разорение, но жизнь стоила дороже. Некоторые зажиточные горожане решали остаться вместе с рабами в своих богатых домах, так как им было жалко бросать свои жилища. Они прятали своих женщин и выставляли сундуки с серебром, в надежде откупиться от варваров. Наивные… Многим из них придётся покончить с собой, если они не хотят смотреть, как их подвесят на собственных кишках во дворе их же домуса. Зато жители инсул, у которых за душой не было ни гроша, уходили следом за обозом с лёгким сердцем, и Сервий находил это решение самым разумным. Их примеру решил последовать и он. Забрав с постоялого двора лошадей, кентурион присоединился к веренице людей и повозок, следовавших за легионами Светония и растянувшихся до самого горизонта. Каструм находился в нескольких днях пути на север, недалеко от главной дороги. По крайней мере, местные племена корновиев давно стали римскими цивитатами, и с ними проблем не случалось. Там, за частоколом римского лагеря, у наместника будет время подумать, пока орда варваров бушует в Лондинии. По прибытии в Вироконий весть о том, что Светоний набирает людей, молниеносно распространилась среди бежавших из Лондиния людей. Поговаривали, что армия мятежников, возглавляемых королевой икенов, множится день ото дня и у неё уже двести тысяч воинов! Эта женщина приезжала к другим племенам на своей боевой колеснице, рассказывая о том, как римляне обокрали её народ, кентурионы лишили чести малолетних дочерей, а её саму, королеву, высекли на площади, точно рабыню, и везде находила поддержку. И если сперва никто из римских военачальников не придавал значения болтовне об икенке, ищущей отмщения, то после гибели Камулодуна и Девятого легиона, стало ясно, что дело оборачивается катастрофой. Восстания такого масштаба в провинциях давно не видели. Разве что во времена предателя Арминия, вынудившего римлян забыть о землях по ту сторону многоводного Рейнуса*. Конечно, варвары вдохновлялись примером этого лживого германца, уничтожившего три легиона Квинтилия Вара в Тевтобургском Лесу. Вождь прежде водил дружбу с наместником Варом, часто возлежал с ним за одним столом на пирах и уверял в том, что союз их крепок, а он, дикий вождь херусков, выучившись латыни, стал истинным гражданином империи. Светоний не хотел следовать примеру Квинтилия и кончать с собой, напоровшись на меч, оттого что не сумел вовремя распознать опасность. Очевидно, Арминий потешался над глупым римлянином, когда отрезал голову бывшему другу, не вынесшему позора, чтобы отослать её в подарок вождю маркоманов. Так что Боудикку, даром что женщина, также не стоило недооценивать. Все галлы — одного поля ягоды и, по мнению Светония, эту женщину при первой же возможности нужно было уничтожить, а не позволять ей расхаживать всюду, подбивая бриттов на бунт. Молва приписывала ей умение ворожить, мол, Боудикка — колдунья, взращённая друидами, и видит будущее. Дескать, боги предрекли ей победу. Одни описывали королеву как дикую рыжеволосую фурию, изукрашенную с головы до ног вайдой, в звериных шкурах, с копьём в руке, а другие уверяли, что у икенки поверх копны русых волос красуется сверкающий шлем, вооружена она длинным галльским мечом, на могучей груди лежит золотое ожерелье, а голос груб, точно у мужчины. Как бы то ни было, Светоний не был настолько глуп, чтобы не понимать, что с двумя уставшими легионами в восемь тысяч человек вряд ли отобьёт Лондиний. Ему нужны солдаты! Любые! Очередное сообщение от префекта Второго Августова легиона Поения Постума вывело Гая Паулина из себя. Поений фактически отказывался исполнить прямой приказ и прибыть в его расположение для подавления восстания бриттов. Ещё бы! Префект, видите ли, полагал, что лишние пять тысяч человек вряд ли помогут одержать победу над «двухсотысячной армией» Боудикки. В письме он высказывал свои опасения на этот счёт и намекал, что не станет так же бездумно рисковать своим легионом, как это сделал накануне по приказу прокуратора Дециана несчастный Цериал. Сравнение с прокуратором привело Светония в ярость. Он сжал кулак до хруста, сминая край письма, и напряженно выдохнул. Если б не этот идиот Кат Дециан, как знать, может, сейчас и не было бы никакого восстания. Конечно, Светоний понимал, что это по его приказу прокуратор притеснял икенов, но он потерял контроль над ситуацией, и наместник не был уверен, что это было не специально. Сделав глоток вина из поднесённого рабом кубка, наместник велел аквилиферу вызвать следующего претендента. Среди ветеранов он искал кентурионов. Каждый из них стоил пары десятков простых солдат. Нужно было сосредоточиться, но злость после прочтения письма всё не утихала. Пять тысяч не спасут положение?! Пять тысяч, когда он готов брать первого встречного-поперечного, лишь бы тот согласился воевать на стороне Рима? Трус! Из-за таких, как Постум, они и не могут до сих пор подчинить проклятых бриттов. — Следующий! — крикнул аквилифер, и полог распахнулся. В палатку военачальника, скинув с головы капюшон, вошел длинноволосый, заросший бородой италиец в галльской одежде. Что ж, таких здесь хватало, и Светоний не собирался вникать в подробности его прошлого. На вид мужчине было лет тридцать. На его плечах висел тяжёлый дорожный плащ, какие делали только у галлов, стоивший немалых денег. Хотя одет он был на варварский манер — в кожаные штаны и шерстяную рубаху, поверх которой на плотном поддоспешнике красовалась новенькая, плетёная из металлических колец лорика местного производства, — в нём чувствовалась римская военная выправка. На поясе слева висели пустые ножны от гладиуса (меч ему велели оставить при входе) и пугио на правом боку, как их носили только кентурионы. Свободная рука наместника привычно скользнула на рукоять меча — на всякий случай, хотя тут были аквилифер и трибун латиклавий Фульв, а у входа стояла охрана. Светоний, внимательно наблюдавший за претендентом, обратил также внимание на то, что мужчина периодически поглядывал в сторону, будто рядом с ним кто-то был. Впрочем, если придираться, то странностей хватало в поведении любого легионера. Главное, чтобы они были в состоянии выполнять свой долг. Остальное никого не волнует. Авилифер передал Светонию бумагу с нужным списком. Сегодня ему пришлось занять место либрария Апполинария, внезапно слёгшего с какой-то неведомой хворью. Наместник пробежал папирус глазами. Людей, претендовавших на командные должности, было не так много. Отставив в сторону кубок, он хмуро поинтересовался: — Так как ты, говоришь, сюда попал? — На лошади, — невозмутимо выдал посетитель. — И кто ты? По левую руку от себя Сервий в этот момент видел Гнея, своего бывшего приора. И от того, как Сервий ответил на вопрос наместника, у сослуживца вытянулось лицо. Вряд ли стоило так разговаривать с генералом Паулином. Гней открыл рот и чётко произнёс: — Это мой сослуживец — кентурион Сервий Арвина. Я его знаю как отличного воина! Но после последовавшей за этим мучительной паузы Паулин почему-то продолжал вопросительно смотреть на Сервия, будто ничего не услышал. — Так кто ты? — негромко, но угрожающе повторил он вопрос. — Я — верный солдат и гражданин Рима. Очевидно, рекомендация бывшего приора Сервию не помогала, раз наместник переспрашивал. Была одна деталь, на которую Сервий сперва не обратил внимания, а теперь посчитал странным: почему-то его Гней до сих пор держал в руке щит, на котором, кентурион был в этом железно уверен, красовалось изображение быка. Бык — символ Девятого легиона, в котором они оба прежде служили, а вовсе не Двадцатого. Выглядел этот зрелый мужчина точно так же, как в тот день, когда Сервия тяжело ранили и он попал в валетудинарий. Его ещё поразило тогда, что приор лично явился, чтобы сказать несколько ободряющих слов отличившимся в бою офицерам и солдатам, пережившим вылазку. Сегодня утром Гней буквально волоком притащил Сервия в ополчение. Накануне они случайно встретились в обозе. Много пили вместе, а затем приор сказал, что пора идти к наместнику. Дескать, пускай кентурион Арвина просится в легион добровольцем, а он, Гней, уж поручится за него перед генералом. Бывший приор утверждал, что сам недавно присоединился к Двадцатому легиону и командует одной из когорт. На первый взгляд, всё было логично. Кроме того, что Гней вёл себя с ним так, будто они закадычные друзья. Да и теперь, в шатре командующего, странности продолжались. Каждый раз, как бывший начальник Сервия заговаривал, Паулин даже не вёл бровью, будто того и не было здесь вовсе. Неужели генерал настолько презирал офицеров из разбитого легиона, что даже не находил нужным реагировать на его слова? — Раз ты верный солдат, то почему я нахожу тебя здесь и в таком виде? — Паулин многозначительно окинул взглядом варварскую одежду претендента. Он действительно больше смахивал теперь на галла, чем на италийца. — Он пришел из… — попытался вступиться Гней. — Кентурион Сервий Корнелий Арвина. Девятый легион, — коротко сам представился Сервий. — Я был тяжело ранен, долго находился без памяти, а когда очнулся, то потерял своих из виду… — Вот как? — в глазах Паулина вспыхнул интерес. — Однако. Быстро же ты оправился после боя. Кентурион приподнял бровь. Он не понимал, как расценивать слова наместника. Издевается или намекает на его неблагонадёжность? На своё счастье, римлянин решил промолчать. Светоний не понял, как давно он покинул свой легион, и посчитал, что случилось это не больше двух недель назад, когда Квинта Петилия Цериала разбила Боудикка. Что, конечно, не очень вязалось с внешним видом офицера, отрастившего волосы ниже плеч. Впрочем, Британия на всех дурно действовала. Для Паулина же сейчас каждый солдат на счету, и разбрасываться кадрами он был не намерен. — Что ж, Сервий Корнелий Арвина, кентурион Девятого легиона, — с сарказмом повторил генерал, — добро пожаловать! Мы рады всем, кто ещё помнит, что такое честь и верность. Жаль твоих товарищей… Кентурию дать не могу. — Он ещё раз окинул мужчину перед ним задумчивым взглядом. — Но у меня есть для тебя добрая сотня эвокатов. Поведёшь их. Сервий на мгновение опешил, но затем поспешно кивнул, чтобы скрыть смущение. Сотня эвокатов?.. Конечно, это не кентурия. Это лучше, чем кентурия. За какие заслуги? Их не доверяют абы кому. Наместник всё же прислушался к Гнею? — Это большая честь для меня, — глухо отозвался он и отсалютовал Паулину. — Можешь идти. Хлопнул тяжёлый полог. Сервий посчитал, что его сослуживец Гней вышел из палатки, поэтому отсалютовал, как положено, наместнику и поспешил следом. Профессионалов генерал вычислял сразу. Этот пришлый кентурион не показался ему простаком: слишком самоуверенный для обыкновенного вояки. Офицер выглядел немного странно, но это кентурион, прошедший не одну мясорубку, да ещё после ранений — ему простительно… Светоний полагал, что от этого Арвины будет толк. Приняв решение, наместник мыслями сразу вернулся к письму. Значит, проклятый Поений Постум делает вид, что взбесившиеся бритты — лишь его, Гая Светония Паулина, проблема? Хорошо, он это запомнит! Безмолвно сидевший рядом с наместником трибун латиклавий, как только они остались одни, демонстративно потянулся и зевнул. Было раннее утро, и его начальник всю ночь не спал, а на рассвете устроил это цирк с выбором командира эвокатов из сомнительного вида добровольцев. Ветеран, явившийся перед Сервием, понравился Гаю Аврелию Фульву гораздо больше прочих. Ясно, что этот мутный тип никак не мог быть кентурионом Цериала, разбитого Боудиккой под Камулодуном. Проходимец говорил, что был сильно ранен, и это правда. Только его ранам намного больше двух недель. Фульв предполагал, что им от нескольких месяцев до года. Этот Сервий не принимал участия в последней битве Девятого легиона, и никто не знал, откуда он взялся на самом деле, так что решение Светония его удивило. — Ты настолько веришь какому-то проходимцу из леса? — поинтересовался Фульв. — Знаешь ли, не только он удивился своему назначению. Тебе было видение, что он возглавит эвокатов? Веришь в вещие сны? Иначе как объяснить такое доверие! — Не пори чушь, Аврелий. Я верю только в Рим, в дисциплину в строю и вот в это. — Светоний оторвался от письма, которое перечитывал уже в сотый раз, и похлопал ладонью по боку, где висел в ножнах гладиус. Фульв усмехнулся. А чего он, собственно, хотел услышать от человека, усмирившего в прошлом Мавританию? Паулин презирал всех, в ком не текла благородная кровь предков, и считал, что остальные народы созданы исключительно для того, чтобы ходить у Рима в подчинении, но своим кентурионам, вне зависимости от их происхождения, генерал доверял как самому себе, и порой намного больше, чем трибунам. — Ну да, конечно. А ещё ты веришь в золото. Иначе бы не поднялась вся эта буча. — Фульв прищёлкнул пальцами. — Будешь продолжать? — Командующий предупреждающе глянул на него, и Аврелий примирительно выставил ладони, покачав головой с невинным видом. Испытывать на себе приступ гнева Паулина не хотелось. Наместник и без Аврелия прекрасно знал, что кое-кто в сенате и за его пределами обвиняет его в том, что своими действиями он провоцирует беспорядки в провинции, а теперь не знает, как усмирить восставших бриттов. Можно подумать, его сюда посылали варваров по головке гладить! — Так зачем ты его взял? — после паузы всё же поинтересовался трибун. — Он либо спятил, либо врёт. Эвокаты? Серьёзно? Доверишь этому Арвине свою охрану? Я видел, как ты положил руку на меч, стоило ему войти. — Кто он, по-твоему? — раздражённо спросил Светоний. Вопрос был, скорее, риторическим. — Может быть, галл? Бритт? Или беглый грек? Весь его внешний вид просто кричит о том, что это бывший кентурион. И я не верю, что такой, как он, бежал с поля боя. Больше похоже на то, что Плутон не пожелал забрать его в последнем бою, и поэтому он здесь. Не вижу смысла объяснять тебе очевидные вещи, но, увы, приходится… Иногда ты глуп как пробка, Аврелий! — Я лишь беспокоюсь о твоем благополучии, — буркнул трибун. Светоний хмыкнул от ревнивых ноток, прозвучавших в голосе мужчины. — У тебя есть повод сомневаться в моих решениях? Эвокатов я бы не доверил любому, так что считай, что на него пал выбор богов. Вообще, Фульву несказанно везло, что положение сына сенатора защищает его от гнева Светония, иначе участь его была бы незавидной. — И он не любой, да? Фульв чувствовал, что его раздражение грозит вылиться в очередную перепалку с начальством, но сдерживался, понимая, что в палатке они не одни. — Не любой, — согласно кивнул Светоний. — От этого человека веет смертью, в нём нет страха, и он способен командовать — то что надо в нашем положении! Сейчас мне нужен каждый, кто встанет по эту сторону. — Видел, что с его руками? — трибун похлопал себя по предплечью. — Обожжены. Уверен, что не только руки, — пожал плечами Светоний. — Дай угадаю! Собранный, насторожённый как волк. Говорит мало. Хорошо знаком с походной жизнью. К тому же изъявил желание сражаться на нашей стороне, — загибая пальцы, скептическим тоном перечислял трибун латиклавий. — Мы до ночи будем восхвалять мнимые достоинства какого-то беглого скотника или у тебя есть план, о котором я не знаю? Светоний покачал головой и недовольно скривился: — Ты идиот, Тит Аврелий Фульв, при всём моем уважении к твоему отцу. Какой же это скотник? — От него воняет, как от скотника… — О, я тебя умоляю, — раздражённо отмахнулся легат. Иногда ему казалось, что Фульв вовсе не шутил, заговаривая с ним в подобном тоне. Мысль о том, что Аврелий ведёт себя, как ревнивая жена, Светоний гнал от себя, но она с завидной регулярностью всё же всплывала. — Так какой у нас план? — напустив на лицо милую улыбку, поинтересовался молодой человек, наконец взяв себя в руки. Наместник хмыкнул, велел уйти аквилиферу и принялся собственноручно составлять письмо к Постуму. Написание очередной «просьбы» к префекту Десятого Августова легиона, стоявшего на востоке, никак не давалось. Да еще либрарий ни с того ни с сего со вчерашнего слёг с хворью, а другого писаря Светоний назначить не успел. Трибун ударил ладонями по столу, привлекая внимание наместника: — Хорошо, я понял! При таком количестве взбесившихся варваров вокруг — тебе без разницы, откуда взялась половина нанятого тобой сброда, и это же касается нового кентуриона. — Верно, — подтвердил Паулин, не поднимая глаз и безразлично добавил: — Победа спишет все грехи. — «Победа», — нервно хохотнул Аврелий, впрочем, никак не комментируя его высказывание. Наместник задумал противостоять этой бешеной суке Прасутага — Боудикке. Королева варваров взялась вырезать римлян на Альбионе. Собрав армию, в десять раз превосходящую числом силы Светония, она выпотрошила два города, и на этом точно не остановится. Это было так некстати. Головы защитников Камулодуна дикарка велела насадить на колья вдоль дороги, ведущей в город, а от прятавшихся жителей остался лишь пепел, как и от самого Камулодуна. Да им всем впору писать завещание, учитывая, что Поений отказался прийти на помощь. Постум, имевший в своем распоряжении свежий, не участвовавший в боях легион, быстро сообразил, что с дикими ордами галлов таким малым числом не справиться, а наместник говорит о победе! Со дня на день они могли столкнуться с варварами, и что случится тогда, никто не знает. — Aut vincere, aut mori?— Аврелий двумя пальцами нахально выхватил папирус из-под рук легата. — Напиши это на своём щите, — посоветовал Светоний, пытаясь вернуть документ. Он случайно ухватил Фульва за пальцы и тут же отдёрнул руку, будто ошпарился кипятком. — Или я могу потом написать это на твоей могиле. Если захочешь… Трибун уставился на письмо, вырванное у Светония, будто держал в руке змею. — Он уже однажды отказал тебе, — пробежав глазами лист, ледяным тоном заметил Фульв. Через мгновение Аврелий зло смял письмо и бросил Паулину под ноги. Желваки на скулах наместника дрогнули, а глаза сузились. В итоге он сдержался и ничего не сделал. Впрочем, Фульв был прав, хватит! Но иной раз молодого нахала, позволявшего себе слишком много вольностей в его отношении, хотелось выпороть кнутом. Самолично! Тит Аврелий порой был несносным и таким же упрямым, как и его отец. Что ж. Он и сам знает, что Поений — трус, и ещё одна попытка испросить у него помощи лишь унизит его, Гая Светония Паулина, наместника Британии, вверенной ему в руки великим Римом. В конце концов, он не попрошайка, а хозяин этих мест! — Как некстати занемог писарь, — не отводя горящего взгляда от молодого человека, произнёс Светоний. — Желудочная хворь? — Лицо трибуна латиклавия разгладилось, гнев испарился, будто его и не было. — Ну так раздобудь нового. — Ты прав, а то мой почерк оставляет желать лучшего. Стыдно отправлять такие письма. — Так не отправляй. — Аврелий виновато закусил губу и улыбнулся, точно мальчишка. Когда этот надоедливый засранец улыбался, он казался намного моложе своего возраста. Внезапно, повинуясь порыву, Паулин сделал шаг в его сторону и неловко положил тяжёлую руку Фульву на плечо, чуть сжав его. — Твой срок же давно вышел, Тит. — Когда последний раз он называл его по личному имени? Похоже, что никогда. Это прозвучало слишком интимно. Потом Светоний скажет себе, что волновался за сына своего влиятельного друга, не более того. — Пока дорога свободна, возвращайся в столицу. Не нужно здесь больше оставаться. Ты ещё можешь уехать… — Я знаю, — негромко ответил трибун, и Светоний нахмурился, пытаясь скрыть нахлынувшие эмоции. Он уже видел, что чёртов Фульв никуда не уедет. Этот надоедливый упрямец будет биться плечом к плечу со своим генералом, даже если против них выступят все бритты Альбиона, и сдохнет рядом с ним, если понадобится. Светоний об этом прекрасно знал. Его не переубедить. Но попытаться стоило.