Двадцать-двадцать

***

      Светло услышал пару коротких звонков в дверь и, не раздумывая, впустив гостя на порог, встретился с хмурым взглядом Славы. — Где она? — Не стоит… — Где она?! — Слава сорвался на крик и, видимо, напугал этим Ваню настолько, что тот аж вздрогнул от неожиданности. И Коха на руках тоже.       Карелину было все равно, он был в отчаянии, полностью раздавлен горем. По дороге в Новосибирск все мысли были лишь о его Оксане. Воспоминания о совместных моментах сплетались в голове, спутывались воедино и оседали большим комом в горле. Осознавать, что твоего человека больше нет — ужасно до скрежета зубов. Понимать, что ты бессилен и никак уже не можешь помочь — еще хуже, еще ужаснее. Славу охватило чувство вины и собственной беспомощности, словно тяжёлыми, несъемными оковами, перекрывающими кислород. Почва уже давно ушла из-под ног, а зубы скрипели от печали и злости. Глаз то и дело дергался. Но Слава был не из тех, кто сейчас же пойдет выпускать злость, отпиздив какое-нибудь дерево и содрав кулаки в кровь. Слава нашел более правильный вариант, что поможет ему усмирить ураганы в своей голове. Единственный правильный вариант. Многим помогало. От собственных мыслей внутри будто проходил ток, заряжая энергией все тело и Карелин, закусив губу, нервно усмехнулся.       Светло со стеклянным взглядом открыл дверь комнаты в которой стоял тот самый белый гроб, где покоилась Оксана. Слава бесшумно прошел внутрь, про себя подметив, что никогда не знал о существовании этой комнаты. Светло закрыл за ним дверь и сел на софу, которую недавно пришпандорил Джахар в вечно раздражающую всех пустую нишу. — Чего морда кислая? — подал признаки жизни Музыченко, — у меня аж зуб заболел от твоего вида!       Светло недовольно покосился на Юру, чувствуя, как раздражение накатывает волной. — Почему ты постоянно появляешься в такие моменты? Тебе реально нечем заняться? — Ваня тряхнул головой, прогоняя злость, — Оксана умерла…       Музыченко нахмурил густые брови, сложил руки в замок и вздохнул. — Да, печалька — и, хуй знает откуда достав укулеле, сделал грустный трунь.       Светло раскрыл рот от удивления и злобы. Ну никогда он не понимал этого человека и, кажется, не поймёт. Но не успел Фаллен произнести и звука возмущения, как вдруг его перебил чей-то оглушающий ор с другого конца квартиры: — Юра блять! Убери свой ебучий баян с прохода, пока он у тебя по всем цыганским традициям в жопе не оказался!!!       Юра довольно улыбнулся: кажется, раздраженные люди его нехило забавляют. Паренек хитро сверкнул черными как смоль глазищами и направился на звук, весело произнеся себе под нос: «Te mataré con un cuchillo.»       Прошло примерно минут сорок с тех пор, как Слава скрылся за дверью комнаты. За это время Ванча успел отварить найденные в холодильнике пельмешки, поручить Грише новое расследование о пропаже Рудбоя, проковырять стенку в разрушенном туалете и там же два раза посрать. Довольно продуктивно, и Ваня бы даже за себя порадовался, если бы не думал о полностью раздавленном горем Славе. «Интересно, как он там?»       Светло негромко постучался и приоткрыл дверь. Друг неподвижно лежал у ванны. Но когда Ваня смог лицезреть кровавую картину полностью, стало дурно и жутко. Ванин лучший друг лежал в луже собственной крови с ярко выраженными порезами на руках. Лицо было мокрым от слез и даже сейчас, будучи неподвижным, будто окаменевшим, выражало всю ту боль и печаль, что Карелин испытывал. Словно немой крик теперь уже, явно, не живого человека.       Ваня еле стоял на ногах и не мог унять дрожь по всему телу. Все эмоции, что мог бы испытать паренек, потерявший лучшего друга, подавило шоковое состояние, поэтому все что сейчас испытывал Светло это страх, непрекращающуюся тряску и чувство, будто все внутренние органы вывернули наизнанку и поставили на место вверх ногами. Слишком часто за последнее время Ване приходилось видеть подобные пугающие картины — не самое приятное зрелище.       Неподалёку виднелась какая-то записка и валяющийся рядом огрызок карандаша. Вся бумага была смята и запачкана кровавыми отпечатками пальцев, а по середине, красивым и ровным почерком, коим обладал только Слава, было выведено: «Все также, там, под виноградным кустом, Вань.»       Светло непослушными руками свернул листок и сложил в карман, на ватных ногах выходя из комнаты и часто пошатываясь, как раньше после после пьянки. — Ой, ну вы посмотрите на него! У тебя лицо, будто ты на говно Пимпа наступил! — слова слышались подъебки от Юры.

***

      Букер шатался на улице у дома, пиная то ли чью-то потерянную перчатку, то ли дохлую крысу: из-за слабого света фонаря, который едва-то справлялся с освещением стоящей в метре лавочки, хуй разглядишь. Холодный снег вместе с ветром попадал прямо в лицо Феде, заставляя ежиться и морщиться от болезненного покалывания. Зато подобная процедура, как оказалось, неплохо отрезвляет. Бедный Букер никак не мог понять, что это на него вдруг нашло. Федя теперь чувствовал себя неловко от одного только воспоминания о своем ебанутом поведении, и щеки краснели вовсе не от холода. Накинуться на Почтальона! Как можно так объебаться?       Бесцельно нарезая круги и создавая не особо эстетичные узоры из своих следов, парень мельком подумал о том, что сомнительную провизию, которой снабжает их Димка Ларин, употреблять не стоит. Даже от травы Моргика никого еще так сильно не въебывало… Еще немного постояв на ветру и померзнув, Букер направил свои батоны обратно в дом. Где-то неподалеку слышался хохот Музыченко и ругань о каком-то баяне, что Федю в общем-то, не особо интересовало. — Бернард, ты ставил чайник? — спросил он с порога. — Бернард спит, — послышалось со спальни. — Ну и не нужно…       Но на счастье Букера, вода в чайнике была достаточно горячая и он по-быстрому заварил себе чаю. Самое то, чтобы согреться. Федя осторожно дул на горячий напиток, наблюдая, как белый пар устремляется вверх и быстро растворяется в воздухе. От чая чувствовался приятный аромат черной смородины, напоминая теплое лето и согревая не только тело, но и душу. — Да, думаю это была просто ошибка, — рассуждал Букер, — меня он совсем не привлекает, я охладил свой пыл!       На кухню, соблюдая все законы небезызвестной поговорки: «Вспомнишь говно — вот и оно», тут же забрел Почтальон, с ходу повесив рабочую форму с сумкой на крючок и ловко закинув кепку на полку. Рука Феди в этот момент сильно дрогнула и он чуть не пролил на себя чай. — Вы явились и мой пыл снова разгорелся от столь горячей любви!!! — воскликнул Букер и, буквально выпрыгнув из-за стола, подлетел к насторожившемуся Почтальону.       На эмоциях Букер полез целоваться, хотя, из-за мгновенного сопротивления второго, это все выглядело как плохо спланированная атака слюнями. — Прекрати! Да что с тобой такое?! — кое как оторвав вцепившегося мертвой хваткой Федю, заорал Почтальон и сильно потряс того за плечи. — Про какой чайник ты там гово… О, мама… — Бернард покинул кухню также быстро как и вошел — Не противьтесь этому чувству! Мы же идеальны для друга! — не обращая внимания, продолжал восклицать Букер, — правда, от меня немного пахнет чесноком… — добавил тот, улыбаясь. — Что?! А-а-а!!! — заорал Почтальон и, вырвавшись, пустился наутек.       Букер стоял, улыбаясь как дурачок, и смотрел ему вслед. А после вернулся к недопитому и уже порядком остывшему чаю. Спустя пару минут у входной двери опять послышалось копошение и Федя вновь увидел явно недовольного Почтальона, держащего чью-то громадную тушу на руках. — Я хотел убежать, но ваш Замай опять уснул на улице! — проговорил он куда-то в пустоту и небрежно бросил все также дрыхнущего Андрея на первый встречный диван. Подобную картину Букер почему-то принял на свой счет довольно болезненно. Совсем, еблода, йобу дал. — Пусть мое сердце и разбито, но я все равно люблю Вас! — высунулся он из дверного проема.       Почтальон закатил глаза и, побоявшись повторного такого «нападения», быстро проговорил: — Букер, извини, но вместе мы быть не можем.       Федя сначала вздрогнул, а потом опустил глаза в пол, задумчиво почесал макушку и согласно кивнул головой, как бы одобряя его решение. — Хорошо. Я все понимаю, — он достал из кармана толстовки пистолет. — Что?! Откуда у тебя блять оружие?! — выпучил глаза Почтальон, резко поздоровавшись с места.       Щелчок предохранителя и оглушающий выстрел заложил уши, брызнула алая кровь, а бездыханное тело Феди тут же свалилось прямо под ноги мужчине. Почтальон был в неподдельном ахуе. С дивана послышалось недовольное кряхтение Замая.

***

— Я, кажется, снова слышал какой-то грохот, Босс… Они там дохнут как тараканы, точно тебе говорю… — волновался Пимп, крепко сжимая в руках плед. — Только не выходи туда, ладно? Босс успокаивающе похлопал Пимпа по спине и медленно поднялся с дивана. — Босс, ты куда? — Выйду туда, — Босс показал рукой на входную дверь и беззаботно пожал плечами. — Нет! Не ходи! Зачем?! Босс насмешливо хмыкнул: — Хах! Если я сейчас не выйду, то ей-богу, мое дерьмо польётся из всех щелей! Ты знаешь сколько картошки я поглотил? Ох не лучшее это будет зрелище! — он ухмыльнулся в предвкушении эпохальной усрачки. Пимп, нехотя, представил это отвратительное зловоние, поэтому без вопросов пустил Босса и тот пулей промчался на выход, снеся своей тушей дверь. Пимп закатил глаза: — Справедливо.       Пимп снова поудобнее устроился на диване, вслушиваясь в посторонние и потусторонние звуки. Он готов был поспорить на сотку, да чего там на сотку — на тысячу (для его кошелька сумма довольно приличная), что никто в доме даже не вспоминает о предстоящем празднике и все заняты своими делами, разборками и личными конфликтами. По крайней мере, все указывает на это. Пимпу, если быть честным, порядком надоели постоянные войны в доме и периодически возникающие голоса в его голове, что каждый раз твердили: «Беги, беги… Беги, долбаеб…» — Куда бежать то блять?! — возмутился Пимп, прогоняя очередную галлюцинацию. — Сюда! — послышался голос Босса из коридора, — не ебу с кем ты там базаришь, но выйди-ка на пару слов в коридор.       Пимп послушно направился к источнику звука, но никого поблизости не наблюдал. Коридор был пуст как пустыня Сахара в самый разгар жары, но в данном случае тепло явно никому тут не светило и в помещении всем телом ощущался холод. Пимп ежился и осматривался по сторонам, как вдруг резко почувствовал себя прижатым к стенке, а обзор загородила длинная, сто лет немытая борода. Босс в силу своего роста смотрел на него свысока, силуэт в полумраке казался каким-то не своим, пугающим, а глаза недобро поблескивали. — Скажи, Пимп, а ты никогда не думал о никчемности этой жизни? — сощурив глаза, спросил Босс, а Пимп почувствовал острое лезвие ножа в области шеи и сильно затрясся. — Н-нет — он был в ужасе.       С холодом во взгляде, Босс одним точным движением резко полоснул Пимпу по горлу и тот, захлебываясь собственной кровью, повалился на пол, хрипя и мучительно умирая. — Я готов! — воскликнул Босс, откинув нож в сторону и устремив взор в потолок.       Вдруг из ниоткуда послышался оглушительный раскат грома и яркая вспышка молнии рассекла пространство, с характерным звуком ударяя Босса и обволакивая его ослепительным светом. Тот тотчас упал замертво. Лампочка в соседней комнате заморгала…

***

      Весть о нескольких подряд смертях разлетелась по дому с невообразимой скоростью и, несомненно, оставила мрачный отпечаток в сердцах проживающих здесь людей. Жизнь и без того не особо-то прекрасно у всех складывалась, а теперь и вовсе непозволительно резко умудрялась обрываться в самый сука случайный момент, бессовестно бросая всю эту сомнительную контору нахуй, что простым смертным аж страшно было существовать.       Вот кто действительно неплохо в жизни устроился и все его вокруг устраивало — так это Замай. Ни о чем не думает дядька, живёт себе в радость, бухает всю сука жизнь и спит где судьбою велено. А сегодня и вовсе снова очнулся на уютном диване в прихожей. Чудеса! Об очередной попойке давала о себе знать лишь не на шутку разболевшаяся под утро голова. Трещала так, словно внутрь черепной коробки поместили сто отбойных молотков как минимум, поэтому Замаю ничего не оставалось делать, кроме как бессильно лежать на диване и притворяться, что он тоже умер.       Однако, страдания продлились не так долго как он предполагал и вскоре в поле его зрения показался Музыченко Юрий собственной персоной. Мексикашка насвистывал что-то себе под нос и с хитрым прищуром зыркал по сторонам. А куда он направлялся — знал лишь богом забытый Галарка, ну и сам Юрочка-ебать-его-в-мексиканскую-сраку-Музыченко.       Замай негромко окликнул парня, тут же поморщившись от накатившей новой волной головной боли. Юра как-то неожиданно быстро и резко оказался у дивана Андрея, от чего тот еще и испуганно дернулся. Юрка лишь хохотнул, слыша отборную нецензурную брань в свой адрес. Ситуация его забавляла.       Между делом, Замай более не был особо красноречив и просто поручил Юре сгонять до шкафчика с аптечкой и по-братски отыскать хоть какое-нибудь лекарство, которое избавит его от мучений. — Не, чел, не поможет… — тут же смерил его тяжёлым взглядом Музыченко и выдержал небольшую паузу, чем вызвал некое недоумевание у Андрея, — Ты слишком много хуйни творил в жизни и тебе светит лишь пиздецовый ад. — Вот давай мозги не еби тут, иди! — раздраженно шикнул Замай, не понимая к чему это вообще было. Ухмыльнувшись, Юрка юркнул в сторону ванной комнаты, более не докучая страдающего горе-алкоголика. Распахнув нужную дверь, Музыченко машинально отшатнулся назад, поправляя сместившуюся на его голове гигантскую мексиканскую шляпу с ебанутыми узорами. Да ебаный ж ты блять! — Ну и трагедию ты тут конечно развел! — театрально вздохнул Юра.       Около душевой кабинки неподвижно лежал Ваня Светло, а рядом с ним располагалась опрокинутая аптечка и куча разбросанных по полу упаковок от всяческих таблеток. Музыченко хмыкнул, очерчивая взглядом территорию. — Не, Андрюх, — нет тут уже твоих таблеток! — крикнул Юрка, — пиздецовый ад таки тебе светит… — добавил он уже тише.

***

— Эльдар блять, а ты вообще гарантируешь, что твоя хуйня работает исправно? — Ресторатор выгнул бровь в вопросительном жесте и почесал свою лысую макушку. — Это — Аннигиляционное устройство-3000, оно не может подвести! — незамедлительно отозвался Джарахов оторвавшись от сборки какой-то непонятной детали.       Вечно этот Эльдар, помешанный на всяких хитровыебонных механизмах, что-то странное изобретает. Только вот не всегда это «что-то» работает исправно. В теории, данное изобретение должно было раз и навсегда решить проблему с голодом в квартире путем генерации аппетитных бутербродов с сыром из чистого ничего. Однако, Ресторатор относился к подобной инициативе Эльдара со скептицизмом. Ну не понимал он, почему нельзя просто попросить Алишера хотя бы раз в неделю снабжать их необходимой провизией. К чему эти сложности? — Название сомнительное, — прокомментировал он. — Саш, — раздраженно повернулся к Тимарцеву Эльдар, тут же ловя вопросительный взгляд. — Что? — Соси сосалку блять, вот что! — капризно воскликнул он, швыряя гаечный ключ куда-то в окно. Послышался звук бьющегося стекла.       Эльдар, честно говоря, не отличался особым добродушием, когда кто-то сомневался в его успехах и Ресторатор сейчас чисто на правах лучшего друга не словил пиздюлину по еблу. А зная Эльдара, прилетело непременно бы с ноги и хорошего размаха.       Джарахов злобно зыркнул глазами в сторону Сашки, взял свое ненаглядное изобретение и поспешно ушел от него в другой угол комнаты, предварительно закрывшись ширмой. Судя по звукам, еще и бубнил что-то неразборчивое, попутно пиная все на свете.       Стекло в окне было разбито и теперь ничего не препятствовало утреннему морозу проникнуть в комнату. Ресторатор поежился от холода, обняв себя руками и устало вздохнул: снова чинить…       Постояв пару минут без какого-либо дела, Сашка понял, что друг общаться с ним более не намерен и решил уже покинуть комнату, как за ширмой раздался какой-то треск и громкое, испуганное: «БЛЯТЬ!!!»       Следом показался Эльдар с охуевшим ебалом, пулей вылетевший в сторону двери. Не успел Рест что-либо понять, как почувствовал, что твердая поверхность в прямом смысле уходит из-под ног, обваливаясь. Все вокруг задребезжало. «Что ты блять наделал?!» — подумал Тимарцев и это было последнее перед тем, как раздался огромный взрыв, беспощадно уничтожающий за считанные доли секунд все и вся, не оставляя ничего живого.