Глава 8
5 сентября 2020 г., 09:16
────༺༻────
Прошло три года с того памятного путешествия по бескрайним океанским волнам. Уже три года Чимин живёт в особняке Кимов, где его приняли, как родного сына. В своих письмах к семье Сокджин рассказывал о Чимине, и о том, что он является его опекуном, но о истории его похищения мужчина решил никому не рассказывать. Глава семейства Ким Сёнбин, отзывающийся только на французскую интерпретацию имени — Себастиан, оказался более чем весёлым и жизнерадостным человеком. Чимин долго не мог понять, как у такого человека мог родиться такой тихий, скромный, временами робкий Сокджин. Господина Себастиана чаще можно было увидеть музицирующим за фортепьяно, или пританцовывающим в гостиной, напевающим себе под нос незамысловатую песенку, и с неизменным стаканом янтарного виски в руках — хоть он и был французом, но предпочитал американский горячительный напиток. Нет, он не был пьяницей, но был любителем… любителем всего: танцев, музыки, женщин, еды… всей жизни. Более жизнерадостного человека Чимин ещё не встречал. Даже известие о том, что его старший сын «выходит замуж» за мужчину он воспринял настолько невозможно естественно, что все домашние были больше в шоке от отца семейства, чем от необычной пары. — Будь я помоложе, я бы отбил его у тебя! — тихо сообщил он сыну на небольших посиделках в гостиной за стаканчиком виски, чем ввёл Сокджина, заметно вцепившегося в руку капитана, в продолжительный ступор, а самого Намджуна заставил поперхнуться золотистым напитком. Тэхён, на тот момент шестнадцатилетний юноша, был точной копией отца — такой же весельчак и проказник, которому было дело до всего. Он был неутомим и неугомонен, и Чимину с ним было очень весело. Мама Сокджина и Тэхёна, госпожа Ким Тания полная противоположность мужа. Тихая, скромная, но содержащая в себе столько достоинства и благородства, столько потаённой силы, что Чимин сразу понял — вот в кого пошел его хён. Да и черты лица Сокджина больше походили на материнские — та же плавность линий, та же мягкость, те же нежные глаза. Госпожа Тания оказалась большой любительницей приёмов, балов, светских раутов, и юношам приходилось сопровождать её довольно часто. Чимин долго не мог привыкнуть к такому открытому образу жизни, но благодаря Тэхёну привык, и в скором времени знал практически весь Париж в лицо. Намджун и Сокджин поженились в тот же месяц, когда они вернулись, перед самым отплытием капитана в новое плавание. Свадьба проходила на палубе корабля в Марселе. Их обвенчал корабельный священник в присутствии многочисленных гостей, родных и близких. Конечно, не все пришли, даже среди членов экипажа были те, кто не приемлет такого — брака между мужчинами — одно дело интрижка в плавании для снятия напряжения, и совсем другое — создание семьи. Со стороны Намджуна присутствовали его старший брат с семьёй и мама — удивительно добрая женщина, которая действительно счастливо плакала, обнявшись с Танией, утешавшей ее. Самой Тании поначалу было тяжело принять брак сына, но видя счастливое лицо Джина, а самое главное, невероятную заботу и глубочайшую любовь Намджуна, поняла — Бог создал эту пару друг для друга. Кто рыдал в три ручья, так это Тэхён и Себастиан. Отец Джина был растроган и искренне счастлив за сына. Он не пожалел для свадьбы никаких денег, хотя она была устроена в столь короткие сроки. Весь пирс был украшен огнями и цветами. Джин в белоснежном фраке, с маленьким букетом красных роз в руках ослеплял своей красотой. Намджун в парадном капитанском камзоле, как олицетворение мужественности, сражал наповал своей статью. Гости были впечатлены. Для них это была самая необычная, но в то же время, удивительно трогательная церемония. На свадьбу пришли большинство друзей семьи — невозможно было игнорировать приглашение Кима Себастиана — крупнейшего банкира Европы, у которого в должниках ходили короли и принцы, не говоря о влиятельных торговцах. Хоть некоторые и осуждали данный союз, но озвучить своё мнения никто не рискнул. Когда влюблённые произносили клятвы верности, оба тихо плакали, но голос у них был твёрдым, обещая верность и любовь друг другу, и пальцы крепко сжимали руку другого. А прозрачные, сияющие в свете фонарей слёзы, так красиво стекали по щекам, что не осталось ни одного равнодушного, ни одного не взволнованного этим трогательным проявлением чувств. На словах — «Скрепите ваш союз поцелуем!..» — стояла такая волшебная тишина, что даже шума прибоя не было слышно. И вот заветное — «Объявляю вас супругами!..» — и шквал аплодисментов и радостных возгласов оглашают всю пристань. Праздник проходил шумно и ярко, только супругам вся эта красивая суета не нужна была — Намджун отправлялся в плавание через два дня, и все, что они хотели — только побыть вдвоем. Джин готов был снова с ним поплыть, даже несмотря на то, что придётся оставить родных, которых не видел четыре года, но муж ему запретил, поскольку его здоровье всё ещё не было восстановлено. Сокджина ещё долго мутило и был он бледен и слаб. И вот ранним предрассветным утром они стоят на пристани, и только трап корабля отделяет их от разлуки на долгие месяцы. — Прости… прости, что оставляю тебя одного, любимый… — Я не один… И Намджун понимает, что его муж говорит не о родителях и брате, не о юношах, что стали им как родными… а о том, о чём они оба молчат, не смеют озвучивать. Только стук их сердец и сияние глаз говорят о надежде, о чуде… о счастье. Последнее касание пальцев, дыхание в губы, взгляд прямо в сердце… и морская бирюза разделяет их всё дальше и дальше. А одинокая фигура безумно любящего капитана стояла на корме до тех пор, пока берег не стал черной точкой, растворившейся в воздухе…────༺༻────
Дни тянулись за днями, время бежало так быстро, что Чимин не успевал удивляться, как сильно меняется его жизнь. Еще в первый год для Кёнсу были наняты домашние учителя, что занимались с ним каждый день. Тэхён поначалу помогал с изучением французского языка, а Чимин — с английским, поскольку юношу направляли в Гордонстаунскую навигационную школу в Англии. Кёнсу за год изучил то, что другие за три года. Он занимался неутомимо, с огромным желанием, и с горящими глазами вопрошал на своих учителей, требуя ещё и ещё. Он уже хорошо говорил на французском, поскольку разговаривал на нём каждый день, и вполне сносно на английском, но Чимин надеялся, что всё станет гораздо лучше, когда Кёнсу начнет обучение на туманном Альбионе. Юноша одновременно радовался успехам брата, и в то же время огорчался — ведь он его покинет скоро. И вот уже второй год, как Кёнсу в Англии в Гордонстауне, и полгода, как плавает в проливе Ла-Манша. За это время Чимин видел его всего один раз. Тогда их полдня не могли расцепить друг от друга, так они соскучились. Для Чимина Кёнсу единственный человек, что связывал его с домом, с родным берегом, с его прошлым… Чимин никогда не пытался забыть то, что было, не отказывался от прошлого. Он принимал каждый день своей жизни, всё что было с ним — и плохое и хорошее… а кольцо всегда было на пальце. Он ощущал его как часть себя — не как память о мужчине, не как подарок любви, а как символ своей судьбы, в которую он свято верил и был благодарен. А Кёнсу теперь его брат, родной и близкий человек, разделивший с ним и радость и печаль. У них не было секретов друг от друга, и они всегда делились своими чувствами, но сейчас были далеки друг от друга. Чего не ожидал Чимин, так это то, что Тэхён станет для него таким другом, с которым и в огонь и в воду. Если к Кёнсу он чувствовал тихую братскую любовь и уважение как к старшему, то с Тэхёном юноше было бесконечно комфортно и весело. Тэхён был сущим ребёнком, избалованный своим отцом — он был довольно поздним, между ним и Сокджином восемь лет разницы в возрасте. Весь мир был для него открыт. Не было такого места, где Ким Тэхёна не приняли бы с распростёртыми объятиями. До знакомства с Чимином, Тэхён объездил почти всю Европу, знакомился с культурой и историей разных стран. Его многое интересовало — искусство, музыка, танцы. Но его большой слабостью была одежда и мода. Надо было видеть глаза Тэхёна, когда Чимин разворачивал одежду и ткани, обустраиваясь в своей комнате. Юноша дрожащими пальцами зарывался в яркие шелка, нежные кружева, прикладывал к лицу атласные туники и сатиновые платки, откровенно кутался в ткани и отрезы. А Чимин смеялся с него, но потом грустно вздыхал: — Наверное их придется спрятать подальше или выбросить. В Европе такое не носят. Куда пойдешь в ханбоке?.. На что получил изумлённый ответ юноши: — А модистки на что? Чимини, мы их так перешьём и переделаем! Да во всём Париже не будет моднее и наряднее тебя! Я лично буду следить за твоим гардеробом. Тэхён сдержал обещание. Вся одежда Чимина постепенно подвергалась обработке и переделке в течение этих трех лет. Кроме жемчужного кимоно — Сокджин сказал, что ему место в музее, а не в шкафу. Кроме этого Сокджин покупал юноше столько новой одежды, что казалось, ему за всю жизнь не сносить. От тоски Сокджин не знал куда себя девать, поэтому занимался всем подряд — делами в банке, обучением Кёнсу, заботой о Чимине. Он не плакал, ходил с улыбкой, любовался розовым камнем на пальце, был приветлив и выглядел счастливым. Только через полгода отсутствия мужа, в один из дней, он закрылся в комнате и выл в голос от тоски, рыдая, до тех пор, пока не провалился в беспамятство от бессилия. Но больше он себе ничего такого не позволял. И только спустя ещё один месяц Намджун вернулся во Францию. Чимин долго вспоминал, как встретились эти двое после долгой разлуки. Они не бежали навстречу друг к другу, не кидались в объятия ломая ребра… медленно, шаг за шагом приближались, взглядом лаская каждый дюйм лица, оглядывая всю фигуру, взволнованно замечая все изменения в любимом человеке. И долго стояли друг перед другом, глазами рассказывая, как скучали, как мир был пуст без любимого, как тоска снедала сердце, делая лицо бледным, рисуя тени под глазами, и как каждую ночь слёзы щедро окропляли подушку влагой. И только руки, что вцепились меж собой, все ещё не смея обвить тело любимого, обещали, что больше румянец не покинет их лица, глаза вновь засияют ярче звёзд, а ночи будут заняты совсем другими делами… Год супруги жили в Монпелье, купив там большой дом на берегу теплого моря, купаясь в любви друг друга, но потом всё же уплыли на Корейский полуостров, в Пусан. Сокджин возглавлял филиал банковского дома, Намджун так же совершал морские торговые путешествия. Чимин знал точно — если на земле есть истинная любовь, то он её видел собственными глазами — любовь его двух хёнов! И любые другие чувства казались полу: полулюбовью, полустрастью, получувствами. Чимин очень хотел продолжить свое образование. Он хотел получить диплом и дальше изучать языки. Едва услышав о желании юноши, Тэхён тоже загорелся идеей поступить в университет, хотя до этого особого рвения к учебе не проявлял. И юноши были определены в Парижский университет. Оба, чтобы быть как можно чаще друг с другом, выбрали один факультет — культурологии и истории искусства. Сокджин вновь попытался настоять на выборе юриспруденции или финансов, но юноши были непреклонны, а Себастиан их поддержал: — Один блестящий банкир у нас уже есть. Пусть мальчики побалуются. Они ещё слишком юны, чтобы корпеть над векселями и документами. Таким образом, юноши оказались практически в самой гуще культурной жизни столицы. Они посещали выставки, оперу, театр, музеи, и всё время были вместе. Все знали — где Ким Тэхён, там и Паке Чимин, и так же наоборот. И если Кима знали все вокруг, то увидев Чимина рядом с ним, интерес увеличивался вдвое. В Париже можно было увидеть довольно много светловолосых юношей, поэтому золотистыми волосами здесь никого не удивишь. Но Чимин привлекал вовсе не этим. Он разительно выделялся среди остальных своей экзотичной красотой: раскосый разрез янтарных глаз с зелеными вкраплениями радужки, высокие скулы, пухлые губы нежно-персикового цвета, маленький, прямой носик, острая линия подбородка, идеальный овал лица и точёный профиль. Только теперь волосы не рассыпались по плечам водопадом — ещё в первый месяц пребывания в особняке Кимов, Тэхён пригласил лучшего цирюльника в Париже и под гневные окрики Кёнсу и несмелую улыбку Чимина, отрезали ему волосы, соорудив на голове элегантную модную прическу. Даже сам цирюльник не сразу решился поднять ножницы на этот золотой шёлк, но всё же художник внутри него победил, и он, вдохновленный красотой юноши, приложил весь свой талант к созданию парикмахерского искусства. Именно с легкой руки знаменитого цирюльника так кардинально изменились внешность и стиль юноши. Кёнсу был поражен новым образом брата — это был совсем другой человек — мягкие, шелковистые стриженые прядки падали на лоб и скулы, спереди волосы были гораздо длиннее, а на затылке совсем короткие. Новая прическа открыла шею юноши — тонкую, изящную, а на лице так стали выделятся губы — манящие, сладкие, нежные. Кёнсу понравилось, да так, что элегантный образ брата ещё долго стоял перед глазами, мешая сосредоточиться над чем-то. Он смирился, но еще долго не разговаривал с Тэхёном. Между Кёнсу и Тэхёном не случилось особого взаимопонимания. Оба относились друг к другу вежливо, но холодно, а через некоторое время общение между ними стало с легким неприязненным оттенком. Потом пришло понимание причины неприязни — они ревновали друг к другу Чимина. Между ними началась негласная борьба за его внимание, но оба щадили чувства юноши и делали это ненавязчиво, лишь за спиной Чимина обменивались убивающими взглядами. Кёнсу ревновал. Его лишали общения с Чимином, Тэхён делал для этого всё, практически не оставляя свободного времени юноше. Каждый их день был расписан приёмами и весельями. Тэхён и сам не мог объяснить своего нездорового интереса к юноше, но не желал его делить ни с кем. Кёнсу упивался занятиями с Чимином, слишком часто ловя себя на мысли, что смотрел на пухлые губы, тянущие слова на английском, совсем не так, как следует смотреть на брата. Но он быстро гнал эти мысли, повторяя себе, что Чимин его младший брат, да только кровь застилала глаза, и кулаки сжимались, когда он видел Тэхёна рядом с «братом». Почему-то Кёнсу в душе чувствовал, что Тэхён не тот человек, который нужен Чимину, что он опасен для него. Поэтому всеми силами пытался оградить его от Кима. Но в итоге победил Тэхён, поскольку именно он настоял на том, чтобы Кёнсу отправили в Англию. — Держись от этого сумасшедшего подальше. — говорил Кёнсу юноше, стоя в порту Гавра перед отплытием, а сам замечает за спиной Чимина широкую победную улыбку Тэхёна. — Будь ближе к хёну. Я так буду по тебе тосковать, маленький мой! Ты ещё такой ребенок, такой беззащитный. Если бы с тобой не было хёна, я ни за что бы не уехал! Но я вернусь… я буду работать… заберу тебя от этого… — кивая в сторону Тэхёна. — Мы будем жить, где ты захочешь, можем даже вернуться на родину. Я буду защищать и оберегать тебя… ты единственное, что осталось у меня! Чимини… родной мой… я очень тебя люблю! Чимин цеплялся за него до последнего, плакал и рыдал до тех пор, пока юношу не позвали на корабль. Уже отплывая, Кёнсу наблюдал с борта корабля, как Тэхён, утешая, нежно прижимал к себе Чимина, укладывая его золотистую макушку к плечу, а глазами насквозь прожигал стоящего на корабле юношу, и мысленно кричал вслед — «Не получишь!..» Именно тогда сердце Кёнсу сжалось в непонятном чувстве, и он поклялся, что руками переплывет Ла-Манш, если хоть что-то случится с его… братом? Или…?────༺༻────
Жизнь Мин Юнги, герцога Эссекского бурлила, кипела, выжимала из молодого человека все силы. Практически всё поменялось в его жизни. Но самое страшное — он потерял отца. Через год после отъезда Хосока из Англии, сердце Мин Юнджина остановилось прямо в кабинете торгового представительства герцога в Саутгемптоне. Юнги сам привез бездыханное тело отца в поместье Эссекса в гробовой повозке. Он весь извёлся, грыз себя изнутри, места себе не находил от того, что в последние минуты жизни не был рядом с отцом, не слышал его последних слов, не смог обнять. Юнги не мог простить себе этого. Как проходила подготовка и сама церемония похорон, он плохо помнил, был в полнейшей прострации, словно это кошмарный сон, от которого хотелось проснутся. Он даже не мог утешить мать, ибо, как только они смотрели друг на друга становилось ещё больнее от того, что всё происходящее реально, и родного человека больше нет рядом. Вокруг было столько людей, сочувствующих и соболезнующих — всё высшее общество Великобритании, многочисленные друзья — всё слилось в тёмную массу перед глазами. Опомнился герцог только тогда, когда к его плечу прикоснулся Хосок. На каких крыльях прилетел его друг, Юнги так и не смог понять, но фактом было то, что Хосок был рядом, и жал его плечо одной рукой, а в другой сжимал маленькую ручку пятилетнего Минхо. Слова своего друга в тот момент Юнги не забудет никогда: — Юнги!.. Это твой сын!.. Он сидит один с нянькой… совсем один… понимаешь Юнги!.. Он ничего не понимает… что случилось, что происходит… Тебя нет с ним рядом!.. Я понимаю, ты потерян, растерян, ты сам до конца не можешь принять, что произошло. Но… друг… самое время обнять сына, и сказать ему, что он не один!.. Юнги потухшим взглядом смотрит на сына, видит маленького ребенка, по пухлым щёчкам которого тихо текут слёзы, и робкое — «Папа…» такой болью отдаётся в сердце, что он больше никогда не сможет сказать это слово, смотря в лицо отцу. Но его маленький сын может, а он сам лишает его этого. Юнги притянул сына к себе, обнимая и тихо разговаривая с ним о дедушке, провёл с ним весь вечер, как и все последующие дни. Хосок был в поместье еще некоторое время. Как потом узнал Юнги, его друг был в тот момент в Египте во главе посольства, и едва услышав о смерти герцога, сорвался, оставив всё на заместителей, и в рекордные два дня пересек Средиземное море и пролив. Он сожалел, что не мог оставаться с другом и его семьей надолго, но обещал вернуться обязательно. Действительно, через полгода Чон Хосок приехал в герцогство Эссекское, и не один — он привез с собой своего брата Чонгука. Юнги долго и внимательно смотрел на пятнадцатилетнего юношу, видя в нём пока совсем юного мужчину, но уже сейчас чувствовал исходящую от него силу и… опасность. Он сам пока не мог определить характер своего впечатления о нем, но радушно принял его, как брата своего лучшего друга. Сам Чонгук был немного молчаливым, и взгляд его был больше исподлобья, чем открытым. Юнги часто вспоминал историю юноши о похищенной возлюбленной и её последующем исчезновении, понимая, что именно это, скорее всего, и наложило отпечаток на характер Чонгука. После смерти отца все дела перешли к Юнги, и поначалу молодому мужчине действительно было трудно. Трудно от того, что всё, что его окружало, было связано с его умершим отцом — его кабинет, его вещи, документы… всё напоминало о потерянном человеке. Но в остальном он был истинным сыном своего отца — в делах он был твёрд и жесток, принципиален и непоколебим. За последующие два года герцог укрепил позиции своей фамилии в мировой торговле и крепкой рукой держал власть в компании. В семье же был совсем другим человеком. После смерти отца Юнги сильно привязался к дому, к семье. И сыновья потянулись к нему со всей силой своей детской любви. Минхо был очень привязан к дедушке, и покойный герцог проводил со старшим внуком всё своё свободное время. Малыш столько всего рассказывал своему отцу о дедушке — как они играли, как сражались на деревянных шпагах, как иногда читали интересные истории на ночь — и Юнги понял, что пропустил всё это в жизни своих детей. Пропустил их первый шаг, первое слово, не слышал их смеха — и сожалел об этом. Джинхо было всего лишь два года, он ещё плохо разговаривал, но бегал и прыгал как бельчонок, и сам был похож на него с немного оттопыренными ушками и выступающими передними зубами. Герцогиня Мин находила утешение только во внуках, в постоянной заботе о них, и помнила о желании покойного мужа: — Сынок, я хочу отвезти детей в Корею, на нашу историческую родину. Я сама не была там никогда. Твой покойный отец этого очень хотел. Мы должны исполнить его волю. — сообщила госпожа Соён в один из вечеров. — И я хотела бы найти для внуков учителя, который обучал бы их родному языку. Как ты на это смотришь? — Обязательно, матушка! Мы поедем, все вместе. Через год после окончания траура. И найдём учителя, когда Джинхо немного подрастет. Действительно и сам Юнги задумывался над этим, он помнил, как отец говорил об этом, и дал себе слово непременно поехать. Но осуществить задуманное ему удалось лишь через два года, ибо дела в торговом доме требовали много времени. Дни потянулись за днями, жизнь текла быстро. И хотя казалось, что всё оставалось по-прежнему, но всё незаметно менялось. Изменился и сам Юнги — не осталось и следа от замкнутого и отстранённого молодого мужчины. Закончились его внутренние метания и неуверенность. Теперь это был удивительно цельный, решительный и довольно открытый человек, находящийся в полной гармонии со своим внутренним миром, со своим «я». Отношения с Чарли продолжались, он был его постоянным любовником. Он действительно забрал его от Бейла, сняв для него дом в Лондоне. Юнги хорошо помнит, как Джошуа чесал ладони в нетерпении от денежной выгоды, хотя очень правдоподобно причитал, что отдаёт свою кровинушку, просил, чтобы не обижал его, но солидные деньги взял. Герцог выкупил юношу полностью, и если бы они расстались, Чарли не нужно было возвращаться в «Желтую бабочку». Но они до сих пор вместе, и юноша в страшном сне не мог представить себе, что придётся расстаться с Юнги. То, что юноша был влюблён в него, он и не скрывал — дарил Юнги много нежности и страстно отдавался ему. Часто на его картинах появлялось лицо Юнги — строгое, с холодным прожигающим взглядом. Его альбомы были полны зарисовками углём и чёрной пастелью, изображающие руки герцога, его губы, улыбку. И когда становилось тоскливо без любимого мужчины, он их пересматривал, оглаживая пальцами линии на бумаге. Сам Юнги был часто груб с ним, брал его жестко и властно. Но порой ему становилось жалко нежного юношу, и позволял ему, после страстного секса, обнимать и целовать себя. А Чарли был всем доволен, по крайней мере так казалось Юнги. Джошуа предлагал герцогу новых хорошеньких юношей, и Юнги порой не отказывал себе попробовать что-то новое, но неизменно возвращался к Чарли — к нежному, послушному и понимающему его предпочтения, как никто другой. А сам Чарли ревновал, и именно это служило ему стимулом, чтобы совершенствоваться — быть лучшим во всём… Юноша мечтал быть с Юнги, быть достойным его — появляться в обществе, посещать театр и клубы, и очень хотел увидеть его дом, его детей. Но герцог запретил ему даже зарекаться об этом. Единственное, что он позволял своему любовнику — это редкие посещения клуба «Сток Сити». Но юноша не имел право публично проявлять чувства, за это герцог наказывал его игнорированием на долгое время. Конечно же в обществе поговаривали о связях герцога с юношами, невозможно было скрыть это ото всех. Было и осуждение и сплетни, но что было неожиданным, так это то, что связь Юнги с мужчинами вызовет пикантный интерес у многих, особенно у женщин. Юнги даже слышал о том, что дамы заключали пари, кому первой из них удастся вернуть герцога на «путь истинный». Но через два года все поняли — никто, Юнги окончательно перестал интересоваться женщинами. Уже две недели братья Чоны гостили в поместье Минов. Юнги всё ещё соблюдал траур, но другу был рад неизменно. А теперь и его брату. Чонгуку очень нравилась Англия, нравился европейский образ жизни. Он быстро освоился в чужой стране, был общителен, и несмотря на юный возраст, привлекал к своей персоне много внимания. Скоро ему уже шестнадцать, а выглядел он на все девятнадцать. Он был выше Юнги ростом, немного шире в плечах, его черные кудри были подстрижены на европейский манер, глубокие тёмные глаза затягивали в пропасть. Чонгук сильно изменился за это время, и не только физически — он повзрослел. Он жил полной жизнью, ни в чём себе не отказывал, благо титул принца крови и состояние отца позволяли практически всё. Но его жизнь была как будто на грани — он жил как будто кому-то что-то доказывая, что у него всё хорошо, что он может жить один… без него… Принц сильно переживал потерю Чимина, да так, что порой глаза леденели, смотря на клинок ножа, и пальцы дрожа тянулись к рукояти. Да только стыд перед братом, что он оказался таким малодушным мужчиной, останавливал его. Его любовь была сумасшедшей, яростной, нетерпеливой, и он был слишком юн, чтобы совладать с такими сильными эмоциями. В этом и была его ошибка. Только один раз, в отчаянии, он упал в объятия Хосока, и всё ему рассказал: как любил и любит до сих пор, как от бессилия и ревности заставил любимого пройти через публичное унижение, как жестоко ставил перед ним ультиматум, не оставляя ему выбора, как в итоге потерял его глупо… как сожалеет обо всём. Хосок долго молчал, его до глубины души тронули чувства младшего. Из всех слов утешения от брата, Чонгук запомнил только то, что если он его судьба, то они встретятся снова… и вот тогда… он не упустит! И вся его жизнь превратилась в ожидание этой встречи. Он много путешествовал, многое изучал, многое пробовал… он должен был быть готовым к новой встрече, и в нужное время удивить его, покорить и завлечь. Хосок был счастлив за друга — Юнги смог преодолеть сомнения, нерешительность и свои страхи. Да, он потерял родного отца, но через эту боль потери пришёл к чему-то бо́льшему. И теперь, смотря на герцога, легко фехтующего на деревянных шпагах с Минхо, и слыша звонкий смех младшего сына рядом с ними, принц был спокоен. Но всё-таки один вопрос Хосока волновал, и о нём он повёл разговор с другом одним из вечеров. В тот вечер Юнги, как заправская гувернантка, уложил спать Джинхо, что никак не хотел угомониться. Только после того, как герцог стал тихо рассказывать своим глубоким, хриплым голосом сказочную историю о волшебном мальчике и его фее, малыш уснул, раскинув ручки и ножки. Нянечка стояла в углу, не смея дышать от столь трогательной картины — доселе хмурый и отстранённый мужчина сидел рядом с малышом, натягивая на него одеяло и проводя рукой по его тёмным волосикам. Юнги смотрел на сына, чьи черты всё больше и больше походили на бабушкины — тот же носик, такой же разрез глаз, даже форма ушей такая же, и все же не утерпел, наклонился и поцеловал в лоб, проявив слабость при прислуге. Юнги вновь, как и много лет назад, шёл через картинную залу один, держа масляную лампу в руках, и взгляд его пал на семейные портреты. Он остановился перед портретом покойной жены Элеонор Лесси — молодая девушка в нежно-голубом платье смотрела на него с мягкой улыбкой. Чёрные длинные волосы падали на её плечи, белые кружева на вороте оттеняли смуглость кожи, пышные бутоны роз лежали в перекрещенных на коленях руках. Это её посмертный портрет, отрисованный со свадебного. Как же рано она умерла!.. Она даже не успела подержать Джинхо на руках. Ей даже двадцати лет не исполнилось, и Юнги стало бесконечно жаль, что всё так обернулось. Но больше всего он был благодарен ей за детей, которые стали смыслом его жизни. Рядом портрет отца — величественный образ мужчины в тёмном камзоле, расшитый золотом, с орденами и лентами через плечо. Строгий взгляд тёмных глаз, бледность лица, такая же, как и у самого Юнги. Боль от потери ещё остро чувствуется, но память о нём светлая. Юнги с улыбкой посмотрел на обоих, и прошёл дальше в кабинет, где его ожидал Хосок. Они неспешно пили соджу (Хосок вновь привез с собой знаменитый напиток), сидя у камина. Хосок рассказывал о новостях, которые слышал во время путешествия, Юнги о своих делах и детях. Они беседовали не спеша, не чувствуя усталости, наслаждаясь обществом друг друга, ведь виделись они теперь редко. — Дружище, я… кое-что расскажу… меня это очень заинтересовало и, скажу честно, тронуло. — принц немного напрягся, но потом выдохнул, отпив глоток. — Ты ведь знаешь банкирский дом Кимов в Париже? — Да, конечно. Отец сотрудничал с ними, и я подумываю также продолжить работать с ними. Господин Ким Себастиан надёжный человек и ответственный финансист. — А если я скажу, что его старший сын вышел замуж… за мужчину?! — Хосок выжидательно посмотрел на друга. — Что?! Кто тебе такое сказал? Разве такое возможно? Как… на это согласились? Ты хочешь сказать, что главный банкир Европы согласился на брак своего сына с мужчиной?! — герцог был явно удивлён и ждал ответов. — Не просто согласился, а устроил ему шикарную свадьбу на берегу моря. А рассказал мне представитель нашего посольства во Франции, который лично присутствовал на церемонии в Марселе. Сказал, что сказочнее свадьбы не видел, что чуть не прослезился, смотря на женихов. — Но как восприняло общество… разве так можно… вот так, в открытую?! А церковь?! Как их вообще обвенчали?!.. — Юнги практически паниковал. Хосок впервые видел его таким нетерпеливым. — Думаю, тут всё решили деньги и положение Кима. Он баснословно богат, Юнги. Богаче, чем ты и я вместе взятые, — рассмеялся принц, — а насчёт церкви… слышал я и это. Господин Себастиан получил письмо от епископа с угрозой отлучения от католической церкви, на которое он ответил, что в мире есть ещё как минимум три религиозные конфессии, которые благословят брак его сына и примут пожертвование в сумме двух миллионов франков. — Хосок откровенно смеялся. — Каков хитрец, да? Юнги был ошарашен и взволнован. Чтобы вот так, в открытую, объявлять всем… это какая же любовь должна быть?! И ничем другим, кроме как этим чувством и не объяснишь такой поступок! Здесь нет никакой выгоды, и не может быть никакой договорённости. Только подмоченная репутация и потеря чести… и достоинства! Каким бы ты богатым ни был, всем купюрами рты не заткнуть, и мало кто согласится сотрудничать с человеком, в открытую показывающего свою нетрадиционность. Постоянные сплетни и презрение со всех сторон… Так думал Юнги, но всё же спросил: — А кто… эм-м… муж? — нервно усмехнувшись. — Некий Ким Намджун. Капитан второго ранга. Работал у них на торговом корабле. Небогат, незнатный, но имеет большое уважение среди своих. Его покровитель адмирал Джон Лесли Леннокс. — Сам адмирал Леннокс?! Это о многом говорит, поверь мне, друг. — говорил задумчиво герцог. — Адмирал такой человек, что не будет покровительствовать кому попало. Но… неужели такие чувства сильные?! Я не могу поверить до сих пор… — О-оо! Еще какие чувства, друг! О их любви уже легенды слагают! То, что между ними происходило на корабле, с придыханием рассказывают в порту моряки. Я был в Александрии, когда узнал об этой истории, и слышал что-то очень интересное. Знаешь, они были в Египте перед возвращением, и чтобы не расставаться с любимым, сын господина Себастиана переоделся девушкой. — Хосок смеется вовсю, похлопывая по коленке. — А оттуда господин Ким Сокджин вернулся со знаменитым камнем «Ярдум хальб» на пальце. Ох, дружище, как же романтично, правда?.. — Хосок мечтательно закатывает глаза, сцепляя пальцы на руках в виде сердца, и смеется снова. — Любовь… она, знаешь, порой такая сильная бывает! Помнишь, я как-то в письме рассказывал об одной истории с похищением девушки? — Француженки?.. — не совсем понимая к чему это, спрашивает Юнги. — Да. Только это была не девушка… а юноша! Настолько прекрасный юноша, что вводил в смятение сердца мужчин. А один из них, как ты знаешь, очень влиятельный князь, похитил, заточил в замке, осыпал золотом, наряжал как куклу… и всё ради того, чтобы «золотой мальчик» — так называли юношу — хоть раз посмотрел на него с любовью! — Постой-постой… Но в эту девушку, то есть юношу, был влюблён твой брат?! — голос герцога стал тихим и глубоким, а взгляд умолял сказать ему, что он ошибается, но… Долгая пауза не оставила надежды. — Да… он и сейчас его любит, сильно. Ищёт его. Жаждет встречи с ним. И я не знаю, чем ему помочь. — Хосок? Зачем ты это всё мне рассказываешь? К чему это? — Друг! Я видел одну безумную любовь, и слышал о двух. В одном случае, она привела одного к ссылке из страны и лишению имущества, титула, положения; в другом — к счастливой свадьбе. А история моего брата до сих пор мне не даёт спокойно спать. Я видел в его глазах, что он был много раз готов на отчаянный шаг. Но его, наверное, останавливало то, что его посчитают малодушным. Юнги, между тобой и Чарли какие отношения? — робко в конце спросил принц. — Не волнуйся, друг. Нам удобно и хорошо друг с другом… в постели, я имею в виду. Между нами нет таких тёплых чувств, и тем более безумной любви, о которой ты мне рассказал — уверенно отвечал Юнги. — Мне показалось, что юноша был влюблён в тебя. Если его чувства станут более пылкими... — Этого не случится! — резко перебил его Юнги. — Я не позволю. Не волнуйся об этом, Хосоки, — более мягко закончил он. Они замолкли на некоторое время, каждый задумавшись о своём. Но принц спросил всё-таки с улыбкой: — А если ты сам влюбишься, Юнги? Если чувства скрутят так, что дышать не сможешь? — Некоторое время назад я решил, что любовь мне не нужна. Я очень хорошо жил без нее. У меня есть ты — мой друг, с тобой я могу открыть душу, поговорить о чём угодно. Ты сильно повлиял на меня. Благодаря тебе я сейчас такой, какой я есть. У меня есть Чарли, чтобы моё тело было расслабленным и мои желания в постели осуществлялись. У меня есть мои дети, в них я нашёл смысл жизни. Меня всё устраивает. А если вдруг появится хоть проблеск какого-либо сильного чувства влюблённости, я постараюсь погасить его в самом начале. Мне не нужна любовь, Хосок. — Да ты её даже не испытывал никогда! — Постараюсь и впредь не допускать к себе… Хосок смеётся: — Не зарекайся, дружище! Я посмотрю на тебя, когда появится тот, кто заберет твоё сердце! — Ты первым об этом узнаешь! — тихо улыбался Юнги. — Поедем в столицу, Юнги. Я давно не посещал «Бабочку». Пройдоха Джошуа наверное припас для нас с тобой хорошеньких цыпочек! — озорно улыбался принц. — Думаю, да, поедем!.. Чарли вернётся лишь через несколько дней. Их в Академии увезли к проливу, будут делать морские пейзажи… его ревность порой раздражает… поедем, дружище! Они ещё долго разговаривали о разном, не раз возвращаясь к истории Кимов. Юнги был сильно впечатлён, и прежде всего смелостью капитана. Захотелось увидеть его, познакомиться с мужественным человеком, посмотреть в его глаза и ощутить эту ауру безумной всепоглощающей любви. Пусть Юнги и говорил, что не хочет любви, но верил в неё. Его восхищали смелые поступки во имя чего-то возвышенного и настоящего. Герцог думал об этом все последующие дни. Сам ещё не осознавая, что же его побудило, Юнги написал письмо в компанию Кимов, лично капитану, с приглашением на работу в его торговое представительство в Саутгемптоне или Брайтоне, хотя не рассчитывал на согласие. Но каково было его удивление, когда через четыре месяца получил ответ лично от капитана Ким Намджуна с согласием о переходе в торговую компанию Минов в Брайтоне. Капитан также сообщил, что готов приступить к должности через год после окончания контракта с банкирским домом Кимов. И Юнги почему-то был рад этой новости и очень воодушевлён предстоящим знакомством. О, если бы знал молодой герцог, что своим поступком приблизил неотвратимое, что запустил новый виток судьбы, что сам идёт навстречу к тому, от чего отказывается… Чарли Дейзил вернулся в Лондон через три дня после приезда герцога. Он сильно устал и немного продрог — погода у моря была не самой лучшей. Но он был доволен своими набросками к пейзажу, и картина ждала своего воплощения. Но юноша чувствовал, что дрожит вовсе не из-за промозглой погоды. Там, у моря, он видел то, вернее того, чей образ не может выбросить из головы до сих пор. Рука потянулась к альбому с зарисовками, открывая последнюю страницу. Молодой офицер — статный, сильный, с широкими плечами. Волосы, невероятно длинные и собранные в узел на затылке, чёрным каскадом струились по плечам. Лицо, что своей формой заметно похоже на лицо герцога — узкий разрез глаз, широкие скулы, тонкий нос — но черты совсем другие: плавные, мягкие, красивые… Чарли сам испугался своих мыслей, как будто изменяет Юнги с другим и захлопывает альбом. Но разве оттого, что не видишь лица просто забываешь? Уже несколько дней он думает об этом мужчине. Он видел его один раз, совсем недолго — офицер стоял на пирсе, смотря задумчиво на волны пролива, всматриваясь в даль, как будто хотел увидеть противоположный берег. Затем прошел по трапу на корабль, и больше он его не видел. А пальцы Чарли сами прорисовывали черты лица незнакомца: его статную фигуру, длинные волосы, невероятные глаза… И если бы судьба дала им возможность столкнуться, поговорить — кто знает, чем бы закончилась эта поездка. И впервые за всё время знакомства с Юнги, юноша, на мгновение, во время любовной схватки представлял перед собой совсем другие черты, совсем другое лицо…────༺༻────
Чимин блистал в Париже. Он был восхитительно прекрасен своей юной естественной красотой. Не было более изысканного и утончённого юноши, столь гармоничного в своей физиологии. Ему уже девятнадцать и он безумно популярен среди девушек. Столько поклонниц не было ни у кого. Чимина заваливали любовными записками в надушенных конвертах, нежными бутоньерками и цветами. На балах он самый желанный кавалер для танцев, за ним буквально ходили по пятам. Сколько девушек жаждали приглашения в особняк Кимов, чтобы одним глазком полюбоваться на ангела. Но, увы, ни одна из юных прелестниц не тронула сердце юноши. Чимин давно признался себе, что нет у него желания обладать девушкой. Но и к мужчинам особой тяги не заметил. Его сердце всё так же молчало. Юноша много думал о том, почему он не влюбляется? Вот его друг, Тэхён, сколько раз влюблялся, и каждый раз — навсегда. Чимин помнит, как господин Себастиан отвёл юношей первый раз в публичный дом, когда им исполнилось восемнадцать лет. Тогда Чимин испуганно сидел в углу с Кимом старшим, и никакие соблазны не смогли его оттуда вытащить. А вот Тэхён отрывался по полной; тогда его, еле живого, дотащили до дома. С тех пор Тэхён неутомим с девушками, которых у него было ничуть не меньше, чем у друга. Но у него была какая-то непонятная слабость к Чимину. Тэхён всё время должен был быть с ним рядом, всё время видеть его, часто прикасаться к нему — держать за руку, обнимать со спины. Несколько раз Чимин просыпался среди ночи, чувствуя сонные объятия друга, хотя к утру тот исчезал, и юноше казалось, что это ему приснилось. Чимин чувствовал ревность друга. Хоть сам он кутил и гулял направо и налево, но к юноше никого не подпускал, и зорко следил за каждым его шагом. Среди поклонников юноши Тэхён получил прозвище «цепной пёс Паке Чимина», сравнивая его с цербером. Стоило хоть кому-то стать чуть ближе Чимину, получить улыбку златовласого юноши, или, не дай бог, комплимент от него, того человека ждала неминуемая жестокая кара от Ким Тэхёна. Перед несчастным сразу же закрывались двери всех приличных домов Парижа, а затем в ход шли угрозы или шантаж, и больше к Чимину никто не смел подходить. И так было с каждым, до тех пор, пока не появился человек, который стал не по зубам Тэхёну — Алваро Толледо — сын испанского посла в Париже.*
Тэхён помнит тот злосчастный день, который он проклинает до сих пор, когда Толледо увидел Чимина. А ведь Тэхён сам нарядил юношу, как ангела, украсил его редкими драгоценностями, уложил его золотистые прядки, взял его маленькую ладошку в свою руку и повел в здание «Гранд-Опера» на концерт Венского симфонического оркестра. Тот день он не забудет никогда — всё было просто идеально: самый красивый юноша Парижа сидел рядом с ним в шикарном именном ложе Кимов, все смотрели на них с восхищением, шептались шумно и восторженно. Тэхён упивался своим положением — Чимин, как самая дивная драгоценность, которая есть только у Ким Тэхёна — и пусть все завидуют! Музыка была столь прекрасна, столь нежна и волнительна, что златовласый юноша прослезился, и Тэхён нежно сжал его ладошку, успокаивая. Он переживал эстетическую эйфорию, пока не почувствовал пронизывающий огненный взгляд мужчины. Алваро смотрел на Чимина. Юноша и сам почувствовал этот взгляд, и остановился на лице мужчины на несколько мгновений. Но и этих коротких мгновений хватило, чтобы понять — мужчина явно заинтересован, более того — восхищён и сражён. Весь оставшийся вечер Тэхён был напряжён и косил глаза на испанца. Толледо сидел в ложе в самом углу. Рядом с ним сидел юноша, тоже испанец по внешности, и нервно посматривал на ложу Кимов. А Чимин был спокоен и наслаждался волшебным вечером. Никакие взгляды, вздохи и перешёптывания его не волновали. Он видел много таких «огненных» взглядов — глубоких чёрных, нежных карих, страстных зёленых — и ему нет дела до других. Вечер действительно был просто волшебным. Едва оркестр заиграл нежные переливы мелодии, сердце Чимина зашлось в бешеном ритме — так сильно взволновала его музыка. И вся его жизнь как будто пронеслась перед глазами: его родной дом у моря, песчаный берег, чайки над морем, мощёные дорожки по улице, где он бегал мальчуганом… Музыка так же плавно переливалась, как тихие волны прибоя… и вот уже его дом, родители, что обнимают златовласого мальчугана, сильные руки отца, тёплый зелёный взгляд, мягкий французский говор… мама! — острием врывается в сердце юноши это слово — мамочка моя! И слеза несдержанно катится по щеке юноши, а его ладонь крепко сжимают. Глаза матери, нежность и любовь, что идёт из них. Руки её, как колыбель, что укачивали перед сном. Её запах, её голос, её тихий смех… Мелодия набирает высоту, гремит, разрывая сердце… и снова воспоминания нахлынули, словно сильные волны перед бурей — могила мамы — холмик земли и мраморная плита; могила отца — целое море; и нет больше родных людей рядом. И казалось, печаль поглотит юношу, но память не позволила, и подбрасывает новые лица: Сокджин с мягкой улыбкой смотрит на него, обнимает успокаивающе; Намджун с лучистым взглядом и ямочками на щеках, кивает ему, смотрит ласково. И почему-то встаёт лицо Дино перед глазами, что тоже смотрит — отчаянно влюблённо, страстно, и, кажется, чувствуется аромат лотосов… Мелодия завершилась. Последние переливы волнующей скрипки и Чимин заметно вздохнул, только сейчас заметив, как напряжён его друг: — Тебе плохо, Тэхёни? Что с тобой? Тэхён вздрагивает, смотрит на юношу, как будто опомнился: — Всё хорошо… Всё в порядке… — Может поедем домой?.. Ты плохо выглядишь. Поедем Тэхёни!.. — Да!.. Идём… надеюсь нас простит Иоганн Штраус за то, что мы сбегаем, — пытался отшутиться Ким. Не успел Чимин сделать и десяти шагов, как буквально врезается в широкую грудь мужчины, обтянутую чёрным бархатом. С тихим ойканьем юноша поднимает голову и растерянно хлопает пушистыми ресницами, от неожиданности слегка раскрыв губы. Он немного отскакивает от мужчины, и его тут же утягивает за свою спину Тэхён. — Ло сьенто… Прошу прощения, господа — глубоким, волнующим голосом с сильным акцентом проговорил мужчина. Тут же рядом с ним оказался второй юноша, взволнованно оглядывая стоящих. — Алваро, эсто но эс апропиадо, но эстас репресентадо — протараторил юноша. — Вот именно, господа. Вы ведёте себя вызывающе, — высокомерно отзывается Тэхён, прекрасно зная испанский. — Тогда, позвольте представиться — Алваро Толледо, граф Эль-Бьерсо, — мягко улыбаясь, говорит мужчина, глаз не сводя с Чимина, которого смешно пытается закрыть спиной Тэхён. — Очень приятно. Паке Чимин… — неожиданно выскальзывает из-за спины друга юноша, и, улыбаясь, протягивает руку. Тэхён застыл, как статуя, и смотрит так, будто с этим пожатием весь мир взорвётся. Но ничего не произошло. Чимин легко пожал руку мужчине и встал рядом с другом, выжидающе смотря на него. — Ким Тэхён. — практически процедил сквозь зубы юноша. Алваро легко улыбнулся: — Я знаю… перро гуардиан. — и так предостерегающе посмотрел на Тэхёна, что у Чимина волосы на загривке дыбом встали. — А это мой друг Маттео Бокелли, виконт де Иснахар. Чимин смотрит на мужчин немного удивлённо, а глаза всё падают на лицо Алваро, хоть юноша и смущается от его взгляда. Впервые Чимин видит такого красивого мужчину: он высок, даже выше Тэхёна, стройная подтянутая фигура, прямые чёрные пряди едва касаются плеч, смуглое лицо с белоснежной улыбкой, покрытое лёгкой бородкой, нос с небольшой горбинкой, подбородок с ямочкой. Но самыми невероятными были его глаза — глубокого коньячного цвета. Чимин так и не смог рассмотреть их, ибо его тут же вновь задвинули за спину, и он слышит шипение Тэхёна: — Соло трата де акеркарте а эль, те дестрофаре. Алваро смеётся, откидывая голову, а юноша рядом с ним темнеет, как грозовая туча, наступая на Тэхёна. Но Толледо его останавливает, подняв руку, а сам смотрит леденящим взглядом, но с улыбкой отвечает: — Эль но ес туйо и нунка ло сера. Чимин понимает, что здесь что-то не так, и взгляды троих мужчин между собой не сулят ничего хорошего. Он робко дотрагивается до плеча друга и шепчет на ухо: — Идем, Тэхён… — а потом добавляет чуть громче. — Мы уходим, господа. Рад был знакомству, приятного вечера! — и утягивает за собой друга. Алваро вновь преграждает ему путь: — Я могу надеятся на новую встречу? Маравиллосо. — обхватывает пальцы юноши и подносит к губам, целует ладонь, прикрывая красивые глаза длинными ресницами. Чимин опешил от напористости мужчины. Глаза его расширяются от неожиданности, и он слова не может вымолвить в ответ. Тэхён с рыком вклинивается между ними, и хрипит ему гневно в лицо, схватив за грудки: — Я же сказал не трогать его!.. Я не посмотрю кто твой отец, мигом из страны вылетишь, чёртов конкистадор! Тут же подлетает Маттео, оттаскивая Алваро, схватившегося за рукоять шпаги: — Но вале ла пена, алто, но некесетамос ун эскандало. — Он стоит целого мира!.. — кричит на французском мужчина, чтобы юноша понял его слова. — Если нужно будет, я начну войну ради него! И ты не остановишь меня, Ким! — Алваро, ту падре те энвиара дэ вуэльта, транкуила. Чимин, вцепившийся в руки друга, отмирает, и смотрит на мужчину, что всё время не сводит с него глаз. Первый раз он видит такую решимость, такую силу, и сердце его забилось чуть сильнее, и глаза волей-неволей тянутся к лицу Алваро. Все мужчины, что когда-то объяснялись ему в чувствах месяцами ходили вокруг него, пылинки сдували, записочки подбрасывали, а тут готовы войной идти ради него… Он мягко выступает вперед Тэхёна, касаясь его руки, и говорит спокойно: — Успокойтесь, господа… ваша ссора бессмысленна и не имеет значения. — Затем смотрит прямо на графа. — Господин Толледо, прошу простить моего друга за вспыльчивость, но и Ваше поведение я не могу назвать достойным мужчины. А сейчас мы уходим… позвольте откланяться… — Я бы хотел посетить Вас с визитом в ближайшее время. Вы примете меня? — не унимался Алваро и глаза горят огненным взглядом, но улыбка касается его губ, смотря на юношу. Чимин оборачивается к нему, а щёчки почему-то окрашиваются нежным румянцем: — Это дом господина Кима Себастиана, если он Вас примет, то и я тоже. Всего доброго. Господин Бокелли, рад был знакомству! Юноша сразу же уходит, бросив взгляд на Тэхёна. Тот немного задерживается, смотрит в глаза испанцу и говорит тихо: — Хочешь войны, Толледо? Будет тебе война! Я предупредил, не смей подходить к нему! — и резко разворачивается, не дожидаясь ответа. Уже сидя в экипаже, Чимин не сдерживается и почти кричит на друга: — Что это было, Тэхён? Как всё это понимать, почему ты так взъелся на него? Кто этот Толледо? Ты знаешь его? — Не совсем, просто слышал о нём. Он сын посла Испанского королевства во Франции, дворянин из могущественного и древнего рода и в Париже он недавно. Но уже скандал за скандалом. — угрюмо отвечал Техен. — Что за скандал? — Он соблазнил замужнюю даму, ухаживал за ней прилюдно. Та влюбилась, бросила мужа, семью. Но этот паршивец её прогнал. Наигрался, наверное. Я слышал, что девушка пыталась покончить с собой, но муж сжалился над ней и принял обратно. — голос Тэхёна становится более грубым: — Чимини! Он бесчестный человек, хоть и дворянин. Одна только сегодняшняя его выходка чего стоит! Толледо всеми способами добивается того, чего хочет, а когда получает желаемое, то теряет интерес. Я ни за что не допущу, чтобы ты стал его интересом… никогда! Чимин затих, смотря в окно экипажа, обдумывая столь бурную реакцию друга и молясь, чтобы это было действительно волнением за друга, а не… что-то другое. Он уже потерял одного друга из-за глупой детской ревности, и не хочет терять ещё. «Чонгуки!.. Как ты там?.. Где ты?.. Помнишь ли обо мне?.. О, как бы я хотел увидеть тебя… просто обнять… поговорить…» — мысли юноши уносили его вновь в прошлое, как эта дивная мелодия, услышанная в опере, всколыхнула воспоминания о доме. Тэхён тоже молчал, ему и самому не до конца была понятна его собственная реакция, но понял он одно. Чимин для него больше, чем просто друг, и никто его не получит: ни Кёнсу, ни Алваро, ни кто-то другой. Едва юноши зашли в двери особняка, как попали в суматоху: прислуга носилась по помещению, разнося графины с водой, в воздухе пахло валериановым настоем, из комнаты доносился плач. Они бегом устремились туда. В гостиной, сидя в кресле, плакал господин Себастиан, в руках он сжимал письмо. Госпожа Тания стояла над ним, обмахивая мужа платочком — «Успокойся, Басти, разве так можно переживать!», прислуга поднесла стакан с каплями и супруга мягко заставила мужа выпить содержимое. — Ах, мальчики, вы вернулись, слава Богу!.. — Тания облегчённо вздохнула. Себастиан, завидев юношей, вновь заливается слезами, протягивает руки к ним: — Тэхён! Чимин! — протягивая им письмо, воет Ким старший. — У меня родился внук! Я стал дедушкой! Вы стали дядюшками! Тания, у нас внук! — Что-ооо?! — хором воскликнули юноши. — Как? Отец! Что ты говоришь? У Сокджина ребёнок? Как это возможно? — Тэхён практически кричит, размахивая руками. — Мама, объясни что-нибудь! Чимин, застывший в шоке, отмирает, и кидается в объятия Себастиана с улыбкой на лице и увлажнившимися глазами. У его хёнов ребенок! И вовсе не важно, как он у них появился. — Я сама толком не знаю. Сокджин написал, что у них мальчик, и что-то про дар моря. Я даже письмо нормально не смогла прочесть! Ваш сумасшедший отец его мне не отдаёт! — Тания причитала, с укором смотря на мужа. — Его назвали Субином… как меня! — снова заливается слезами Ким старший. Чимин откровенно смеётся, поздравляя Себастиана. Он всё никак не может привыкнуть к импульсивности и повышенной чувствительности старшего, но привязался к Себастиану, как к родному дядюшке. Госпожа Тания причитает, называя мужа большим ребёнком. Тэхён всё ещё в шоке, но уже радостно улыбается, обнимая маму. — Сокджин сообщил, что они приедут через два месяца, привезут малыша с собой. — с улыбкой говорит Тания. — Но я волнуюсь, что они будут плыть через Красное море, там небезопасно, — говорит она, обращаясь к супругу. — Я им всю французскую эскадру отправлю навстречу, но мой внук доберётся в целости и сохранности! — горячо отзывается Себастиан, и тут же вскакивает. — Мы должны это отпраздновать! Шампанского, быстро… принесите нам шампанского! — Господи, Басти, успокойся! Сейчас ужин накроют, поешь сначала, — суетилась вокруг него Тания. Но слуги уже достали из погреба шипучее вино и внесли в гостиную. Тут же господин Себастиан приказывает разливать и произносит тост: — За моего первого внука — Кима Субина! Да пошлёт ему Господь долгую и счастливую жизнь! Тут даже спокойная доселе Тания не выдерживает — всхлипывает и заливается слезами. Её тут же успокаивают юноши, обнимая с двух сторон. Семейному счастью не было предела. Супруги Ким, улыбаясь, обсуждали, каков их внук, на кого похож больше, что ему подарят первым делом. Тэхён не мог успокоиться, всё задаваясь вопросами — как у них появился ребёнок, откуда, и всё время повторял, что не терпится их увидеть. Только Чимин ничему не удивлялся — любовь его хёнов зародилась у него на глазах, он видел силу их чувств, глубину их нежности, непередаваемый восторг от их трепетности, и понимал — с такой любовью возможны все чудеса. Входит дворецкий, объявляя, что с визитом пожаловал граф Эль-Бьерсо и просит принять. Супруги удивлённо переглядываются: — Посол Испании? Граф Алехандро Луис Толледо? — неуверенно спрашивает Себастиан. Тания пожимает плечами. Чимин застыл в шоке. В голове проносятся слова мужчины — «Хочу посетить Вас с визитом в скором времени… Вы примете меня…», осознавая, что «в скором времени» это прямо сейчас. — Думаю, это сын посла, Алваро Толледо Эль-Бьерсо — скрипя зубами цедит Тэхён. «Проклятый конкистадор!.. Я убью его!..» — мысленно уже расправившись с испанцем, юноша вскакивает, смотря на притихшего друга. — Мальчики? Он пришёл к кому-то из вас? — спокойно спросила Тания, не подозревая, какой ураган чувств бушует внутри каждого из них. — Мы познакомились с ним недавно. Вернее, сегодня вечером, на концерте в опере. — не поднимая глаз, отвечает Чимин. — Что же мы заставляем ждать гостя! Пригласите в гостиную графа. — обратился к прислуге Себастиан. Через минуту вошел Алваро. Чимин застыл от удивления — граф успел сменить наряд и приехать в особняк за столь короткое время. На нём был удлинённый сюртук нежно-бежевого цвета, темные панталоны и высокие сапоги из тончайшей кожи. Черный кожаный жилет поверх сюртука смотрелся очень эффектно, придавая графу мужественный вид. За ним шел его личный слуга, который нёс в руках небольшую деревянную коробку. Взгляд Алваро сразу выхватил Чимина, мгновенно обжигая его; юноше показалось, что он почувствовал жар, исходящий от мужчины, но не посмотрел на него. Граф поклонился Киму старшему, представляясь как положено, и госпоже Тании, склоняясь к ее руке, но не целуя. Сдержанно поприветствовал Тэхёна и застыл на несколько секунд взглядом на Чимине, склоняясь перед ним с трепетом. Тот лишь мельком взглянул на него, но и этого хватило, чтобы смущённый румянец покрыл щёки юноши. Глаза Алваро сияли влюбленностью и восторгом. Тут и слепой бы понял, зачем здесь находится граф — он пришел к возлюбленному! Толледо преподнес подарок хозяину дома — редкий экземпляр шотландского виски многолетней выдержки, что лежал в деревянной коробочке в руках у слуги. Этим он сразу заслужил радушный приём Кима, как старого знакомого. Сначала были официальные речи о родителях Толледо: о их здоровье, о делах. Но потом господин Себастиан не выдержал: — Господин Толледо… — Можно просто Алваро, если Вы позволите, господин Ким. — Алваро, Вы сегодня мой гость, и наверное, провидению так было угодно, чтобы Вы первым узнали о нашем радостном событии — у нас появился внук, отчего я и моя супруга бесконечно счастливы! — Мои поздравления, господин Ким. — Просто Себастиан, прошу Вас. — Мои искренние поздравления и пожелания для Вашего внука, господин Себастиан. Могу ли я одарить подарком Вашего первенца, так как удостоен чести первым узнать о ребёнке? Вы не откажете мне? Себастиан смеётся громко, счастливым взглядом охватывая всех в комнате: — Только если согласитесь остаться на ужин, Алваро! — С удовольствием, почту за честь. И тут доселе молчавший Чимин встал, следом подскакивает Толледо. — Позвольте подняться к себе, дядюшка. Я переоденусь к ужину. — Да, конечно, Чимини, мы ждём тебя в столовой. Тэхён? Ты тоже поднимешься? — смотря на привставшего юношу, спрашивает Себастиан. — Да. Я покину вас ненадолго. — ответил юноша, шагая вслед за другом. Алваро не стесняясь и не скрываясь, провожал взглядом Чимина, до тех пор, пока юноша не исчез за поворотом широкой лестницы. Чимин в своей комнате, сидя перед белоснежным трюмо, невидящим взглядом смотрел в зеркало на себя. В его голове был такой сумбур, он не знал, что думать — этот мужчина волновал его. Почему-то пульс подскакивал и становилось жарко рядом с ним. У него такие глаза, что юноше казалось, в них можно смотреть вечно. И этот голос, этот акцент при разговоре — что же с ним происходит? Почему он так реагирует на него? Неужели это и есть влюбленность? Так быстро? Они знакомы лишь несколько часов, даже толком не разговаривали. Утонув в своих мыслях, юноша не замечает, как неосознанно наряжается, натягивая на плечи золотистый шёлк персикового ханбока, оставляя открытыми шею и выглядывающие ключицы. Снимает жемчужные серёжки, и надевает чёрные бриллианты. Запястья охватывают золотые браслеты с такими же камнями, а в ямочку между ключиц ложится алмазная капля на тонкой цепочке. Только когда за его спиной в зеркале отразился Тэхён, юноша отмирает. — Нарядился для этого конкистадора? — немного зло спрашивает он, смотря на него в отражении, и брови на мгновение заламываются от душевной боли. Чимин вздрагивает, как от удара, смотрит так же в отражение на друга, вмиг побледнев, поджав пухлые губы от нахлынувшей обиды. И рука потянулась к свисающим бриллиантам, чтобы снять. — Оставь! На тебя хоть мешок напяль… всё равно прекраснее тебя нет никого — тихо заканчивает Тэхён, и юноша видит в зеркале, как пальцы друга коснулись его шеи, совсем невесомо скользнули от подбородка вниз. Взгляд Тэхёна застыл на пульсирующей венке у основания тонкой шеи, и дикое желание нахлынуло на него — склониться, припасть губами… — Тэхён? — голос юноши вывел его из ступора. Они спускаются, вместе заходя в столовую. Перед самыми дверьми Тэхён хватает его руку, и говорит совсем тихо: — Он не получит тебя!.. Я убью его, но ты не станешь его интересом, который он потом выбросит! Я клянусь тебе! — Тэхён, не надо, прошу! Не говори так! Я когда-то давно потерял друга из-за этого. Не хочу, чтобы всё повторилось вновь. — взволнованно шепчет юноша. — Прошу, Тэхёни! Едва Чимин вошел в столовую в сопровождении Тэхёна, Алваро показалось, что он ослеп от сияния дивного ангела. Напротив него сидело само совершенство, золотое божество, самое прекрасное существо, которое он когда-либо видел. Граф не помнил, что он ел и пил за ужином, прикасался ли к еде вообще, не помнит, что говорил, возможно, нёс полную чушь; не возможно, а скорее всего. Помнит лишь глаза напротив: нежные, волнующие, их тёпло-золотистый взгляд сводил с ума. Сначала робкий взгляд из-под длинных ресниц, что скромно поглядывал, не смея долго задерживаться. Потом чуть смелее, позволяя себе дольше разглядывать лицо мужчины. А затем первая улыбка, от которой Алваро чуть не упал со стула. Мужчина ни на минуту не спускал с юноши глаз. Ему было всё равно — прилично это или нет, что скажут другие его не волновало. Он здесь только из-за Чимина, он здесь, потому что так велело ему его сердце. Сердце, что теперь полностью занято дивным ангелом и бешено бьётся о рёбра навстречу любви. А когда Алваро заметил, как взгляд юноши упал на его губы, то горячая кровь потекла с удвоенной силой, разгоняя сладкую негу по всему телу. А в возбужденном сознании вспыхнула картинка, как он наклоняется к этим сладким губам, касается их, пробует их мягкость… Мужчину в чувство привёл звонкий смех юноши, что рассмеялся от очередной шутки хозяина дома. Было довольно поздно, когда Алваро откланялся: он тепло попрощался с супругами, легко кивнул Тэхёну, и вновь трепетно поцеловал руку Чимину, чьё лицо мгновенно покрылось красными пятнами смущения. Смелость испанца поражала его, но это ему однозначно нравилось. Через полчаса появился личный слуга Толледо, держа в руках огромную корзину прекрасных ароматных роз, удивительно глубокого красного цвета. Они так ярко пахли, что практически во всём доме ощущался аромат. — Это дамасские розы. Только у них такой глубокий цвет и аромат. — тихо сказала Тания, подходя к юноше. — Ты пленил этого мужчину, Чимини! Но тебе это надо? Тебе нужен Толледо? — и внимательно смотрит на притихшего юношу. Еще утром Чимин ответил бы без раздумий «Нет», а сейчас не знает, что сказать. Смотрит на розы, а перед глазами мужественное лицо и глаза цвета того виски, что пили за ужином. — Я не знаю… — шепчет юноша. — Я слышала о скандале, связанном с ним, Чимини. Но если ты захочешь близкого с ним общения, думаю, он имеет право самому объяснить ситуацию. Нельзя судить о людях только по слухам. Если твоё сердце говорит тебе принять его, то дай ему шанс. Мы поддержим тебя в любом случае. — Тания мягко обняла юношу, оставляя его одного. Чимин лежал в полной темноте. Было довольно тепло для начала мая, и одно окно было открыто, пропуская прохладу ночи. Юноша не мог заснуть, ворочался долго в постели. Слова Тэхёна больно били по сердцу. Снова его обвиняют в предательстве. А если и Тэхён поставит его перед выбором. Слова из прошлого всплывают в сознании: «Выбери меня… скажи, что нет никого… нет никакого князя… это неправильный выбор, Чимин…» О, будь здесь Кёнсу, он помог бы разобраться. Они никогда не скрывали ничего друг от друга. Именно его брат чувствовал юношу, как никто другой. Но его здесь нет, а Тэхён ведет себя как… ревнивец… собственник. Только Алваро так смело ему противостоит, не замечает убийственных взглядов, не реагирует на скрытые оскорбления. Ох, какой же он смелый и решительный! Какие у него глаза! Какой же он сам красивый! Чимин чувствует себя, как тогда в Александрии, когда ему преподнесли изумрудный браслет, и он не смог устоять перед красотой украшения, и думает, что и здесь не устоит… Мысли кружились в голове: что же ему делать, принять ли его, неужели это и есть любовь? За окном первые всполохи зари окрасили бледно-алым цветом самую кромку неба, скоро рассвет, а сон никак не шёл. Юноша то натягивает одеяло до подбородка, до отдёргивает. Постель как камень, и юноша все бока отлежал. В конце концов, Чимин решает подождать следующего шага мужчины, и уже потом определить что делать… Вдруг, в предрассветной тишине, раздаются аккорды гитары. Чимин прислушивается, не понимая, откуда льётся мелодия. Он медленно встаёт, направляясь к раскрытому окну — Алваро стоит с гитарой в руках, а дивные переливы эхом звучат под окнами. Чимин узнает эту мелодию — это та прекрасная музыка, что так взволновала его в опере! Он заметил, он запомнил! Чимин прикрывает ладошками рот, чтобы не вскрикнуть. Он понимает, что это для него, и постепенно отмирает, ближе подходя к окну, но не показываясь. Юноша встает на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть мужчину — Алваро не один, позади него, чуть в темноте, стоит ещё мужчина, с гитарой в руках, аккомпанируя главному исполнителю. Но Чимин больше ни на что не реагирует: он видит только руки мужчины, перебирающие струны; его лицо, что оторвавшись от гитары в руках, устремляется наверх, к окнам, где находится его возлюбленный. Чимин утопает в мелодии, а сам музыкант играет так пронзительно, словно отчаянно пытается донести до любимого, как сильны его чувства, как покорён и захвачен в плен его красоты. Алваро словно говорит с ним своей мелодией, рассказывает любимому, как его сердце бьётся рядом с ним, как глаза ищут только его, а губы мечтают о встрече с губами любимого. Толледо буквально умирает под окнами юноши. Он здесь. Он не мог и глаз сомкнуть после того, как покинул дом Кимов. Полночи ходил по набережной Сены. А когда вернулся в свою комнату, и увидел гитару, то руки сами схватили её, а ноги понесли обратно к дому дивного ангела, его любимого! Да, он влюблён! Безумно влюблён! Пусть и видел всего несколько часов, пусть они и не сказали друг другу ничего толком — не важно! Его слуга сам потянулся за ним со своей гитарой. О, он то всё понял сразу, когда его господин кричал на всю оперу, что юноша стоит всего мира, и мысленно соглашался — да, стоит! И теперь он здесь, под его окнами, молит его своей мелодией «О, выйди прекраснейший, покажись хоть раз! Дай ещё раз взглянуть на тебя! Дай моим глазам этот рай лицезрения, дай моему сердцу агонию от сладкой смерти любить тебя! Позволь увидеть тебя, мой дивный ангел: сияние твоих глаз, бархат твоей кожи, нежность твоих губ, золото твоих волос… Услышь мою мелодию, это моя душа поёт для тебя, мой возлюбленный!» Чимин затаил дыхание, но ещё не показывается, а так хочется. И всё же он решается. Шаг, другой. Рука тянется к оконной раме, ладошка обхватывает теплое дерево… и он выглядывает, но не смеет ещё глаз поднять, смущение сковывает его. Солнце встаёт. Уже алеют крыши домов, розовые длинные тени ползут по брусчатке, и первые робкие лучи падают на лицо юноши, что восхитительно сияет, как утренняя звезда. Чимин слышит как затихает мелодия, но тут же тишину прорезает другая музыка. Юноша в удивлении вскидывает глаза и сталкивается с огнем глаз Алваро, что ни на секунду не отрывается от его лица. Переливы резкие, напряжённые, отчаянные… но они тут же затихают… и такая нежная мелодия протекает по утреннему воздуху, что у юноши сердце заходится, а глаза увлажняются от подступивших слёз, от щемящей нежности, что растекается по коже мурашками. А гитара теперь совсем другие слова рождает, становится более смелой и решительной лишь завидев лицо любимого «Любовь моя, посмотри на меня, покорённого твоей неземной красотой! Только скажи, и я увезу тебя туда, где шум прибоя будет ласкать твой слух, а морская волна ласкать твои нежные ступни. Я увезу тебя к себе, в свой дом в Альмерии, где в тишине и прохладе мавританского замка ты узнаешь, что значит любовь испанского мужчины. Я буду осыпать тебя лепестками красных роз, и любить тебя на ложе из цветов, так страстно, что ты забудешь обо всём. И не будет никого, кроме нас с тобой, кроме нашей любви… Только скажи, любимый… и каждый день станет для нас бесконечным счастьем, а каждая ночь неповторимой… Только скажи, любимый… и я весь мир готов положить к твоим ногам!..». Чимин весь в лучах рассветного солнца. Его грудь вздымается волнительно, дыхание судорожно, а пальцы подрагивают от волны наслаждения, что протекает по телу юноши. Лицо его восхитительно расслабленно, губы слегка приоткрыты, глаза прикрыты от наслаждения. Он восхищён, он покорён, он почти влюблён… и юноша решительно распахивает глаза, смотря прямо на мужчину. Алваро замирает и шепчет тихо «Фаворито… ми фаворито, ми соламенто…». Чимин понял всё, сердцем почувствовал, каждой клеточкой своего тела — и улыбка озаряет его прекрасное лицо. И такое восхитительное, волшебное напряжение между ними искрилось, казалось, по нему можно было спуститься из окна на землю. Юноша ещё сильнее высунулся из окна, крепко цепляясь за раму, и улыбка ещё шире расцветает на лице. Он откидывает голову, подставляя лицо утреннему солнцу, прикрывая глаза, вдыхает воздух полной грудью, и так захотелось что-нибудь кинуть мужчине, что стоит под окном, подарить что-то за исполнение прекрасной мелодии, что глаза начинают блуждать по комнате в поисках подходящего подарка. Но его делает кто-то другой, вместо Чимина. Сначала под ноги Алваро летит один глиняный горшок с землёй, разбиваясь о брусчатку, затем второй, да так, что мужчине приходится отскочить. И откуда-то сверху доносятся крики: — «Толледо, я убью тебя! Я проткну тебя шпагой, проклятый конкистадор!» Снова «подарок» сверху летит, но теперь уже пустая ваза, а крики продолжаются: «Убирайся от моего дома, и не смей появляться здесь больше никогда! Я разобью твою поганую гитару о твою же голову!» Теперь летит графин с водой, и мужчина едва успевает среагировать, отскакивая снова и размахивая руками. — Алваро!.. — это крик Чимина, что от волнения закрывает руками лицо и добавляет совсем тихо. — Осторожно… Толледо замирает, и счастливая улыбка озаряет его лицо — Чимин впервые назвал его по имени! Мужчина кричит на всю улицу: — Ми амор, эрес ло мас хермосо де ла тиэрра — и смеётся ещё счастливее, ещё громче. — Толледо, пошел вон! — Тэхён, прекрати! — Пусть он катится отсюда! Я клянусь, если он не уйдет, я устрою дуэль здесь же! Вдруг с улицы из разных окон стали доноситься свист и выкрики: «Красавчик, беги!» «Кому серенаду под окнами исполняли?» «Ох, сейчас мордобой начнется!» «Ах, дуэль из-за прекрасного юноши, как романтично!» Отовсюду раздавались голоса и мужские, и женские — оказалось, их слушала и видела почти вся улица! — Толледо, умоляю, уходите. Тэхён с ума сошел! Прошу, уходите! — голос Чимина дрожал от волнения. — Назови ещё раз по имени, любимый, умоляю! — Алваро, уходите, прошу Вас! — и Чимин почему-то улыбается. — Ми амор, тебе понравилась мелодия? — Да, да, очень, — уже смеётся юноша, — только уходите… Опять голоса из окон «О, красавчик, теперь точно беги!» «Спасайся от цепного пса». Тэхён, полуодетый, практически выбивает дверь, сжимая шпагу в руке и с криком «Проклятый конкистадор!» — несётся со ступеней вниз. А Алваро, утаскиваемый своим слугой, под одобрительные возгласы улицы, уже скрывается за углом, напоследок посылая воздушный поцелуй хохочущему юноше, что тоже помахал рукой из окна. Алваро, безумно счастливый и воодушевлённый, вваливается в дом, как пьяный, где его ожидает разгневанный Маттео.испанский*
— Алваро… твои выходки одна безумнее другой! Что это значит? Как ты можешь так поступать? Почему тебе так нравится позориться перед всеми? Я устал от твоих необдуманных поступков… — Маттео, мой друг, остановись. Не хочу слушать твоего нытья. Я влюблён, Маттео, я счастлив!.. — В который раз за этот месяц, Алваро, ты влюблён? Но что самое дикое, так это то, что это юноша! Мужчина, Алваро! Ты сам понимаешь, что творишь? — Да! Да! В этом и есть самое интересное! Я впервые влюблён в юношу. Это так необычно, так волнительно, что до дрожи в коленях. Я сам не понимаю, как это вышло, — счастливо и устало тянет мужчина. — Но я полностью отдаюсь этому чувству! Маттео затих. Он отворачивает лицо, так как не в силах скрыть свою боль — его «друг», которого он любит так давно, и так глубоко, влюблён в другого. Маттео никогда в жизни не признался бы ему в своих чувствах, он даже самому себе запрещает это признавать. Для него он лучший друг, они вместе с самого детства и столько пережили вместе. Из скольких передряг он его вытаскивал, сколько раз прикрывал его от строгого отца, сколько раз отправлял в объятия женщин, которым он и счёт потерял, сам в это время сгорая от любви. Но сейчас, любовь всей его жизни говорит, что любит юношу, мужчину, и это не он! От этого боль увеличивается стократ. Чем этот смазливый азиат лучше него? Хотя всё-таки нужно признать — не просто смазливый, а действительно, очень красивый. Но всё же… вот просто так — увидел один раз и влюбился сразу, серенады ему под окном исполнял, на всю улицу кричал «Любовь моя!», а он все эти годы мучается, умирает и воскрешается от его улыбки, от его глаз. Вдруг Маттео чувствует, что его обнимают со спины, утыкаются лбом в плечо. И каких сил ему стоило не развернуться и самому не уткнуться в шею любимого! Он сжимает кулаки, вонзаясь ногтями в кожу, приводя себя в чувство — мало помогает! — Маттео, друг мой, не отворачивайся от меня! Прошу! — тихо шепчет мужчина, уткнувшись в него. — Я так устал. Я не спал две ночи. Я не помню когда я ел последний раз… — Ты был на ужине у Кимов?! Толледо смеётся: — Я не помню, что я ел! Он такой красивый, Маттео! Такой нежный! Я ничего не помню кроме его лица, — выпрямившись, но всё так же обнимая друга, говорил он. — Тогда немедленно завтракать, принять ванную и спать! Сегодня ты никуда не пойдешь! — Хорошо, моя мамочка…— хрипит в смехе Алваро. — Ты останешься со мной, Маттео? Побудь здесь, в моём доме, со мной. — он разворачивает юношу, заглядывая ему в лицо, уловив в глубине этих синих глаз затаённую печаль. — Я обидел тебя, друг? Ты чем-то опечален? Маттео дает себе мысленно сто пощёчин, испугавшись, что выдаёт себя: — Нет, я просто тоже устал, ничего страшного. — Тогда ты точно останешься! Поспишь со мной? У Маттео глаза распахиваются от двусмысленности слов мужчины, но не может устоять перед диким соблазном, и сам не осознаёт, как хрипит в ответ: — Д-да, хорошо…*
На улице полдень, а в комнате, полностью занавешенной плотными шторами, раскинувшись на белоснежных простынях спит юноша: волосы рассыпаны по подушке, нежные губы приоткрыты, и от тихого, мерного дыхания медленно поднимается и опускается грудь, обхваченная белым шёлком ночной сорочки. Длинные, чёрные реснички подрагивают во сне, отбрасывая тени на впалые щёки. Он весь как изваяние из белого мрамора, как точёная скульптура, созданная самим Творцом. Тэхён стоит перед постелью Чимина. Смотрит не отрываясь, любуется бесстыдно на изящество раскинутых рук, на плавные изгибы бёдер, на слегка согнутые в коленях стройные, оголённые ноги. Жадно, горящим взглядом карих глаз огладил каждый дюйм восхитительного юного тела, но не подошёл, не посмел дотронуться. Чимин проснулся сам. Едва раскрыв глаза, увидел застывшее лицо Тэхёна. — Собирайся. Мы уезжаем в Монпелье, сегодня же вечером. — голос юноши как неживой. — Там будем ждать Сокджина с мужем и малышом. Ты ведь хочешь увидеть море? — чуть более мягко добавляет он. — Что? — непонимающе спросил Чимин. — Что за спешка? Они же через два месяца только приедут… Тэхен моментально вскипает: — Ты думаешь, я оставлю тебя здесь? С ним? Чтобы он тебе песенки бренчал под окнами? Что? Понравился грязный испанец?! Чёртов конкистадор! Я сказал — уезжаем сегодня же! Чимин вскакивает в постели: — Что ты себе позволяешь?! Да как ты смеешь… ты мне кто, чтобы указывать где мне быть и с кем быть?! Я никуда не поеду. — Я так и знал… — шипит Тэхён, угрожающе наступая, — знал, когда увидел вчера за ужином, как ты потёк, как сучка, от этого грязного испанца, как скулил, словно потаскуха от одного взгляда этого чёрта. Скажи, хочешь его? Хочешь лечь под него? Громкий звук пощёчины отразился от стен, да такой силы, что Тэхён пошатнулся, а Чимин прижал ушибленную руку к груди. Юноша надеялся, что удар приведёт его в чувства, но Тэхён взвыл от ярости, опрокидывая юношу на постель. Чимин пытается бороться, но его так скручивают, заламывая руки, вжимая бедрами в кровать, что всякое сопротивление становится бесполезным. Они замирают, осознавая, что творят, в какой недвусмысленной позе лежат. Чимин ногами обвил талию Тэхёна в попытке сбросить его с себя. Руки его вытянуты над головой и стиснуты в тиски рук Тэхёна, а сам он, упираясь коленями в матрас, с силой вжимался в тело юноши. Чимин опускает ноги с поясницы лежащего на нём мужчины, и свирепо смотря ему в лицо, шипит, буквально по слогам: — Слезь с меня!..— Тэхён тут же отпускает его запястья, испуганно пятясь назад по смятой постели. — Убирайся из моей комнаты! — так же свирепо хрипит юноша. Тэхён стрелой выбегает оттуда, даже не оглядываясь. Лишь оказавшись в своей собственной комнате, прислонившись к закрытой двери спиной, начинает понимать, что натворил. И как он будет просить прощения не понимает. Ему не хватило смелости выйти из комнаты весь день, заперевшись и рыдая от отчаяния, что так оскорбил прекрасного юношу. Было довольно поздно, когда в его дверь постучали, и знакомый нежный голосок проговорил по ту сторону: — Тэхёни, это я. Открой пожалуйста… Дрожащими руками он отворяет замок на дверях. Видит бледное лицо юноши, что тоже плакал. Чимин молча проходит в комнату, останавливаясь у кресла. Но, передумав, садится на кровать. — Иди ко мне, Тэхён. Присядь со мной. Тэхён на негнущихся ногах идёт к нему, буквально падая на постель. Он не смеет смотреть на него, но всё же поднимает глаза на него, и голос его дрожит, когда говорит: — Прости меня, Чимин… — Конечно прощу, Тэхёни. И ты меня прости… Я, как слепой, не замечал твоего состояния, не понимал твоей ревности. Я знаю, ты хочешь мне только добра, ведь ты мой самый прекрасный друг. А сейчас я хочу кое-что тебе рассказать. Ты выслушаешь меня? — Да-а… — буквально выдохнул юноша. Чимин немного откидывается на изголовье кровати, но берет Тэхёна за руку. — Мне было пятнадцать, когда я поступил в сеульскую школу финансов. Там меня заметил могущественный князь Чхве Дино… там я встретил Чонгука… Юноша рассказал всё: о первой любви Чонгука, о страсти князя, об унижении и наказании, о слепой ревности и безумной страсти… о двух мужчинах, что были в его судьбе… — Я не смог попрощаться с ним, и с корабля мог только издали видеть его. Это очень больно, Тэхён. — открыто плакал юноша, не скрывая слёз. — Не поступай так же с нами, прошу Тэхёни! Не заставляй меня выбирать между тобой и кем-то! Мне действительно нравится Алваро, но и терять тебя выше моих сил. Ты мой самый близкий друг, ты практически часть меня самого, моя родственная душа… Но если скажешь выбирать… я выберу тебя. — и юноша снова плачет, отворачивая лицо и обхватывая себя руками. Тэхён не может прийти в себя. Он поражён историей Чимина. Что же пережил его маленький ангел, обжигаемый меж двух огней. И он сам, чертов эгоист, ничуть не лучше этих двоих, а может и хуже. Потому что именно сейчас он молчит, когда должен утешать, убеждать в том, что не будет ставить перед выбором. Потому что услышал разрывающее сознание «я выберу тебя…», и Тэхён молчит. Он последняя сволочь, он дерьмовый друг, но он молчит. Ему нечем себя оправдывать, он эгоист до мозга костей. Даже с близким человеком, с его ангелом он не может поступить иначе. — Мы уедем завтра, Чимин. Поверь, так будет лучше. — Для кого лучше, Тэхён? — Для всех, и для тебя в первую очередь. Утром, когда Чимин спустился в гостиную уже с собранными вещами, он увидел огромные букеты роз разных оттенков красного. Они стояли повсюду — в вазах и корзинах. Он краем уха слышит приглушённый злой голос Тэхёна за дверью: — Я же приказал выбросить их ещё вчера! Я сейчас заставлю вас всех сожрать эти чертовы розы все до одной! — Но, господин, госпожа Тания запретила их выносить. Как мы можем её ослушаться? Тэхён выскакивает из кабинета и застывает, увидев Чимина. Он молча забирает его дорожную сумку и бросает сухо: — Попрощайся с родителями, Чимин. Они прибудут только ближе к приезду Сокджина. Весь багаж погружен. Я жду тебя. Он выходит, не оглядываясь, потому что не может смотреть в глаза юноше. Он виноват перед ним, но так велит поступать его эгоистичное сердце — Чимин будет с ним или ни с кем. Тэхён сам не понимает, когда он стал таким: может, когда заставил отца отправить Кёнсу в Англию, может, когда подчинил юношу своему ритму жизни, своим прихотям? Возможно, он всегда был таким, но сейчас это уже неважно. Важно то, что он перешёл черту, черту дозволенности — он ломает Чимина, ломает своего друга. Друга, который попросил о поддержке, но вместо неё получит чужой контроль — над своей жизнью, над своими чувствами. Чимин тепло попрощался с супругами Ким, договариваясь о скорой встрече, да только Тания подозрительно посмотрела на него, и спросила только один раз «Ты уверен, Чимини?» «Нет» — был бы ответ юноши, но он промолчал. Тэхён давал последние указания прислуге: молчать всем о том, куда едут юноши, не говорить никому; сообщать о подозрительных лицах, ходящих вокруг дома; все письма к Чимину направлять к нему. За невыполнение всех ждало наказание, а прислуга в доме прекрасно знала, каким жестоким может быть молодой господин. Черный, неприметный экипаж без фамильного герба, без позолоты и роскошного бархата увозил юношей всё дальше от Парижа — как будто там, внутри, сидел вор, увозящий похищенную драгоценность и скрывая её ото всех.
