Глава 17
4 ноября 2020 г., 05:50
────༺༻────
Мощёная дорога вела в свете золотых фонарей к павильону Кёнхверу. Всё утопало в мягком свечении крохотных фонариков и ароматных свечей. Отголоски свадебного праздника доносились приглушённым звуком до этого райского уголка. Но здесь их тоже ждал свой праздник — и изысканный стол со всевозможными яствами, и нежные мелодии в исполнении музыкантов, в ярко освещённом и пышно убранном зале. Они сидели вчетвером, общаясь уютно меж собой и улыбаясь друг другу. Су Ин была в восторге от Чимина, щебетала с ним на ломанном корейском, и не иначе как «Нефритовым лотосом» его не называла. С разрешения мужа, принцесса пригласила его на обед следующего дня. На открытой веранде они наблюдали изумительный по красоте фейерверк в честь молодожёнов. Юнги тихо обнял юношу со спины, прижимая к себе, и прошептал на ушко: — Я приду к тебе сегодня ночью, сердце моё… Жар поднялся изнутри, затапливая, пылающего смущением и огнём желания, юношу. Он прижался чуть сильнее, и всё же нашёл в себе силы посмотреть в глаза мужчины. — Я буду ждать… — совсем тихо послышалось в ответ.────༺༻────
От купальни шёл пар. Капли жасминового масла в горячей воде отдавали нежный, душистый аромат. Вода так приятно обволакивала напряжённое тело юноши, что лёг в эту мраморную, с зелеными прожилками, ванную. Она была огромной, в ней могли уместиться несколько человек. Поэтому Чимин плескался в ней, не сдерживаясь, переворачиваясь то на спину, то на живот, вытягивая ногу, смотря, как стекают капли влаги от пальчиков вниз. Юнги стоял за высокой ширмой из нежного голубого шёлка с причудливыми узорами райских птиц. Сначала он просто слушал, прикрыв глаза, как шумит вода в купальне, как звуки капель хрусталём отскакивали от мраморных стен купальни. Потом он всё-таки вышел из-за ширмы и стоял, завороженный купанием дивного ангела. Тело, то появляющееся из-под воды, то исчезающее в её толще, мерцало в пламени свечей, расставленных вокруг купальни. Он наблюдал, как резвился его любимый в ароматной воде, как проводил руками по мокрым волосам, а сдерживаться становилось всё труднее. Тяжёлый шёлк ханбока упал на мраморный край, и мужчина ступил в воду, медленно опускаясь по ступеням. Казалось, от жара его тела закипит вода, когда Юнги привлёк к себе любимого. Юноша сразу почувствовал его возбуждение, что прижалось требовательно к его бёдрам. Томление вызванное этим прикосновением заставило обернуться к мужчине, медленно обхватывая ногами его за поясницу. Поцелуй сладким мёдом растёкся между ними, эхом рассыпаясь в тишине купальни. Он чувствовал, как его вынесли из воды, крепко держа под бёдрами, почувствовал спиной тёплый мрамор, на котором он, как на мягкой перине, утопал в глазах любимого. Руки, что ласкали бёдра, накрыли пах, чувственно поглаживая, но когда несколько пальцев коснулись сжатого кольца нутра, юноша распахнул глаза, смотря на мужчину. — Ты ведь не знаешь, что я буду делать с тобой, мой маленький, — улыбнулся мягко Юнги. — Любить? — немного смущённый ответ юноши заставил мужчину улыбнуться ещё шире. — Да… но перед этим я буду растягивать тебя, чтобы ты смог принять меня полностью, — расширяющиеся ещё больше, глаза юноши говорили о том, что он впервые слышал такое и понятия не имел, что это означало. — Не бойся, любовь моя. Доверься мне, — и рука мужчины потянулась незаметно к склянке с маслом. Чимин, не отрываясь, смотрел на пальцы мужчины, с которых душистыми каплями стекала густая жидкость. Жмурился, когда скользящая ласка снова касалась его между ног, и не видел улыбки любимого над ним. По коже волной расплывались мурашки от голоса Юнги: «Не бойся ничего, посмотри на меня, сердце моё…», и юноша распахнул глаза, чувствуя, как в нутро проскользнул мизинец мужчины. Тягучей болью движение пальцев кружило голову, выбивая обессиленные всхлипы, заставляя сжиматься всего. Он прижимал руки к груди, зажимая в кулачки, выдыхал судорожно, не понимая нравится ли ему или нет то, что делал Юнги с ним. Тихие стоны больше от дискомфорта и жжения, чем от удовольствия, но всё же, так хотелось принять мужчину, расставляя колени шире, слушая его одобряющий нежный шёпот. Мужчина был напорист и настойчив, но бесконечно нежен в поцелуях, в ласках, в словах. Обессиленно распластанное тело на мраморе купальни дышало расслабленно и медленно. — Я войду в тебя, любимый! Ты сможешь принять меня… Сердце юноши грохотало, забилось о рёбра, словно бешеное. В глазах темнело, а руки дрожали. Он разрывался на части: с одной стороны, он желал этого страстно, хотел ощутить его внутри, хотел принадлежать ему; а с другой — было невероятно страшно, не столько перед физической болью, сколько перед неизвестностью. Но сколько бы он не боялся, Чимин понимал — он весь был во власти мужчины и он позволит ему сегодня всё! Поэтому, вновь склонился к краю купальни и выдохнул: — Да… Как прошла головка, юноша почти не почувствовал — он был так же расслаблен. Но когда мужчина потянулся вверх, проталкивая ствол, юноша вскрикнул, весь сжимаясь. Юнги большой, очень большой, он сам знает это. Но желание обладать помутило разум, заставило быть настойчивым, не отступать. Он поцеловал горячо и влажно в шею, опаляя дыханием мочку уха, касался губами, поглаживал колени и не разрешал их вытягивать и держал крепко. Шептал слова любви, целовал плечи, но всё равно проталкивался медленно. Мужчина чувствовал, как юноша пытался сжать его внутри, но не сопротивлялся, наоборот — выгнул спину, откидываясь на край мраморного бортика, стопами обхватывая колени мужчины и переплетая их. Он не стонал болезненно и не плакал, только вцепился зубами в собственную ладонь. Судорожный выдох сорвался с его губ, когда мужчина вошёл полностью и замер. Юноша сходил с ума от положения, в котором они находились, от понимания, что член Юнги был глубоко в нём и пульсировал невообразимо. Чимин знал — мужчина потребует движения, он сам этого хотел и легко повёл бёдрами. Но мужчина резко вышел из него, снова выбивая судорожный выдох. Он подхватил юношу на руки, с шумом отталкиваясь от воды, что текла по ним ароматными каплями, и вышел из купальни, неся на руках мокрого и дрожащего Чимина. Вода капала с них, стекала по плечам, спине, извиваясь, текла по ногам мужчины, впитываясь в тёплое дерево пола, в мягкое покрывало ковра на всем их пути к ложу. Чимин в сильных руках сидел, прижавшись к груди мужчины и прикрыв глаза. Чувствовал его сердцебиение, его дрожь, его глубокое дыхание. Он сам весь сотрясался от ожидания, но распахнул глаза, когда услышал: — Где… кровать? Юноша посмотрел непонимающе в сторону, где должна была стоять кровать, и увидел широкий матрас, стёганный красным шёлком, с аккуратно разложенными подушками традиционной прямоугольной и округло-продолговатой формы. Он взглянул на мужчину: — Юнги… это и есть кровать. Это ондоль. Здесь так спят — на полу… Они смотрели друг на друга, оба дрожали от страсти и умирали от ожидания. — Хоть на полу… Но я так хотел… тебя… — Юнги зажмурился сильно, понимая, что сказал глупость от сильного возбуждения. — Неважно… я буду любить тебя… везде. Он медленно подошёл к ложу, опускаясь на одно колено и укладывая юношу на матрас, отмечая, что тот совсем не мягкий. Мужчина не понимал, как подложить эти квадратные подушки под голову любимого. Он слегка растерялся. — Юнги? — голос юноши немного был взволнован, а глаза горели беспокойно. Мужчина выдохнул медленно и лёг рядом с ним. Шёлк под ними потемнел от влаги, капли сверкали на их телах в пламени ароматной свечи, что горела на низком столике. Юнги заметил рядом деревянную коробку с масляными склянками, а в голове пронеслись мысли: «Поблагодарить Хосока»… «Подарить Хосоку полгерцогства»… «Поставить Хосоку памятник!». Но все мысли исчезли в миг, когда маленькая ладошка потянулась к его лицу, нежно оглаживая. Ладонь потянулась дальше, обхватывая затылок мужчины, приглашая лечь на себя. Он раздвинул колени, откинулся на спину расслабленно и нежно погладил предплечья мужчины. Масло снова с руках мужчины растеклось меж пальцев, тонкой струйкой лилось на кольцо нутра, вызывая судороги по телу и ломающиеся стоны. Он щедро лил, вновь пальцем входя и размазывая и внутри, и у входа. Лил на свою болезненно ноющую плоть, хотя мужчине хотелось брать почти на сухую, чтобы отчетливей чувствовать бархатистость, чувствовать трение кожи, а не скольжение. Но на первый раз он не будет этого делать с юношей. Сейчас важен был только комфорт и наслаждение любимого. Было бы правильнее перевернуть юношу на живот, заставить встать на колени, и брать сразу глубоко и безболезненно. Но Юнги до невозможного хотел видеть лицо любимого, хотел целовать во время толчков, и в своем желании он себе не отказал. Мужчина медленно раздвинул колени юноши шире, смотрел, не отрываясь, пристраивался, направляя головку ко входу. Он готов был к вторжению… но Чимин резко вскинул ноги, упирая стопы в грудь мужчины и не подпуская к себе! Что на него нашло, он не знал сам. Но юноша боялся — на этот раз боли, через которую он прошёл в купальне. Чимин смотрел огромными глазами, дышал судорожно, пальцами впившись в матрас, и дрожал под тёмным взглядом мужчины. Юнги замер, он всё понял, но не отступит… ни за что… не сейчас! Ладони обхватили изящные щиколотки, мягко поглаживая, он медленно поднял их к своим плечам, целовал ноги, тёрся щекой, обжигал дыханием, укладывая по одной на плечи… Снова наклонился для вторжения. Чимин зажмурился и отвернул голову. Он оказался обезоруженным, взят в плен, скован телом мужчины, окутан его страстью. Даже с закрытыми глазами, он чувствовал прожигающий взгляд, жар тела над ним, и силу, с которой горячая плоть входила в него. — Посмотри на меня!.. Взгляни на меня, любимый! — голос хрипел, но был полон нежности. Юнги дрожал над ним, неимоверным усилием сдерживая себя от разрывающего желания войти сразу и на всю длину. — Посмотри на меня, молю! И всё-таки он посмотрел… Распахнул глаза, в которых уже скопилась влага. Чувствовал, как ткань нутра расходилась под давлением. Слышал собственный хрип, вместо выдоха. Ощущения были совсем другие, чем под водой, гораздо… гораздо больнее, крепче, сильнее. Слёзы безмолвно текли, лишь один раз всхлип сорвался с губ. Юнги наклонился к лицу, совсем легко целуя губы, и прошептал: — Прости меня…прости, — Он отпустил руки юноши, что тут же впились ему в плечи, и Чимин судорожно выдохнул: — Ю-юнги! Мужчина не толкался, а плавно скользил. Целовал мягко, обхватив лицо, шептал так тихо слова любви и двигался… двигался, не останавливаясь. Он чувствовал, что ногти больше не впивались в плечи, что тело под ним расслабилось, а с губ слетали тихие стоны. Он опустил ноги юноши с плеч на поясницу, навис над ним, расставив руки по бокам от его лица, и перешёл к толчкам… настоящим… как он хотел. Стон, как музыка — самый желанный звук для мужчины, что сам настраивал частоту и громкость. Он знал под каким углом входить, чтобы стоны были мягкими, сладкими. Знал, на какой глубине проникновения, стоны как крики — резкие, высокие. Знал, как часто надо проезжать по заветному бугорку внутри, чтобы буквально подбрасывало от наслаждения. И юношу подбросило, и стоны — крики, и тело было словно не его! Как он мог? Как он мог сопротивляться этому? Как он мог лишать себя такого наслаждения? Чего он боялся? Боли? Да он готов пройти через эту боль тысячу раз, лишь бы было так сладко, лишь бы любили так жарко, так сильно! И ему было невыносимо хорошо! Настолько, что он с ума сходил, начиная просить горячим шёпотом ещё и ещё, молить, чтобы не останавливался! Сладость, что разливалась по телу, заставила бредить именем любимого. Жар, что скапливался внизу живота, заставил впиться зубами в плечо мужчины. Огонь, что выжигал его, заставил двигаться навстречу самому, оплести ногами крепко, сжать бедра, целовать сквозь стон. Он откинулся с таким сладостным криком, цепляясь за ткань шёлка, а собственная сперма прожгла кожу живота лавой. Мгновение он был в невесомости, но чувствовал толчки — судорожные, невыносимо глубокие, а затем — как взрыв внутри стало горячо и влажно. Мужчина замер, так же опираясь на трясущиеся руки, а хотелось рухнуть на него, распластаться на нём, обхватить руками и ногами. Он смотрел на него — дрожащего под ним, видел, как слипшиеся от слёз ресницы медленно поднимались, как затуманенный взгляд потемневших глаз устремился на него, а зрачки начали расширяться от накатывающего после эйфории шока — что это было сейчас?! Юноша посмотрел на своего мужчину, снова сходя с ума от положения в котором они находились. Он чувствовал его внутри себя, всё таким же большим и пульсирующим, и не понимал ничего. Но всё стало понятным, когда мужчина снова сделал толчок — глубокий и сильный. — Юнги-и? Да только вопросы здесь были не уместны — его снова будут любить, ему не позволят подняться с этого матраса. Юнги опустился на локти, ладонями обхватывая голову юноши, не давая ему содрогаться от сильных толчков, подминая его под себя, и так размашисто входил в него, вызывая ошеломлённые стоны, что выше и выше. Юноша зажал себе рот ладонью, но мужчина нахмурил брови и лишь раз мотнул головой, показывая: «Не смей!». Тот послушно убрал руку, пытаясь не кричать. Да только сколько бы не закусывал губу, сколько бы не жмурился — не получалось. И мужчина пожалел его — перешёл на короткие плавные движения, заставляя вздыхать восторженно и стонать тихо и сладко. Толчки стали всё короче, всё быстрее. Член мужчины словно каменный, раздирал юношу безжалостно, и сам он смотрел тяжёлым, чёрным взглядом… — Мой! — прохрипел он в лицо пылающего юноши, ловя губами его стоны. — Мой… — уже нежнее, мягче, всё так же у самых губ. — Люблю! А юноша ничего больше не видел, не слышал, не дышал — так скручивал оргазм, что он выгибался дугой от пронзившей насквозь молнии, разрывая пальцами шёлк под ним и, с ломающимся криком, запрокинул голову, чуть ли не самой макушкой упираясь в матрас. Темнота такая красивая, такая мягкая, уютная обволакивала его, расслабляла его, нежно накрывая как тёмное одеяло. Он проваливался в неё, падая, как лёгкое пёрышко на лету, чувствуя, как его укачивали из стороны в сторону, словно в колыбели. Чимин терял сознание под нежные поцелуи мужчины на своём лице, под тихий шёпот: «Ты моё сердце… моя жизнь…», во влажных объятия горячих рук… Юнги позволил ему отключиться, дал ему отдохнуть. Он принёс из купальни мягкое полотенце и тёплую воду, обмыл его всего с головы до ног, нежно проводя по телу. Замечая покрасневшие отметины его рук на ногах и бёдрах юноши, он ухмыльнулся, что точно будут синяки. Сам же окунулся в купальне, возвращаясь к любимому с одним полотенцем на бёдрах, и тоже заснул мгновенно. Он проснулся часа через два, вернее Чимин его разбудил, что улегся на нём почти полностью. Одно лишь ленивое движение рукой по спине, один лишь щекочущий выдох у шеи, один лишь полусонный взгляд друг на друга, и сна как будто и не было. Ладони стали такими горячими, кожа пылала под ними. Тела переплелись в бесконечной ласке, дыхание опаляло, губы искали… Они искали друг друга, касаясь везде: изгибов рук, острых сосков, плавных линий талии, мягкого живота, сглатывали слюну, что скопилась от невозможного желания. Ноги переплелись и терлись друг о друга, пытаясь коленями дотянуться до плоти, что горела возбуждением. Снова юноша был распластан, послушно и гибко раскрывался и глаз не сводил, как его мужчина размазывал масло на своём, колом стоящем и дёргающемся в нетерпении члене. Смотрел, как блестящий пик приближался и исчезал меж его бёдер. Дальше только чувства — острые и мягкие одновременные. Он снова чувствовал, как расходилось нутро, как ткань стенок впивалась в него в попытке сжать, вытолкнуть. Юнги входил небольшими рывками — толчок, секунда, чтобы расслабился и принял дальше, снова толчок, и так до упора. Он глаз не сводил с лица юноши с того момента, как взял масло в руки. Он видел его любопытство, его взгляд, в котором одновременно и страх, и желание. А сейчас это восхитительное, прекрасное лицо нежно расслабленно в таком умиротворении — губы были раскрыты в лёгкой улыбке, глаза сияли словно пьяные, и глубокий тихий выдох сорвался с губ, когда они слились воедино до конца. Движения мужчины были медленные, тягучие, плавные. Он согнул свои колени, и слегка раздвинув их, подложил под бёдра любимого, приподнимая его таз. Юнги практически сидел, выпрямившись, обхватив юношу за талию. Он наклонился к нему и прошептал в самое ушко: — Хочешь посмотреть? Чимин немедленно распахнул глаза, устремляя шокированный взгляд в потолок, не смея посмотреть на мужчину. Хотел! Он очень хотел! Но скорее предпочтёт остаться немым на всю жизнь, чем скажет вслух. Мужчина сам посмотрел в его глаза, нависая над ним, а в них была такая страсть и огонь, что юноша буквально давился воздухом. Он знал — Чимин хотел. Его ангел был столь же страстен, как и невинен. Юнги медленно приподнялся, обхватывая руками плечи и голову юношу, приподнимая вместе с собой, заставляя опереться на вытянутые руки. Он целовал его влажно, громко, облизывая губы своим языком, и говорил так горячо: — Смотри… смотри мой маленький, как я люблю тебя. Как глубоко и сладко я люблю тебя… смотри, — и слегка наклонил его золотистую макушку вниз. Юноша, пленённый голосом мужчины, повиновался — послушно распахнул глаза и посмотрел меж своих разведённых ног. Мгновенно его накрыла удушающая волна жара, он задыхался, захлебывался от вида перед ним — огромный, красный член так натянул вход в его нутро, блестящее от масла, что юноша чуть в обморок не упал от бесстыдства, что они творили. Но в тот же миг, такое острое наслаждение пронизало его, что собственный член дернулся от желания. А затем наступило полное сумасшествие, когда мужчина начал двигаться. Юноша смотрел, не отрываясь, умирал, стонал и кричал, видя как плоть исчезала внутри него, как выходила вновь почти до конца. Он смотрел как завороженный, чувствуя, как пылало и горело его лицо от стыда, как сходил с ума от восторга. Мужчина крепко держал его за талию, сам вторгался и одновременно начинал натягивать его на свой член, заставляя бёдра юноши двигаться ему на встречу. Рука юноши ухватилась за предплечье мужчины, а колени начали сгибаться. Вторая рука обхватила шею любимого, и он практически сидел у него на коленях, подчиняясь ритму, позволяя его хватке на талии управлять им. Несколько долгих секунд, несколько глубоких одновременных толчков и Юнги почувствовал, как юноша начал сам набирать темп, сам насаживался крепко, сжав бёдра, впивая пальцы в плечи. Спина юноши была напряжена, испарина выступала алмазными каплями, бёдра словно стальные, ногти нещадно впивались в кожу. Ещё секунда, и мужчина был повален на лопатки, хоть руки всё ещё оставались на его талии. Юноша сжимал его бока коленями, сжимал его шею пальцами, его плоть внутри себя. Юнги требовал скорости, задавал ритм движениями рук на талии, и Чимин подчинился. — Оо-о, Юнги-и! — крик устремился в высоту потолка, и руки юноши заломились за голову, пальцами цепляясь за собственные волосы. Он поднимался и опускался на весу, но быстро устал, и оперся руками на грудь мужчины. Тело, ещё непривычное для столь страстных и быстрых движений, утомилось, и юноша рухнул на любимого, тяжело дыша. В ту же секунду он оказался перевёрнутым на спину, а в следующую — на живот. От этих переворотов у юноши закружилась голова, и в горле пересохло. И всё же ошеломлённый крик вырвался, когда в него вошли сзади, так сильно и глубоко. Юнги сжал его бёдра до побеления пальцев, краем сознания понимая, что делал больно, и ослабил хватку. Но вбивался, одновременно медленно раздвигая собственные колени, тем самым заставляя юношу расставить ноги ещё шире. Чимин впивался в многострадальный матрас пальцами, зубами сжимал красный шёлк, прижимался лбом к нему, как в лихорадке дрожал и стонал… Стонал от каждого толчка упоительно, вдыхал воздух глубоко, что потом из него выбивал мужчина мощными движениями бёдер. Но пальцы ослабели, отпуская шёлк, и юноша начал съезжать по матрасу обессиленно. Юнги замер. Он мгновенно обхватил его под грудью, за плечи прижимая к себе, приподнял на руках, другой рукой прижал за живот к своим бёдрам. Юноша оказался снова у него на коленях и вторгался с такой силой и с такой скоростью, что дышать было невозможно. Мужчина хрипел, уткнувшись ему в плечо, сжимая его всего, и понимал, что он совсем не жалел своего любимого, но ничего с собой поделать не мог. Он любил его беспощадно…*
Солнце плавно поднималось над поместьем, освещая верхушки вековых сосен, под трели утренних птиц, осушая бриллиантовую росу на стеблях. Скользило первыми лучами сквозь тонкую рисовую бумагу оконного проёма, с замысловатыми фиолетовыми линиями горного пейзажа. Ласкало тёплым светом обнажённое тело мужчины, что спал, уткнувшись лицом в продолговатую подушку. Золотило светлую макушку юноши, что укрылся тёмным пледом. Чимин проснулся первым. Первые секунды утреннего беспамятства сменились шоком и удушающим жаром смущения, вспоминая всё то, что было ночью, и юноша с тихим писком накрыл себя пледом по самую макушку. Мужчина проснулся сразу, почувствовав копошение рядом, и увидел кокон из одеяла. — Чимин? — он не стал стягивать одеяло, а залез под него снизу, сразу сгребая юношу в горячие объятия. — Что случилось, мой маленький? — хриплый ото сна голос запустил мурашки по коже. — Мне стыдно, Юнги! Я… был слишком… откровенен в своих эмоциях. Ох! Не смотри на меня! — несколько секунд тишины в ответ заставили замереть сердце несчастного юноши. — И мне стыдно, сердце моё! Стыдно, что был так несдержан, слишком напорист и совсем не нежен с тобой, любовь моя! — сказал мужчина, мягко целуя за ухом. — Но я готов исправиться, прямо сейчас, и любить тебя нежно… очень нежно! — мужчина тихо и хрипло засмеялся, видя, как расширились ошеломлённо глаза любимого. — Сейчас?.. Но сейчас день, Юнги! — А под пледом ночь, любовь моя! — улыбка мужчины затмило всё. И юноша вновь отдался: жарким ладоням, пылающим губам, горячему шёпоту и плавным движениям… И его любили так нежно и страстно одновременно, что счастливые слёзы скопились в уголках глаз, и сладкие стоны заглушались пледом…*
Их никто не беспокоил. К ним никто не заходил. Еду, горячую и вкусную, оставляли на низком столике у двери. Купальню наполняли слуги-невидимки, и каждый вечер их ждала чистая постель. В их покоях, великолепно обставленных и удобных, было многое для того, чтобы нескучно проводить время, но они практически не отрывались друг от друга и мало обращали внимания на всё вокруг. Они не могли насытиться своей любовью, своими чувствами, жадно принимали и отдавали, словно это были их последние три дня. Юнги зажимал его во всех углах, раскладывал почти на всех поверхностях и любил… любил до сумасшествия, до сладких криков. Чимин умирал в нём, умирал в своих чувствах, в своей чувствительности. Вначале он смущался, пытался прикрыться одеждой, покрывалом, ладонями. Задыхался волной стыда, пряча лицо, но мужчина пресекал любые попытки закрыться от него. Смущение исчезло на второй день их пребывания в поместье, когда юноша обнаружил себя, абсолютно обнажённого, сидящим на коленях у мужчины, и его впервые не накрыло жаром стыда. Юнги перебирал пальцами его золотистые прядки, другой рукой медленно гладил шелковистую кожу бедра. Мужчина стал проводить по лицу юноши плавными линями, и Чимин млел и таял от этих простых и невинных ласк — ловил губами пальцы, сжимал их, целовал, слегка облизывая. Он видел, как смотрел на его губы мужчина — жадно, с лихорадочным огнём в глазах, и как дыхание его учащалось. И юноша понимал, что представлял себе Юнги, глядя на его губы, медленно соскальзывая вниз. О правильности своей догадки он понял по загоревшемуся взгляду и учащенному дыханию мужчины. — О, мой сладкий! Стон сорвался с уст мужчины, едва пухлые губы коснулись головки. Он нежно обхватил голову юноши ладонями, сам направлял, шептал слова одобрения, дрожал от возбуждения и наслаждения. Резко отрывал губы от своего члена, целовал жадно и глубоко, и снова наклонял к паху. Смотрел, не отрываясь, хоть глаза закатывались от нестерпимого блаженства. Чимин впервые слышал столь явственные стоны своего мужчины, чувствовал его дрожь, пульсацию возбужденной плоти, и отдавался нахлынувшему сумасшествию полностью. Он не помнил, как оказался лежащим на спине тут же, на полу, не дойдя до постели, и в него вбивался мужчина, держа его колени на весу… Сумасшествие… сумасшествие страсти… сумасшествие любви!────༺༻────
Чимин выходил прогуливаться в прекрасный сад, любовался прудом и розовым цветением персиков и шиповника, а Юнги любовался им. После того, как юноша вернулся с обеда у принцессы, мужчина практически не отпускал его больше от себя. Они все время были вместе. Им было хорошо и молчать рядом друг с другом, и неспешно разговаривать лежа на матрасе, окружив себя подушками. — Я скучаю по детям, Юнги. О, Всевышний, я уже неделю не видел их! — вздыхал юноша, прижимаясь к обнаженной груди мужчины. — Хочу домой! Хочу обнять их! Юнги улыбался так счастливо, и так упоительно было его сердцу от мысли, что его любимый лежит в его объятиях, а дома их ждут сыновья! — Сердце мое! — мужчина смотрит прямо в глаза любимому. — Я хочу обвенчаться с тобой сразу, как только вернемся в Пусан! Чимин затихает, но горящие глаза выдают его счастье. — Хён не разрешит, — и улыбается так нежно, счастливо. — Мы ему не скажем. Обвенчаемся тайно… на корабле! Я поговорю со священником, — мужчина полон решимости. — Ты согласен? — Да-а! — пищит юноша, и слезы кристально-чистыми каплями текут по прекрасному лицу. — Не плачь, любовь моя! Ты не представляешь, что я сейчас чувствую — словно я только сейчас родился и начинаю жить! С тобой! Я не помню ничего, что было до встречи с тобой, и не мыслю ее в дальнейшем без тебя! Ты моя жизнь! Весь мой мир, весь смысл заключен в тебе, Чимин! Не плачь! — Я-я… от-счасть-я, — заходится в рыданиях юноша. Его обнимают мягко стискивая в руках. Укачивают на груди, шепча нежные признания, успокаивая, и дают уснуть безмятежным сном. Но с первыми лучами солнца его будят горячие поцелуи и пылкие объятия, и его любят — мягкого, разморенного, полусонного, а мужчина над ним горячий, страстный, судорожно входил в податливое тело.────༺༻────
Последний день в Кёнхверу они провели в цветущем саду у пруда, неспешно прогуливаясь по павильону, меж мраморных колон, обнимались трепетно и целовались будто украдкой. Во дворце их ждали супруги Чон, на ужин. — Завтра утром нас с супругой будет ждать свита у ворот поместья, — сообщил принц. — Но вы сможете покинуть его через внутреннюю аллею. Вас сопроводят слуги. И надеюсь, что вам понравилось время проведенное здесь, — почти смеется Хосок, видя как довольно свешивает голову герцог, исподлобья смотря на розовеющего юношу. — Чим Ин, и Вы, господин Мин! В покоях вас ждут подарки от нас с супругом, в память о нашей свадьбе, — лучезарно улыбнулась принцесса. — И я надеюсь, что Чим Ин часто будет гостить у нас во дворце, — и многозначно смотрит на Юнги. — Конечно же и Вы, Ваша Светлость. — Благодарю, Ваше Высочество! И за подарки, и за мой личный подарок от Вас. Ведь это благодаря Вам мой любимый здесь, со мной! Я этого не забуду. Чимин вспыхивает еще больше, чуть не давится воздухом, когда Юнги назвал его любимым при монарших особах, хотя казалось, смущаться уже больше некуда, после трех ночей страсти. После, когда принц и герцог уединились, Су Ин обратилась к юноше: — Ты счастлив Чим Ин, я вижу это. Ты светишься, как звезда! — мягко улыбается она. — Я хотела попросить Хосоки~я, чтобы он определил тебя в мою свиту, ты знаешь много иностранных языков. Но… ты наверное уедешь… с ним, — косит взгляд в сторону герцога. — Благодарю за оказанную честь, принцесса. Но я действительно уеду с ним… в его дом, к его семье. И я счастлив, правда! — улыбка юноши говорит за него.────༺༻────
Они возвращались через павильон в свете фонарей, не спеша, обнявшись мягко, молча наслаждаясь уютом весенней ночи. Это была их последняя ночь… здесь… Последняя ночь, когда они могли утонуть друг в друге, раствориться в своей страсти, захлебнуться в своей любви… и все равно не насытиться. Ночь, когда имя одного звучала как молитва из уст другого, когда губы пылали болезненным жаром на коже любимого… Ночь, когда любовь в самом страстном ее проявлении сжигала их тела, плавила воздух вокруг них. Это была их последняя ночь…────༺༻────
Юноша с самого утра ждал у подножья лестницы, ведущей к аллее Кёнхверу. Ночью спал урывками, так велико было его волнение. И все же, сейчас он стоит спокойный как скала, сверкая в великолепных одеяниях, высокий, красивый. Он столь уверен в своей силе, в своем плане, и его никто не остановит — ни брат, ни отец! И все будет так, как он захочет! Он видит их — они идут вместе, рядом. Позади них слуги, что несут узлы и сундучки с подарками от супругов. Они так неприкрыто счастливы, так сияют в любви друг к другу, что Чонгук сжимает зубы до скрежета. Кто же знал, что его соперником будет герцог Эссекский, лучший друг его брата — Мин Юнги. Он и сам его друг, но где Чимин, там нет места ни дружбе, ни братским отношениям. Они уже близко. Чонгук видит улыбку мужчины, обращённую на него. Видит смущённо опущенный взгляд прекрасного ангела, что плывёт в восхитительном лиловом с чёрным ханбоке — подарок принцессы. Он склонился перед ними почтительно — представление начиналось Чон Чонгук! — Юнги! Добро пожаловать, рад видеть тебя! Мужчина шире улыбнулся и раскрыл руки для дружеских объятий. — Здравствуй, Чонгук! И я рад видеть тебя безмерно! Юнги обнял младшего принца и не видел, как вмиг побледнело лицо прекрасного юноши у него за спиной. — Я не смог увидеть тебя на самой церемонии, а пропустить встречу с тобой здесь было бы непростительно! Я действительно счастлив видеть тебя у нас во дворце! Затем принц затих, улыбка сникла, и он, отпуская руки герцога, с самым виноватым видом обратился к юноше, что буквально дрожал, а глаза блестели от выступившей влаги. — Здравствуй, Чимин, — глубоко в пояс поклонился ему юноша и замер, не поднимая глаз. — Гукк~и… — тихий выдох заставил так сжаться сердце принца, едва уловив столь любимый голос. О, как он тосковал по нему! Как умирал от невозможности слышать его! Но сейчас нельзя расслабляться, нельзя отступать из-за слабости сердца. — Вы знакомы, Чимин? — голос мужчины насторожен, но все так же спокоен. — Да. Мы учились вместе, Юнги, — за юношу отвечает принц. — Мы тогда были детьми. Чимин приходит в себя, и кидается к мужчине. — Это Чонгук, Юнги! Мой лучший друг, которого я потерял давно! О, Юнги, это Чонгук! — Я знаю, Чимин~и, — смеется мужчина, обнимая любимого. — Он брат Хосока, любовь моя. Мы давно знакомы. — Всевышний! Я просто не могу поверить! Здравствуй, Гукк~и! Я счастлив вновь встретить тебя, мой друг, — но обнять не решается, а безумно хочется. — Это провидение богов, что ты здесь, Чимин. Когда я увидел тебя на церемонии, не мог поверить глазам. Наверное, все же небеса благоволят мне, раз подарили возможность встретить тебя… и попросить прощения! — голос принца само раскаяние, и весь вид его был невинен и бесхитростен. — Ну что ты, Гукк~и. Я давно простил тебя, и всегда вспоминал с теплотой. Забудь обо всём плохом. О, боги! Как же ты вырос, Чонгук! Какой ты взрослый! Я помню тебя совсем юным мальчиком, — умилялся юноша, все ещё стоя в объятиях своего мужчины. — Нет, Чимин, я ничего не забыл, и буду просить у тебя прощения до конца дней. — В чём провинился перед тобой этот юный принц, любовь моя? Может мне вызвать его на дуэль? — засмеялся герцог, легко целуя волосы любимого. — Из-за меня Чимину пришлось оставить учебу, и я поступил… жестоко с лучшим другом, обманул его надежды! Единственное мое оправдание лишь то, что я был слишком юн, — вновь за юношу отвечает Чонгук, смотря ему в глаза — они оба знают из-за чего юноше пришлось оставить учебу, покинуть город, покинуть страну… — Во всяком случае, все в прошлом, Чонгук. Рад был увидеть тебя. Надеюсь, встретимся снова до отъезда. — О, вы так скоро уходите! — так правдиво сокрушался принц. — Прошу вас, останьтесь сегодня во дворце. Будьте моими гостями! — Благодарю, Чонгук. Но я должен уехать в город. Мне нужно оформить и дождаться документов на груз. Линкор отплывает через неделю, я должен успеть… прости, Чонгук! — О, оставь Чимина со мной, прошу! Я столько лет его не видел! Так много мне нужно ему рассказать, и в конце концов, попросить прощения за все! Прошу, Юнги! Ты же доверяешь мне? Долгие секунды молчания отстреливают в голове Чонгука молотом — сейчас… Сейчас он сам отдаст его ему в руки и не увидит больше… Он поклялся сам себе, что сделает его своим, чего бы ему это не стоило! Секунда… вторая… пятая… сейчас! Почему он молчит? — Я лично отправлю его к тебе под королевской охраной вечером! Верь мне, Юнги! Я понимаю, как он дорог тебе, — голос затихает, усыпляет, гипнотизирует. — Верь мне! Юнги улыбается как-то натянуто, и смотрит на любимого. — Я останусь, Юнги. Не будем отказывать принцу крови, — тихо шепчет юноша. — Я приеду вечером… к тебе. — Хорошо. Побудь здесь, отдохни! — и невесомо поцеловал в висок, а хотелось в губы. — Чонгук, я надеюсь на тебя, — и серьёзно посмотрел на принца. — Конечно. До встречи, Юнги, — лёгкий поклон и победная улыбка, спрятанная ото всех. Нежное пожатие рук, глаза в глаза, трепетное объятие, словно разлука предстоит не на несколько часов, а на годы. И даже когда делают шаг друг от друга, пальцы все еще цепляются, не отпуская. Странное чувство потери охватило мужчину, да так, что он замер на секунду, не понимая — хотелось вернуться, взять за руку и увести с собой. Но все же он прошел дальше к воротам, где его ждал экипаж. И только нежный взгляд юноши провожал его удаляющуюся фигуру до самых ворот…────༺༻────
Едва герцог перешагнул порог дома снятого Кимом старшим, как попал в жуткую суматоху. Весь дом был всполошен, слуги бегали буквально запихивая вещи в сундуки, во дворе в безумной спешке запрягали лошадей. Себастиан рыдал, закрыв лицо руками, Тэхён стоял рядом с каплями успокоительного, а у самого текли слезы по щекам. Мужчина чувствует трясущиеся руки на своих плечах, и видит мертвецки бледное лицо Намджуна. — Юнги… ты вернулся, — а дальше горло сводит болью, и этот большой, сильный мужчина буквально валится с ног. — Тэхён, что случилось? — орет герцог юноше, понимая, что он единственный, кто может хоть что-то сказать. — Только что получили письмо с гонцом. Субин без сознания уже два дня, и не знают, доживет ли до утра, — давится слезами дрожащий юноша. У Юнги в глазах темнеет, но он держит себя в руках. — Мы поедем на лошадях. Так быстрее. Поедем через старую дорогу, срежем путь. К ночи будем там. Никаких вещей. Только фляги с водой. Господина Кима отправить с лекарем и слугой, в экипаже, — голос мужчины гремел по дому, внося хоть какой-то порядок в это безумие. — Тэхён, ты останешься! — Нет! — Да! Ты останешься, дождешься документов, подпишешь их от нашего имени. Пойми, без них корабли просто конфискуют! И… вечером должен вернуться Чимин, — он подходит к дрожащему и рыдающему юноше. — Ты же сильный, Тэхён. Должен быть сильным! Ради брата, ради Субина! — Да!.. — все что смог сказать юноша, и судорожно кивнул в ответ. — Прошу, — совсем тихо шепчет мужчина. — Позаботься о Чимине. Он все что у меня есть! Прошу, Тэхён… — Хорошо. Я позабочусь о нем… — Намджун, едем! Господин Себастиан, экипаж готов. Они выходят, мигом седлая коней, и Намджун смотрит на него, глазами полными невыразимой боли. — Мне страшно, друг. Я боюсь, что больше не увижу своего ребенка… — И мне страшно, мой друг. Но ты увидишь его — живым и здоровым! Едем! — командует он охране за ними, и все выдвигаются кавалькадой на дорогу.────༺༻────
Для Чимина было устроено целое представление: музыканты играли для них прекрасные мелодии, изящные танцовщицы кружились в хороводе с пышными веерами, еда — изысканная и вкусная, преподносилась им на низких столиках. Чонгук искренно просил у него прощение, за ту боль, что он причинил ему, за свою ревность, а юноша смеялся счастливо, и шептал тихо и нежно: — Чонгук, прошу тебя, забудь обо всем! Я так счастлив, Гукк~и! Сердце принца сжималось от боли и ненависти, но все же он улыбался. — Это из-за… Юнги? Да, Чимин? Смущение выдает юношу с головой, и он лишь выдыхает счастливо: — Да! Из-за него! Его одного! — он обнимает своего вновь обретенного друга, не понимая, какое смятение и какой огонь вносит в его сердце. — Я люблю его, Чонгук-и! — он смотрит ему в глаза, выпаливая скоропалительно: — Смотри, смотри! Это кольцо мне подарил Юнги! Мы поженимся с ним, Гукк~и! Ты не представляешь как я счастлив! Я вновь встретил тебя, моего прекрасного друга. Я наконец-то дома, на своей родной земле, и мой любимый рядом! А еще мой друг, Тэхён! Я познакомлю тебя с ним!.. — Чимин щебетал радостно, сияя в своем прекрасном чувстве, и не замечает как пристально рассматривает его принц. Черные глаза выхватывают покраснения на тонких запястьях, засосы на шее и ключицах — еле заметные и свежие, и сам юноша немного бледный, похудевший за эти несколько дней. И кровь закипает у молодого юноши, глаза зажигаются красным демоническим огнем, и на мгновение, принц перестает себя контролировать — хватает за руку юношу, близко поднося к лицу, и сжимает челюсти в попытке успокоиться. Чимин затихает, во все глаза смотря на «друга». Он вдруг увидел перед собой лицо мальчика, остервенело разрывавшего цветки лотоса в его комнате, увидел эти черные глаза, безжалостно ставившие ему ультиматум. Но он смаргивает, и вновь видит нежную улыбку Чонгука, крохотную родинку под нижней губой, и свою руку, что мягко целуют. — Я рад за тебя, Чимин~и! Очень! И больше принц ни чем себя не выдавал, не позволил маске «друга» упасть с лица. Они многое вспоминали, о многом говорили, смеялись и толкались, шутили друг над другом, и им было легко друг с другом. — Ты вспоминаешь об этой истории, Чимин? — осторожно спросил принц. — Ты вспоминаешь князя? Прости, не надо было напоминать… прости! — Ну что ты, Гукк~и, не извиняйся, — но тихий вздох юноши говорил о том, что ему неприятно. — Конечно, я все помню. И вспоминаю иногда… Дино. Я долгое время чувствовал себя виноватым перед ним… И знаешь, Гукк~и, я благодарен ему. Потому что именно благодаря Дино, я узнал какой разрушительной может быть страсть, и одновременно какой трепетной любовь. Но истинную силу любви я узнал только с Юнги, — нежно улыбался юноша. Безумная ревность накатывает на принца. Его разрывает, мутит рассудок, слепит глаза. Пальцами впивается в серебряный кубок, сминая его в кулаке. Он дважды произнес его имя! Имя ненавистного человека, который разрушил все, отнял его у Чонгука! А Чимин ему благодарен?! Благодаря ему он знает, что такое страсть?! Что такое любовь?! А с Юнги познал истинную силу любви?! Ну уж нет! Только с ним, с принцем крови, с Чон Чонгуком он узнает, что такое страсть, и что такое сила! И сегодня же ночью!────༺༻────
Горизонт скрыл последние лучи красного заката, оставляя тревожно-синие и чёрные разводы на рваных облаках, когда принц усадил юношу в дорого украшенную повозку, что должна была отвести его в город. Его сопровождали дюжина воинов из императорской охраны. Когда Чимин удивился почему так много, мол: «Я же не драгоценность в короне императора», — принц ответил серьёзно, смотря ему в лицо: — Для человека, к которому тебя везут, ты величайшая ценность, которую он долго искал, и которую он больше не упустит! Юноша притих, смотря непонимающе, но все же улыбнулся — его везут к Юнги! Темноту дороги освещали факелы в руках воинов, что превращались в красные мерцающие точки по мере удаления, пока принц смотрел вслед экипажу, шепча «До встречи, Чимин!» Стоило принцу поднять указательный палец, сорок человек вооруженной охраны выступило из темноты, а гонец получил в руки письмо. — Отдать лично в руки английскому лорду Эссекскому. Охрану по всему периметру поместья удвоить. И шифровальщика ко мне во дворец! — Будет выполнено, мой повелитель! — преданный слуга склоняется перед принцем. А сам Чонгук прошел через потайной тоннель во дворце, соединяющий его личную резиденцию с Кёнбоккуном.────༺༻────
Чимин тихо улыбался в предвкушении встречи с любимым, мечтая о его теплых объятиях, его губах, и совсем не замечал, что едут они достаточно долго. Лишь раз он выглянул за штору портьеры, и смог различить очертания черного леса. Не понимая ничего, он откинулся на подушки, прикрыв глаза и очнулся когда повозка остановилась. Перед ним склонились слуги и охрана, как перед каким-то правителем, когда он вышел ступая по лесенкам из экипажа. Он не понимал где он — это был дворец, утопающий в ярких огнях фонарей, очень красивый дворец. Перед ним расстилали красные шелковые покрывала, по которому девушки служанки рассыпали розовые лепестки цветов, и все приветствовали его глубокими поклонами. Чимин шел по лепесткам цветов, непонимающе осматривая все вокруг. — Где я? — спросил юноша у слуг, но ему никто не ответил. Девушки подхватили его мягко за локти, и повели по ступеням вверх через огромные двустворчатые резные двери, на всем пути рассыпая перед ним душистые цветы. Его отвели в покои невиданной пышности убранства. Перед ним, один за другим выставили подносы со всевозможными украшениями и яствами. На его глазах расправили золотой шелк ханбока, от красоты которой Чимин аж присел в кресло. — Господин, не желаете ли посетить купальни? — поклонилась перед ним служанка — совсем молодая девчушка. — Нет. Где я? Почему меня привезли сюда? Девушка запинается, пряча взгляд, но склоняется перед ним еще ниже. — Не велено говорить, мой господин, — но потом добавляет торопливо. — Прошу Вас, господин, позвольте нам позаботиться о Вас. Если мы не выполним указания Его… нашего господина, нас накажут… всех. Прошу Вас, господин! Чимин видел дрожащую фигуру девушки, бегающие от волнения глаза, закушенную губу и понимает — она действительно боится! Он молча проходит за ней в купальни, но выставляет ее за порог, сообщив, что сам может искупаться. Лишь позднее он узнает, что бедной девушке отбили пятки бамбуковыми палками в наказание за то, что не позаботилась о госте должным образом. Чимин и опомниться не успел, как после купальни на него буквально обрушились служанки вытирая его, умасливая, натирая благовониями, укладывая волосы, закручивая их горячими щипцами в мягкие локоны. Юноша не сопротивлялся, чувствуя что воспротивившись сделает только хуже и себе, и всем. Он видел бледные лица слуг, что прятали от него глаза, дрожащие пальцы девушек, что одевали его, кутали в восхитительный золотой шелк, наряжали его в золотые украшения — невозможный красоты гребень водрузили в золотистые локоны, огромные свисающие серьги из тонких золотых колец вдели в уши, запястья увешаны золотыми браслетами, маленькие пальчики нанизаны золотыми кольцами. Чимин стоит как наряженная золотая кукла. А когда перед ним поставили огромное зеркало, юноша не смог узнать себя — это было какое-то золотое божество! Вот только кто ему так поклонялся, что похитил, привез во дворец и осыпал золотом? Юноша не боялся и не волновался — его любимый придет за ним! И заберет! А его похитителю Чимин не завидует! Он гордо поднимает голову и идет вслед за указывающими ему путь служанками, что ведут его через великолепные комнаты покрытые мягкими коврами, обставленные мебелью из красного дерева, увешанные шелковыми портьерами, парчовыми гобеленами и повсюду золото… столько позолоты юноша не видел никогда! Поистине «золотой дворец»! Ему открывают золоченые двери, он ступает на золотой ворс персидского ковра с райскими цветами, и он идет прямо к золотому трону…────༺༻────
Темнота поглотила все дома, что стояли вокруг. Темнота укрыло море, что шумело неспокойным прибоем. Темнота поселилась в сердце несчастного родителя, что рыдал у постели своего ребенка, не в силах ему помочь, не в силах спасти… Три лекаря стояли над ним, и лишь разводили обреченно руками — ни видимых, ни скрытых болезней они не смогли обнаружить. У Субина не было температуры, не было лихорадки, никаких других симптомов болезни — он просто слабел и тихо умирал… Юнги никогда в жизни не забудет с каким криком его друг бросился к своему ребенку, что точно неживой лежал на постели, и казалось небесный ангелочек лежит освещенный пламенем свечи, готовый упорхнуть на небо. Никогда не забудет утробного воя Намджуна, когда он прижал хрупкое тельце к себе, безвольно повисшее у него на руках. Лишь Тания вырвала ребенка из рук мужчины, прошипев тихо: — Не смей оплакивать! Он еще жив! Не сметь плакать никому! Юнги весь дрожал от страха, от безумного волнения за жизнь ребенка и за рассудок своего друга. — Намджун! Послушай… будем надеяться, будем молиться! Сокджин, что говорят лекари? — но увидев безумные глаза Кима, понял, что не к тому обратился. — Госпожа Ким? — Ничего… ничего! Это не чума, не холера, не лихорадка. Только один из них что-то сказал про черную кровь, но как лечить он не знает… не знает, — тихо проговорила женщина, и вопреки своим собственным словам, горько заплакала. Юнги затрясло еще больше, когда увидел как оба супруга медленно подползли друг другу, прижимаясь и так трепетно обхватывая другого, шепча совсем тихо слова отчаяния. — Как же так Джинн~и? Почему? Почему господь забирает его у нас? Нашего ангелочка… у него ведь много других, там на небе. Почему нашего сына, Джин? Впервые в жизни Юнги видел как плачет этот сильный мужчина, ни разу не дрогнувший ни перед морской стихией, ни перед людской молвой, а сейчас сгибался перед неотвратимостью… смерти. И что он мог сделать для него, мужчина не знал! Но что-то нужно делать! Он выбегает из комнаты, сталкиваясь в гостиной с адмиралом Ленноксом, и к своему удивлению, с матерью и сыновьями. Мальчики сразу сорвались к нему, обнимая с двух сторон, и сам он прижал их к себе так крепко, и даже думать не хочет, что будет с ним, если с одним из его детей что нибудь случится. — Матушка, почему Вы привели детей? Не время совсем. Прошу, увезите их! — Думаешь я не пыталась! — взволнованно вскочила герцогиня, но добавила мягче, — Здравствуй, сынок! Как ты? — Здравствуй, мама. Я хорошо, но все же увези их… — Джинхо не уедет ни за что, а брат отказывается оставлять его. Я ничего не могу с ними поделать, — обреченно ответила Соён. — А где Чимин? Он не с тобой? — Нет. Он… с Тэхёном, остался в городе, — и сердце мужчины вновь сжимается от волнения и тоски. Он бы многое отдал, чтобы увидеть его сейчас — это придало бы ему сил! Юнги смотрит на детей, что так же жались к нему крепко — он все сделает, мир перевернет, но не позволит отчаянию поселиться их сердца. — Я скоро… — бросил он сидящим в комнате, стремительно выходя из дома, и буквально на пороге сталкивается с Кёнсу и Альбрехтом. Лишь услышав слово «черная кровь», Кёнсу вскинул изумленно свой взгляд на герцога. — Что? Что, Кёнсу? Ты уже… слышал такое? — голос Юнги насторожен и взволнован. — Я… я болел «черной кровью», — сильного мужчину немного потряхивает, когда он говорит об этом. — Что-о? Как? Кто тебя вылечил? — оба мужчины буквально вцепились к него, требуя ответа. — Я… не уверен, что этот знахарь жив. Мне было шесть лет, когда он излечил меня. Уже тогда он был стариком, — надежда, которую он только что подарил, вмиг стала призрачной. — Но всё же… надо попытаться, надо поехать… привести сюда! — Ваша Светлость, мы с Кёнсу поедем! Прошу, останьтесь с капитаном Кимом! Он мне как отец родной! Я всё сделаю… привезу этого старикана, даже если придётся на плечах нести. — Я надеюсь на вас! — кивает согласно герцог. — Далеко ли добираться, Кёнсу? — Часа два туда… это деревня, где я родился. И столько же обратно. Но я повторяю, я не уверен, что он вообще жив! — Будем надеяться! В дорогу, немедля! — мужчины разошлись. Юнги посмотрел вслед исчезающим в темноте всадникам, а мыслями устремился за много миль отсюда, к своему любимому. «О, как ты нужен мне, ангел мой! Одно твое объятие, одна твоя улыбка придала бы уверенности, что всё будет хорошо!» Он вернулся в дом. Обнадеживать несчастных родителей он не хотел, но дать им хоть проблеск надежды… всё же Юнги решился, тихо подозвав Намджуна, что стоял у изголовья кроватки, держа за руку мужа, что лежал рядом с ребёнком. Сокджин целовал пальчики сына, такие крохотные, почти прозрачные, и сам малыш казалось стал ещё меньше и был белее постели, на которой он лежал. — Мой друг, не хочу обнадеживать, но все же надежда есть. Кёнсу был болен той же болезнью, что и твой сын, и как видишь — жив и здоров. Они с Тиллем отправились за лекарем. Помолимся, чтобы они смогли найти его, и привезти сюда. Ради света надежды, что зажглась в глазах убитого горем отца, ради такой болезненно счастливой улыбки, вмиг посеревшего друга, Юнги был готов даже на большее — пообещать, что все будет хорошо, но сдерживал себя.────༺༻────
Им понадобилось чуть больше времени, чтобы найти дом старого знахаря, что оказался жив и здоров. Старик проявил прыть и сноровку, несоответствующую его долгим годам, когда засобирался в дорогу с молодыми людьми, укладывая аккуратно каждую скляночку, каждую травку и корешок. Кёнсу и Альбрехт стояли молча, терпеливо, понимая, что если старик забудет что-то, то это может стоить жизни ребенка. Но когда знахарь сообщил, что готов, они так погнали коней, что ветер свистел в ушах, а сам лекарь вцепился в спину Кёнсу, молясь богам, чтобы это поездка не оказал последней в его жизни. За час до рассвета они вернулись в особняк Кимов, с шумом распахивая двери, а Альбрехт, как и говорил, практически на руках занес знахаря в комнату. Старик сказал выйти всем, кроме матери. Сокджин остался. Лекарь смотрел на него долго, проницательно, понимая, что он его не родил, а потом спросил: — Как ты его нашел? — Я нашел его в море. Я спас его. Море подарило мне его. — Ты забрал его у моря. Он не твой. Он должен был утонуть. — Стать кормом для рыб? — зло воскликнул мужчина. — Нет! Он мой! Мой ребенок! Я его родил! Я его чувствовал в утробе матери. Я выносил его все девять месяцев! Мое сердце нашло его в полной темноте, в открытом океане! Это мой сын! — голос мужчины гремел на весь дом, а за дверью, удерживаемый тремя парами рук, стоял его муж. Старик хитро улыбнулся: — Хорошо. Я знаю, — но потом продолжил, таким пугающим голосом. — Я выпущу его кровь и волью новую. Нужна кровь маленького человека, — но увидев непонимающий взгляд Сокджина, уточнил: — Кровь ребенка! Мужчина кидается к выходу, врезаясь в мужа: — Он будет делать переливание. Нужна кровь другого ребенка! Они смотрят друг на друга, и разом смотрят на Юнги. Тот лишь раз моргнул, и выдыхает судорожно: — Д-да!.. они оба здесь. Сейчас… приведу. Но Сокджин так вцепился в него, до боли в руке и смотрел безумными глазами, из которых лились слезы по впалым щекам: — Я не забуду это, Юнги! Спаси моего ребенка… прошу!────༺༻────
Знахарь впускал только Сокджина, и он бегал по дому как сумасшедший, выполняя все, что требовал старик. Джин чуть в обморок не упал, когда увидел как целитель проткнул своим длинным и острым, словно заточенным, ногтем на большом пальце вену на тоненьком запястье своего сына. Он смотрел, как по капле стекает абсолютно черная кровь ребенка в глубокую глиняную посуду. Всю комнату окутал сизый дым тлеющих трав. Пар шел от котла, в котором кипел отвар, а старик не знал усталости, все крутился вокруг ребенка. Наконец, он сказал привести донора. — Их двое. Одному восемь, другому четыре года. Кого привести? — голос Сокджина дрожал и срывался. — Самого маленького… Джинхо уложили рядом с его ангелочком, и он мог увидеть его белые прядки, его нежное личико. Он прижался к нему крепко, шепча тонким тихим голосом «Субини… останься со мной, прекрасный ангел! Я никому не дам тебя в обиду… никому и никогда! Я буду любить тебя больше всех на свете! Даже больше бабушки! Субини…». Но Сокджин напоил его отваром целителя, от чего мальчик потерял сознание. Старик протянул тонкие трубочки, что оказались свиными сухожилиями, между ними, и проткнул так же ногтем запястье юного графа. Джин не мог понять, как такой глубокий старик мог с такой хирургической точностью находить пульсирующую вену и вставлять костяную иглу. И лишь когда увидел, как алая кровь маленького Джинхо течёт по своеобразному каналу и затекает в руку его ребёнка, Сокджин выдохнул и взмолился всем богам. Но его оглушил хриплый голос старика: — Не тому молишься. Молись покровителю… — он приказал взять на руки Джинхо и держать на весу. — Закапывай в рот по три капли, пока отсчитываешь каждые тридцать раз. Сокджин дрожал, но уже не плакал, и выполнял все что сказал целитель. Наконец, когда он отсчитал пятый раз по тридцать, старик приказал остановиться, и вытащил иглу. — Отдай отцу, — сказал он, перевязывая руку мальчику. — Он должен поить его отваром каждый час. Будем надеяться, что его крови хватит. Когда Сокджин вынес на руках бессознательного сына, вскочивший Юнги рухнул обратно в кресло от подкосившихся ног. Но тут же пришел в себя, забирая его у мужчины. Джин передал ему слова целителя, отдавая сына на руки, но резко прижался к нему, обхватывая за плечи, шепча судорожно «Спасибо, спасибо, Юнги!». Юнги уносил сына в комнату, где их ожидали герцогиня и Минхо, и не видел как Сокджин упал в объятия мужа, как они осыпали друг друга поцелуями, как сжимали в тисках тела, и слезы вновь полились из их глаз. Но теперь это были слезы облегчения и надежды… — Я люблю тебя… — звучало из уст обоих, и Джин оставив легкий поцелуй на губах мужа, вновь ушел в комнату к сыну. Здесь старик уже стоял с протянутой глубокой чаше, полной черной крови: — Ты отнесешь это к морю, и выльешь всю до капли. Ты долго держал сына над водой, вот море и позвало его к себе. И молись, чтобы оно приняло его кровь, и не захотело его сердце! Иди. Никто в доме не спал, и все смотрели на дрожащего мужчину, что бледнее мертвеца, вышел с чашей крови из комнаты, откуда практически валил дым от травяных курений. Слуги освещали ему путь пламенем свечей, пока он спускался по лестнице вниз к воротам. Дальше стояли люди из охраны с факелами, в ожидании, и экипаж стоял наготове. Но Джин свернул на темную улицу, шагая с чашей в руках. Он чувствует — его муж идет позади! Он не оставит его одного, но и приближаться близко не будет — он знает о велении целителя. До моря почти час пути, а луна все бледнее на горизонте, скоро совсем растворится в начинающем розоветь восходе. Вокруг темно. Слышен лай собак, скрип ворот, в некоторых окнах видны зажигающие свечки — добропорядочные служащие собираются на работу, а любовники покидают место тайных встреч. Сокджин идет, не смотрит даже по сторонам. Краем глаза он видит некоторых хозяюшек, что уже суетятся в столь раннее время во дворе, и подозрительно косятся на него. А он все идет. Дорога стала шире, уже слышен шум прибоя, и черный горизонт будто шевелится — это море. Джин вспомнил их ночь с мужем на корабле, когда они вернулись с острова, их ночь с Александрии, когда он одел на его палец кольцо, их свадьбу, их встречу, и как будто вся жизнь проносится перед глазами. Но все меркнет, когда плачущий мужчина вспомнил первую улыбку своего ребенка, его первый смех, его объятие, и слезы душат еще сильнее… Последние шаги к прибою и солнце буквально ослепляет своим первым золотым лучом. Сокджин, стоя по колени в прозрачной воде песчаного берега, выливает всю черную кровь, что даже не запеклась, не загустела, но опустилась на дно словно черный воск. И вместе с кровью, падают крупные слезы мужчины, расплываясь по поверхности, и чаша из рук упавшая теперь плывет по ряби волн. Он смотрит в светлеющее небо, где серебряный диск луны покрылся розовеющей дымкой, а в голове голос старика «Молись покровителю…» — Ты не хотела, чтобы я его нашел. Ты пряталась, скрывая его от меня. Ты видела самое сокровенное в моей жизни, и всегда была со мной, светила так ярко… освещала все самые счастливые моменты моей жизни: мой первый поцелуй, мою первую ночь с моим любимым, и сотни последующих ночей полных счастья, мою свадьбу. Первый раз я пошел против тебя, вопреки поплыл, наперекор прыгнул в черную воду, ослушался и присвоил себе… И теперь за то, что отнял у черной воды его добычу, расплачиваюсь черной кровью своего сына… Помоги… Прошу… Молю, оставь его мне! Без него ничто не имеет смысла! Пощади… Оставь его мне! — и рыдание сотрясает его плечи, и ноги не держат подкашиваясь, но сильные руки подхватывают, не дают упасть в воду. Намджун уносит на руках любимого, а на пирсе их ждет крытый экипаж, что увозит их быстрее ветра домой… к сыну.────༺༻────
Юнги сидел с сыновьями, что уснули рядом. Он, как и велел знахарь, давал отвар каждый час младшему, заливая по глотку и шептал одобрительно, какой он храбрый и смелый, мягко поглаживая по темным волосам. Мысли все время возвращались к Чимину — как он там, всё ли с ним в порядке, наверное волнуется сильно. Единственное, что успокаивало мужчину, это то, что с ним Тэхён. Юнги как-то без слов доверял этому юноше, чувствовал, что лучшего союзника, чем Ким-младший, судьба ему не подарит. И все его насмешки так и сквозили любовью к ним обоим, и его поддержка ощущалась всегда. За это он ему будет благодарен всю свою жизнь. За этими мыслями, герцогу сообщили о прибытии гонца с письмом. — Лично в руки, господину Мин Юнги Эссекскому, — с поклоном гонец протягивает запечатанный конверт с императорским тиснением и печатью принца. — От Хосока, — улыбается мужчина, отпуская гонца, но тут в дом как шторм влетает Ким Себастиан, рыдая и крича одновременно «Где мой внук! Где мой Субин!», и герцог откладывает письмо, спускаясь к бушующему мужчине…
