Путь, ведущий к себе

Драккар с тихим плеском пристал к берегу. Молчаливые и сосредоточенные асы сошли на берег. Молчал Хеймдаль, мрачно глядя в темные воды, где покоились пробитые рыбацкие лодки. Молчал Тор, снедаемый думами и тревогами. Молчал Тьяцци, напряженно сжимая в руках сучковатый посох. Лишь в ветвях берез раскаркались вороны, приветствуя живых.  — Дурная земля, — промолвил наконец Тьяцци потыкав концом посоха в сырую листву.  — Идемте, — Тор махнул людям, велев следовать за собой.  — Жуть берет, — пробормотал рядом Фандралл. Они прошли до тропинки, спустились в распадок, где их встретил бледный и усталый Вольштагг. Только увидев друга живым, Тор почувствовал, как разжимает стальные когти тревога.  — Вот то место, где наши сородичи нашли свой конец, — Тор коротко обнял Вольштагга и отодвинул его в сторону, пуская Тьяцци. — Скажи мне, жрец, что здесь было и чем нам это грозит. Тьяцци побледнел сильнее Вольштагга и робко шагнул первым на поляну, бормоча под нос обережные заговоры. Рядом с Тором, Хеймдаль прикрыл рот рукой, позади них послышались возгласы воинов, не готовых к такому зрелищу.  — Тихо, — оборвал их Хеймдаль. — Не мешайте жрецу, чтите покой мертвецов. Воины затихли, но их страх Тор чувствовал спиной и потому заставил себя бесстрашно развернуть плечи, грудью встречая опасность. Тьяцци медленно, то и дело оборачиваясь на Тора, обошел мертвый хоровод. Уверившись что ни помогать, ни мешать ему не станут, жрец крепче взял в руки посох и запел долгий, заунывный мотив, призывая Хель, Вотана и прочих старших богов. Окончив петь, он бережно перешагнул мертвецов, отставил посох в сторону и начал осторожно снимать головы, раскладывая их рядом с телами. Вольштагг с молчаливого разрешения Тора, помог жрецу поставить головы правильно. Головы тех, кто асам знаком не был, Тьяцци отставил просто в сторону. Наконец дело было окончено и взгляду воинов открылся запекшийся от крови алтарь.  — Принесите воды, — приказал Тьяцци и несколько воинов без разговоров бросились выполнять его распоряжение. — И принесите саваны для мертвых.  — Что скажешь? — Тор подошел к Тьяцци, стараясь не смотреть на алтарь.  — Рано пока говорить, — качнул головой жрец. Принял из рук воина котел с водой и тонкой струей полил на алтарь. Тор завороженно смотрел как стекает кровавая вода по камню, впитываясь в остывающую землю. Тьяцци снова запел себе под нос, без слов, взял белую тряпицу и размеренными движениями принялся стирать с камня кровь. Взмах за взмахом, ткань впитывала кровь и грязь, обнажая выбитые на алтаре символы. Женский серп на длинной ручке, несколько треугольников, смотрящих острием в центр алтаря, и символы умирающего солнца.  — Вот, — Тьяцци отступил, позволяя взглянуть на свою работу.  — И что это значит? — Хеймдаль нахмурился, протянул руку, но алтаря не коснулся.  — Я уже видел это… — вдруг понял Тор, и по спине пробежал озноб.  — Да, Тор, — кивнул жрец. — Видел. Это символы Мораны, богини зимы и богини смерти. Вот ее серп, которым она сжинает жизни. Вот ее символ, что наносят колдуны в час ритуала, а вот умирающее солнце, что отворяет двери в ее мир. Здесь ей принесли богатую жертву. Здесь звали свирепую зиму на наши головы.  — Но зачем? — Тор отступил на шаг от страшного камня. Руки мелко вздрагивали, а ноги словно ватными стали. Неужели явилась богиня темная мстить за то, как он в ее дворец пробрался?  — То мне неведомо, — спокойно ответил Тьяцци. — В Гданьск Мара приходила по другому. Хотя и обещала жертвы.  — Что нам теперь делать, Тьяцци? — Тор заставил себя собраться. Не дело было показывать свой страх перед воинами.  — Готовиться, ярл. Готовиться, что зима будет люта. Что ни пощады от нее ни радости не будет. Что придут лихорадки и другие моры. Что придет голод.  — Темны твои пророчества, жрец, — Тор мотнул головой. — Боги защитят нас.  — Тебя, ярл, может и защитят. И дом твой может укроют. А вот другим худо будет.  — Ты можешь что-то сделать здесь, чтобы снять проклятье с этих земель? — вдруг подал голос Хеймдаль. Лицо его было сурово и замкнуто, и он так же не отводил глаз от алтаря.  — Сил моих на то слишком мало. Не меньше двенадцати колдунов тут колдовали, — Тьяцци пожевал губы. — Но сделать кое-что можно. Пусть твои воины завернут мертвецов в саваны и сложат в корабль. А те кто духом покрепче и у кого веры поболе, пусть со мной остаются.  — Что мы будем делать? — Тор распрямился.  — Алтарь перевернем. Под руководством Хеймдаля мертвецов запеленали в саваны, бесхозные головы бережно сложили в мешки, и всех двенадцать понесли на корабль. У алтаря остались сам Тор с Хеймдалем и Вольштагг с Фандралом. Друзья были бледны и молчаливы, но каждого полнила уверенность идти до конца.  — Стоит ли тебе проклятого камня касаться? — вдруг спросил Фандралла жрец. Тот вздрогнул удивленно и обиженно вскинул голову и ответил.  — Что же, по твоему во мне удали меньше чем в других? Или страха?  — Нет, воин, не меньше, — Тьяцци помолчал, но Тору показалось, что жрец не договорил до конца. Впрочем выяснять времени не было, жрец заговорил об предстоящем обряде. — Теперь надо подрыть яму под алтарь. Рыть будем руками, чтобы силу свою в землю принести. Когда подроем, я призову богов и вы перевернете камень. Да смотрите, перевернуть надо так, чтобы он точнехонько символами в землю лег. А потом мы его землей заложим. Ясно?  — Да, — ответил Тор, опустился на колени и принялся рыть. Земля была липкой от пропитавшей ее крови и холодной. Рылась она плохо, перевитая корнями травы, да скованная близкими холодами. Но он с упорством продолжали копать. К тому времени, как яма стала достаточно вместительной, Тор успел умаяться и весь вымазался. Казалось, что с каждой вынутой горстью земли слабел он сам.  — Достаточно, — прервал их Тьяцци. — Теперь готовьтесь по моему взмаху катить камень. Он отошел, давая им место. Тор перешел к алтарю, уперся ладонями в бок и напрягся. Рядом стояли Фандралл и Вольштагг, такие же бледные и вымотанные. Тьяции не стал тянуть и воззвал к Вотану Всеотцу, призывая оградить заблудших детей от беды и от чужих богов. Голос жреца громко пронзил вечернее небо. Тьяцци махнул рукой, воины напряглись и камень тяжело скользнул в яму. Покачнулся, перевернулся через бок и встал алтарными символами вниз. Несколько мгновений было тихо, а потом жрец шумно выдохнул и начертал охранный знак. А затем сам сноровисто принялся забрасывать камень землей. Через несколько минут все было кончено. Только свежая кочка напоминала о страшном алтаре.  — Пусть бережет нас Вотан Всеотец, — прошептал Тьяцци, прихлопнув землю рукой. — Поспешим. Нам стоит похоронить мертвых и не тянуть с этим.  — Дурные вести мы везем в Асгард, — промолвил Хеймдаль, уже на краю поляны оглядываясь. Словно ему в ответ с ветки взлетели две сороки. *** Асгард погрузился в траур. Народ Асгарда готовился проводить павших в последний путь. И того горше был плач по ним, что мало кто ждал для мертвецов легкой доли. Слухи о проклятой поляне и кровавом алтаре расползлись среди женщин, словно искра среди сухой соломы. Да и сами похороны задержали почти на двенадцать дней. Для обряда по всем правилам нужны были погребальные ладьи, да промасленные дрова, чтобы жарко и высоко гореть, да новые одежды и подношения, да яства на тризну… Вот пока собрали все добро, пока Тор криками и руганью убедил отца позволить Тьяцци вести церемонию, пока подняли затонувшие лодки да починили их. Осень дохнула зимой, укрыв первым нестойким снегом берега. Тор смотрел как таят в лужах первый ледок, и чувствовал, как неотвратима беда, что ползет к Асгарду. В ушах вставали горькие и отстраненные пророчества Тьяццы и о лихорадках и о голоде и холоде. Отец же все пировал в общинном доме, словно питьем и едой хотел задобрить грядущую беду. День похорон выдался на редкость смурным. Небо набухло низкими серыми тучами, готовясь пролиться очередным ледяным дождем. Море было неспокойно, а ветер рваными порывами налетал из-под туч. Весь Асгард вышел на побережье. Женщины и дети сжимали в руках веточки можжевельника, готовясь его дымом отгонять зло. Сыновья погибших отцов готовили луки. Матери и жены плакали на берегу, скупо и сдержанно, как полагал обычай. Незнакомцев, разделивших страшные часы с сородичами сложили в общую лодку. Честь поджечь ее предоставили Фандраллу, единым мнением призванному самым метким стрелком. Тьяцци общий выбор не одобрил, но перечить не стал. Жрец отнесся к похоронам с большой ответственностью. Он выторговал у дочери отрез льна и пошил себе белое жреческое одеяние. Увешался оберегами и божьими знаками, повязал ветви ясеня к навершию посоха и выбрал самую возвышенную кочку на берегу. Теперь с нее он с видом полководца взирал на погребальные ладьи. Они готовились выйти в море, и родные последний раз прощались с умершими. Тору очень хотелось спросить у жреца, помогут ли все эти приготовления отвести беду, но он молчал, сохраняя торжественность обстановки. Наконец все было соблюдено и исполнено. Тьяцци воздел руки к небу, привлекая к себе внимание и заговорил глубоким, размеренным голосом. Он повествовал о Хеле и Вальгалле, о тяготах, ждущих умерших и тех дарах, что им даны дабы облегчить их путь. Он напоминал живым о почтении к богам и судьбе. В конце, он сошел со своего импровизированного помоста, торжественно и величаво прошел мимо каждой ладьи, оставляя в ногах у воинов одну веточку ясеня и одну веточку осины. Окончив этот обход, Тьяцци отдал знак и родные столкнули лодки в море. Но вместо того, чтобы чинно и благородно поплыть вдаль, лодки выкинуло волной обратно на берег. Народ смешался, Тьяцци заметно спал с лица. Переглянувшись, напуганные люди вновь вытолкнули лодки, по пояс забравшись в холодную воду, но море снова их не приняло.  — Велите вывести драккар, — вдруг разнесся над берегом голос Одина. Тор резко обернулся и уставился на отца. Один смотрел на погребальный обряд со стороны, не приветствуя Тьяцци и его речи. А теперь конунг улыбался, кривой усмешкой наблюдая непотребство, творящееся на берегу. — Пусть стрелки восходят на корабль, а лодки привяжите на длинные веревки и вытащите в море. Конунга послушались. Когда корабль вышел в море и подцепил за собой погребальные ладьи, солнце уже почти скрылось за горизонтом. Тьяцци наспех пропел прощальные слова, но стрелки его не слышали и потому выстрелы задержались. Да еще и морская качка помешала: не все стрелки попали в цель, и не все лодки вспыхнули с первой стрелы. Дольше всего поджигали лодку с чужаками, словно те противились погребению. Уже глубоко за полночь асгардцы в тишине разошлись по домам, так и не справив тризны по покойным. А по утру оказалось, что вся заготовленная на праздник снедь испортилась.  — Дурное, очень дурное знаменье, — шептал Вольштагг принюхиваясь к протухшему мясу. Тор шел рядом в угрюмом молчании и совершенно не представлял, что делать.