вселенское негодование

      Тепло — это нечто неоднозначное, для кого-то это тёплый чай и плед, когда за окном льет, как из ведра, для кого-то объятья дорогого человека в трудную минуту. Кто-то испытывает его, стоя на льду в одном тонком тренировочном костюме, и я к ним не относилась, из этого всего выбор падает на заманчивый плед и чай.       Собственно, сидя на трибунах катка, мои зубы даже начали отбивать чечетку от дикого мороза. Все в куртки кутаются, а Юре хоть бы хны. Этот сумасшедший, кажется, и не обращает внимание на это, разъезжая по льду, заболеет — лечить не буду. Осматриваю помещени,е задерживаясь взгляд на каждом из присутствующих. Эта пожилая женщина с тугой гулькой на самой макушке — Лилия Барановская, дама до ужаса строгая и пугающая на первый взгляд, но при знакомстве оказалась вполне милой и даже одолжила мне грелку для рук, которую я уже второй раз прикладываю к ранее несокрушимо бледному лицу, что покраснело и вовсе не от смущения. Чуть поодаль стоит массивных размеров мужчина с явными морщинами, смотрю на него, слегка прищурившись, ведь непривычно без линз, тёплое пальто окутывает его широкие плечи и он дрожит от холода примерно также, как и я. Тот пусть и не очень приветливый, но Юрой явно дорожит, ведь уже второй раз окликает его, говоря выходить с катка, а ну и я, пришедшая сюда по просьбе Плисецкого, чтоб его поддержать.       Сильнее сжимаю грелку, пряча половину лица в шарф, подаренный сестрой: массивный, крупной вязки и слишком белый настолько, что люди замечают меня, находясь на другом конце улицы, и это не есть хорошо. Ерзаю по стулу трибун и снова скольжу взглядом по Юре. Стройный и элегантный, я бы даже врезала природе за то, что он родился парнем, хотя мне же лучше. Черный тренировочный костюм и туго сплетеные волосы. На меня он так ни разу не посмотрел, хотя сам сюда притащил, заставил сидеть и отмораживать все, что только можно.       Лилия оглядывается на меня и строго осматривает взглядом, надо было надеть юбку. А потом в сторону Юры летит фраза, которая при всей неловкости звучания была просто, как спасение:       — Если не выйдешь сейчас, то она себе что-то отморозит! —держит паузу в пару секунд, чтобы до Юры дошло       — И мы с Яковым, кстати, тоже! — облегчённо вдыхаю, когда он выезжает с катка, но ответный взгляд все также не уловила, ну и к черту, хотя нет...обидно.       Поднимаюсь с пригретого места и почти сразу хочу сесть обратно. Ноги затекли, от чего моментально отозвались дикой болью, но вскоре прошло. Смотрю на этих троих и чувствую себя здесь явно лишней, это заметила Барановская, но не Юрий, от чего фыркаю, поморщив нос, пускай только подойдёт. Но женщина подходит первой, слабо улыбаясь, видя мое откровенное недовольство. Я всегда думала, что она страшно злая, хотя они по телеку все другие.       — Он пока не понимает, скоро сезон, — худощавая рука похлопывает меня по плечу, слегка разминая то, а я все также палю в сторону парня, наблюдая за тем, как он гавкается с Яковым, оперевшись о бортик. Сейчас он явно почувствовал весь холод катка, потому что видно, как мнётся на месте, потирая руки. Не было бы там Якова, подошла бы, но нет. Страшно.       — Он вышел, не потому что мы замёрзли. Прежде всего его заботит твое состояние, а уже потом, как будет нам, тем, кто в любой момент могут сделать перерыв на обогрев, а потом вернуться, — чувствую, как к щекам приливает кровь, и слабо киваю.       Злиться на него бессмысленно: он фигурист, надо было принять это сразу.       Поправляю очки, будто только что решила загадку вселенского масштаба, а Лилия на это только тихо смеётся и, разворачиваясь, уходит к стоящим у льда. Женщина идет ровной, уверенной походкой, о которой мне только мечтать. Плюхаюсь обратно на свое место, дожидаясь его. Все же холодно. Даже слишком.

***

F       — Не пойду! — смотрю на него злобно, будто тот испортил мне всю жизнь. Хмурю брови, прикусив губу, когда тот пальцем указывает на карты, намекая на то, что я проиграла, а значит желание за ним.       — Ты проиграла! Один раз! —в тот же момент подушка летит в его лицо, как протест с моей стороны. Одно ходить в кафе или к нему домой, другое пойти в место, где я никого и ничего не знаю.       — Я знаю, как ты катаешься, и ты не очень нуждается в моем присутствии! — его кровать, сидящая на одном конце я, на другом он и эта борьба длится уже минут десять. Кот, лежащий на подоконнике, только тяжело вздыхает, устраиваясь поудобнее.       — Нет! Ты нужна мне там! Поэтому пойдёшь!       — Нет!       — Да! Дура блин! Я хочу, чтобы ты была там!— сжимаю зубы и тяжело вдыхаю через нос.       Падая на постель спиной, хочу ударить его, но тот слишком далеко. Хотя через минуту он подползает, словно кот, устраивая голову на животе. Неудобно, но терпимо.       — Пожалуйста, — глубоко вдыхая, прикрываю глаза, понимая на что я подписалась, согласившись на эти отношения. Но тот, видя поражение на моем лице сразу оживает, делая победный кусь, за что получил ногой, два дня хождения на каратэ не прошли зря.

***

      Рядом садится тело, тяжело дышащее и явно уставшее. Голова опускается на мое плечо, потираясь о шею, и я вовсе не против. Пусть греется, раз ему так легче.       — Устал... Пошли домой, — не напоминаю ему, что живем мы в разных домах и концах улицы, и лишь тихо соглашаюсь, взъерошивая влажные волосы.       Его усталость передаётся воздушно- капельным путём, ведь я тут же зеваю и нехотя говорю ему о том, что нужно переодеться, хочется посидеть так еще хотя бы минутку, но нет, заболеет.       — Заболеешь.       — Еще немного...       — Я никуда не уйду за пять минут, — улыбаюсь, когда он встаёт, недовольно фыркая, но все же принимает смысл сказанных мною слов и удаляется в раздевалку.       Ненароком вспоминаю его кота такой же в точности: вечно недовольный, горделиво расхаживающий по дому, но стоит ему устроиться около тебя, как из недовольной злюки тот превращается в домашнего послушного котика, что даст тебе почухать себя, где только душа пожелает, но хвост не трогать: полруки откусит. Юра в точности такой же.       За своими размышлениями и не заметила, как тот вышел уже завернутый в зимнюю одежду. Тихо смеюсь, видя, как вокруг шеи замотан шарф, который ему подарила я, и это приятно греет душу, рассыпая тепло по всему телу похлеще чая и пледа.       — А ты не хотел его носить, прекрасно смотрится, — тот только хмыкает, беря мою руку, и хочется сразу ее убрать. Мы оба никогда не могли похвастаться теплыми руками, и поэтому редко брались за руки. Но сейчас в самой середине зимы, когда и без прикосновений его ледяных рук от холода бросает в дрожь, он решил, что так будет правильным,только поэтому, все также терпя, не убираю руку.       — Я должен буду уехать в Москву, — перевожу на него взгляд, прищурившись.       Зленые глаза Плисецкого смотрят вниз, что не является привычным ранее: всегда смотрел вперед, идя ровно и уверенно. Сейчас что-то не так.       — Ладно... Тебя это тревожит? — чувствую, как руку слабо сжимают, и только закусываю губу, еле сдерживая болезненное шипение.       Если его и правда тревожит то, что мы не будем видеться, то это слегка напрягает потому что для меня в этом нет ничего странного. Можно ли считать, что я не так уж и сильно дорожу им? Хотя отца я также вижу от силы раз в год, но это явно другое.       — Скучать не будешь? — смотрю в землю, понимая, что это важный разговор, что отлынивать будет глупо, также, как и переводить тему, Юра далеко не дурак...

***

F       Опаздывает. Уже десять минут стою в ожидании феи русского фигурного катания, но сейчас хочется как следует эту самую фею отпиздить, ибо зима началась только неделю назад, а температура вполне подходит под середину. Щеки мёрзнут, из-за чего прячу большую часть лица в шарфе. Шапку тоже натягивают посильнее, в надежде спасти организм от простуды, что преследует мой слабый иммунитет на протяжении всей жизни.       Зима в Питере — это нечто странное и прекрасное. Дикий мороз превращает снегопады в настоящие голодные игры: не успел спрятаться и считай пал смертью идиотов. Привычный дождь превращался в жестокий град вперемешку со снегом, которого было по правде через чур много, и это, наверное, завораживало.       На фоне огромных белоснежных сугробов я явно выбивалась в чёрной куртке, зато шарф и шапка белые, это многое решает. Смотрю на идущих людей, которые спешат домой, боясь попасть под очередную ударную волну, и среди этой толпы вижу фигуриста, победителя в этапе Юниоров, самого молодого на Гран-при, гордость России, и этот самый сейчас не справился со льдом и навернулся на одном из поворотов, вроде и смех, и грех.       Подхожу к знакомой фигуре, даже не думая предлагать помощь, это ему за мои десять минут страданий. Блондин видимо понимает, что помогать ему никто не собирается, и встаёт, отряхивая штаны от снега, намеренно игнорируя мой недовольный взгляд. Очень недовольный.       — Опоздал.       — Знаю...       — Я замёрзла.       — Прости...       Держу паузу, думая, что на тренировке его и без меня морально выпотрошили, поэтому лишь качаю головой, неспешно шагая по бульвару. Позади (в шаге от меня) следом бредет Юрио, и он, наверное, очень уставший, ведь выглядит намного тише обычного, к тому же бледный цвет кожи можно сравнивать с мертвецким.       Замедляю шаг, равняясь с ним, а идущий рядом этого даже не замечает. Тихо окликаю парня, и заторможенная реакция ни о чем хорошем не говорит: среагировал он только спустя секунд двадцать.       — Прости, надо было дать тебе отдохнуть.       — Все нормально.       Понимаю, что ничего не нормально. Такими темпами он заработает простуду прямо перед началом сезона. Взгляд скользит по витринам магазинов, их понемногу украшают к наступающему новому году, пусть сейчас только пятое декабря, но не суть. Вижу впереди уже полностью украшенный знакомый магазин, в котором сестра и купила мне шарф еще около двух лет назад. Беру идущего рядом под руку, заводя в теплое помещение, где за прилавком сидит милая женщина, которая при виде нас вскакивает, улыбаясь, но на предложение помочь вежливо отказываю, боясь, что уставший Юра вскипит быстрее обычного и сорвется на старушке.       — Хочешь что-то взять? — он рассматривает висящие изделия явно ручного изготовления, в то время как я рассматриваю его, подмечая, что потом заставлю того купить нормальную куртку, ибо то, что он носит, меня не устраивает совсем, к слову это что-то на подобии кофты темно-синего цвета, только утепленной, а под низом какой-то свитер.       — В подарок, купим и пойдём домой, —моего спутника это вполне воодушевило так, что в следующие минут десять он помогал мне выбрать шарф для самого себя. Вернее, я показывала то, что казалось вполне нормальным, а он либо отказывал, либо просто молчал. Это порядком выводило из себя, поэтому после очередного отказа плюхаюсь на стоящий у входа диванчик, чем вызвала у продавщицы, которая наблюдала за этим тихий смех, даже уставший Юра слабо улыбнулся, наблюдая за моей безысходностью.       — Этот хорошо выглядит, — ему стало меня жаль или как? Потому что в следующий момент он уже держал в руках самый простой темно-золотистый шарф со вставками в виде пятнышек с более темным оттенком. А, ну да, это леопардовый принт, так что я не удивлена.       Поднимаюсь со своего места, давая шарф женщине, что, наверное, уже поняла, для кого именно я его выбираю, и, скорее, от этого так довольно улыбается, поглядывая то на стоящего у входа Плисецкого, то на заебанную меня. Тихо благодарю ее, покидая это прекрасное место, и сразу получаю ледяным воздухом по лицу. Прекрасно.       — Погоди ты, — окликаю идущего впереди Юру. И, как только тот останавливается, закручиваю вокруг его шеи этот самый подарок. Он отчего то выглядит шокированно, но не придаю этому значения. Я бы тоже так выглядела, сделай он мне такой внезапный подарок.       — Не май месяц, хоть шею закрывай, —вижу, как он осматривает себя в отражении витрины, и слабо улыбаюсь, когда парень только поправляет его, хотя улыбаюсь я, наверное, не из-за этого.       — Спасибо... Правда, спасибо.       В этот день посреди Питера в дикий холод забрали мой первый поцелуй.

***

      — Буду...правда буду...       Думая о тепле, я всегда приравнивала его к пледу и чаю, но, как оказалось, тепло можно испытывать даже стоя на улице в минусовую температуру. Никто никогда не дарил мне столько тепла одними объятиями.