вселенское негодование

      Я никогда не любила лишних прикосновений. Касания без причин, резкие выпады в мою сторону со стороны бывшего парня, даже объятья родной матери были неприятны. Просто мне это не нравилось.       Беря за руку Юру я также не испытывала чего-то приятного, просто чужая рука, которая совершенно не грела, а наоборот морозила похуже льда. Мне это не нравилось, но говорить ему об этом не хотелось. Соглашаясь на это, я не рассчитывала, что эти, как казалось, не долгие отношения зайдут так далеко. Прикосновения его рук стали от чего-то приятными, хотелось держать эти ледяные руки. Может это просто возраст влияет, а может Плисецкий решил, что ломиться в мою жизнь мало и следует перевернуть ту вверх дном. Не знаю, но он это сделал. Сделал так, что я — ярый телофоб стала тащиться от его, как казалось, раньше не нужных и гадких прикосновений. Это нравилось настолько, что хотелось попросить его касаться чаще.       Простое мимолётное.       Намеренное и долгое.       Любое касание. Главное, чтобы касался он.       Но сейчас нас разделяли тысячи километров. Единственное на что я могла рассчитывать, это только гадкие фантазии. Прошло всего ничего: неделя, а я уже готова была поехать в чертову Москву. В мыслях это ожидание казалось легче.       Поджимаю губы, смотря на то, как он устало рассказывает о первом этапе, лежа в постели в номере отеля.       У нас за окном валит снег вперемешку с холодным дождём. Сегодня даже выйти возможности не было. Раньше эту питерскую тоску мы разгоняли, сидя у него дома за каким-то фильмом, а я потом летела к такси, страдая от лупящего града. Теперь я будто снова в восьмом классе, и мне четырнадцать, целый день то и дело, что лежу, читая мангу или смотря аниме, а вечером получаю выговор за очередной прогул музыкалки, которую за пять лет возненавидела, примерно как город, в котором живу. И это нагоняет воспоминания. Ненавистные мне воспоминания. Воспоминания, от которых не избавиться.       Восьмой класс. Я вешу почти шестьдесят при росте метр пятьдесят пять.       Восьмой класс. Я пускаю пальцы в глотку после каждого ужина, на котором обязана быть, ведь если родители заметят, что их дочь перестала есть и резко стала сбрасывать вес, то точно все поймут. Вода и омерзительные помидоры, которыми я глушила дикий голод, полтора месяца голодовок, испорченный желудок, и минус десять килограммов за полтора месяца. Мама так рыдала, когда врач диагностировал рпп, а я совсем не понимала, зачем они пихают мне еду, зачем заставляют набирать вес, зачем? Я не знала тогда, но сейчас готова целовать родителям ноги за то, что вовремя заметили. А потом Плисецкий, который раньше объедался так, будто это его последний день на земле, резко перешёл на одни только овощи и воду. Я знала, что это значит. Знала, к чему приведёт. Я сама это пережила и в страхе за его здоровье согласилась на отношения.       А потом нас занесло.       — Тот канадец неплох, — лениво тяну смотря в потолок и намеренно игнорирую озлобленный взгляд по ту сторону экрана. Даже тихо смеюсь, когда блондин ругается отборным матом, приговаривая, что от меня такого предательства не ожидал. Перевожу на него взгляд, закусив губу.       Мне иногда кажется, что в жизни произошёл сбой при его создании. Как человек может быть настолько прекрасным и одновременно с этим ужасным? Он ужасен тем, что далеко настолько, что прикоснуться к нему невозможно. Лишь подушечки пальцев скользят по гладкому экрану ноутбука по месту, где показывается его лицо. Юра видит, видит и лишь наблюдает, приоткрыв один глаз, каждым миллиметром кожи чувствую взгляд его зелёных глаз. За окном бьет гром, заставляя слабо дрогнуть, отдергнув руку, Плисецкому это только в смех.       — Но ты все равно нравишься мне больше, — тяну усмешку, видя, как на его лице мелькает тысяча и одна эмоция, и, в итоге, застывает смущение в смесь с удивлением.       

Это была только первая неделя

      

И мне оставалось лишь вспоминать его прикосновения

***

F       — Услышат... — рыжеволосая шипит, вжимаясь спиной в холодную стену школьной раздевалки.       Звонок прозвенел где-то минуты три назад, но их это волнует в последнюю очередь. Вечно холодный Плисецкий отчего-то кажется невероятно горячим, когда находится в таком состоянии. Затылок болезненно бьётся о стену гадкого желтоватого оттенка, а пальцы впиваются в его плечи, сжимая до побеления косточек. Нужно тише. Даже когда пальцы Юры лезут под юбку, даже когда эти самые пальцы находят клитор, слабо надавливая на комок нервов, заставляют Романову дрожать и почти всхлипывать. На губах ощущается привкус железа, когда пальцев начинают круговые движения. Парню лишь в радость слышать её шипение и хныканье ему в шею. Громче нельзя, он знает и заставляет её быть громче, если кто-то пройдет мимо, то точно услышит. Юру не волнует.       Взгляд скользит по рябеющему лицу апонентки. Та тяжело дышит, впиваясь зубами в и без того опухшие губы, девственное тело, что ранее знало лишь ласки рук, отзывается моментально, стоит ему только увидеть Владу в таком виде. Шлюха. Ему хочется называть её своей личной шлюхой, и он называет, внедряет это в её плавящийся мозг. Хотя и сам готов лужицей растечься перед ней, только скажи она ему встать на колени, и Юра встанет беспрекословно. Пальцы покидают пригретое место, от этого ему в шею почти рычат от разочарования. Плисецкий замирает в страхе, перед ним девушка, которая согласна на что угодно, полностью девственна и чиста, а он не может сделать и рывка лишнего в её сторону, боясь причинить боль.       — Все хорошо...— она шепчет это рвано и очень тихо, но Юра слышит.       Юра осознает, что боится намного сильнее, чем она. Демон внутри шкребется с желанием вытрахать ту, как последнюю шавку, а Юра впервые ему протестует, аккуратно вводя палец в горячее никем не тронутое тело. Самого же моментально пробивает дрожь, в штанах до изнеможения тесно.       Влада прекрасно видит его смятение и смущение, видит налитые краской щеки и туманные потемневшие глаза. Её саму пробирают сомнения, а правильно ли это вообще? Два девственника, что секс только на порн-хабе и видели, боятся сделать что-то не так. Им по пятнадцать... Пальцы с большим трудом расстегивают пряжку ремня, тяжело слышать его сбивчивое дыхание и понимать, что терпит от только потому что тебе страшно, потому что резкие движения могут сделать больно. Ладонь накрывает головку члена вызывая у Плисецкого крупную дрожь, пальцы в ней двинулись слишком резко, и с губ слетел предательский стон, почти не слышимый для самой девушки и отбившийся в ушах парня тысячами эх. Тот рычит, ощущая что движения руки девушки ускоряются, это невыносимо. Демон лишь приговаривает о том, что эта мерзавка слишком многое себе позволяет. Юра хочет, чтобы она продолжала рушить его принципы и гордость. Тихие стоны почти в унисон, сердца бьются оглушительно, закрывая все шумы вокруг, давая слышать лишь друг друга, и им от этого лучше. Адреналин бьет в голову, потому что раздевалка открыта. Любой может зайти и увидеть, как звезда фигурного катания почти обнажённый целует свою одноклассницу, которая так нагло заставляет здравый смысл крошиться подобно старой штукатурке. Их губы встречаются в жадном поцелуе, который высасывает из них все эмоции, все, что они ни говорили друг другу.       Тихое рычание с обеих сторон, обе стороны хотят быть главными, обе стороны повинуются друг другу, хотя в этой схватке побеждает Плисецкий, что сейчас слышит тихую мольбу в самое ухо. Она говорит живее, а он только пытается не сделать ей больно, сражаясь с садистом, что покоится где-то на дне сознания. Входит только на половину, и уже готов кончить. Узко, горячо, до головокружения хорошо. Они оба замирают, стоит ему войти полностью. Только тихое шипение и сбивчивое дыхание. Взволнованый взгляд зелёных очей скользит по лицу рыжеволосой. Искусанные и опухшие губы, рябеющие щеки и зажмуренные глаза.       — Нормально?       — Бывало и лучше...       Тот только бёдрами толкается выбивая стон. Пусть лучше так, чем её язвительность. Гортаный рык в шею прогибающейся под ним девушки. Монстру нужно больше. Юра не может больше с ним спорить.       Быстрее.       Грубее.       Так, чтоб у девушки голос сорвался.       И он бы сорвался, но Юра сам затыкает ей рот, ощущая вкус железа во рту. Ему нравится, нравится ощущать её покорность, хотя даже сейчас готов встать перед ней на колени, делая все, что та скажет. Влада лишь смотрит на него временами, когда темнота с глаз отступает. Ей непременно нравится этот вид: Плисецкий, которого видела только она, со сбивчивым дыханием и к чертям растрепанными волосами, от напряжения на лбу выступила пара морщинок, а в глазах горит огонь. Она хочет видеть этот огонь чаще, хочет ощущать его прикосновения холодных пальцев на талии, язык, скользящий по шее, губы, что так нагло затыкают её, забирая всю инициативу, даже ногти, что с садизмом наслаждением царапают бедра в кровь. Ей нравится. Влада почти готова признаться в том, что она мазохист.

***

      — Тот канадец полный ублюдок, — блондин недовольно ворчит, уткнувшись носом в подушку, из-под лба поглядывая на меня.       Это даже забавно. Юра никогда не мог вывести меня на ревность. Этого просто не заложено во мне от природы, хотя сам вспыхивает от любого моего неверного шага при каком-то другом парне       Ты посмотрела на него.

            Конечно, посмотрела, он же обращался ко мне

      Вы с ним переглядывались на уроке.       

Он же, блять, скидывал мне решения контрольной, ты тоже списывал.

      Иногда это даже переходил какие-то границы, но все равно казалось мне забавным. Ревность с его стороны забавляла, будто с огнём играешь, хотя временами этот огонь обжигал, от него кровь в жилах холодела. Он пугал меня. Эта злоба в его глазах, ярость, что выплескивалась на окружающих подобно кипятку. Я чувствовала вину за это, приходилось извиняться за него перед учителями и некоторыми одноклассниками, они ведь не виноваты, что Плисецкий делает из мухи слона. Это раздражало, но он всякий раз извинялся, прижимаясь ко мне и каждый раз, я не могла не обнять его в ответ.       《Прости. Я просто боюсь.》       — А еще у него есть девушка, а у тебя парень. Если помнишь, конечно, — хлопаю глазами, а после заливаюсь звонком смехом. Это переходит границы, но веселит не хуже видосов с котятками. Кстати, говоря о котах:       — Я не собираюсь его из семьи уводить. А еще твой кот ужасен. Ты должен был предупредить о том, что Петя любит лазить по столам и есть овощи. Таких звиздюлей от матери получила, — теперь его очередь смеяться, утирая выступившие слезы.       В голове всплывают мои первоначальные мысли и планы на эти отношения. Просто убедиться, что Юра наладит свое питание и все. Я в страхе за его здоровье пошла на эти отношения, потому что не хотела ему того же, что произошло со мной, боялась, что это сломает его. Тогда я еще не понимала что причина не только в этом. Флэшбеками в голове проносились воспоминания о таблице калорий в ежедневнике и то, как я рыдала, пытаясь вытолкать всю еду съеденную за день, если при подсчете выходило больше двухсот калорий. Помню, как глотала таблетки, чтобы эта дрянь быстрее вышла из организма, и помню панику в глазах сестры, когда она впервые застала меня за этим. Но все вышло иначе, мы стали слишком близки, через чур даже. Мы виделись каждый день: в школе, на выходных после его тренировок (хотя не всегда), перед каникулами, но во время них он ушел с головой в фигурное. Я его понимала, но уже тогда что-то неприятно отзывалось внутри, скреблось, царапая грудную клетку, и я до последнего это отрицала. А потом была раздевалка, Плисецкий, первый раз... Перед этим был шарф, Плисецкий и первый поцелуй. Да ему можно смело аплодировать: первый во всём.        — у тебя были девушки до меня? — пытаюсь не показывать, как мне интересно, будто это просто так, но на деле сейчас мне это очень важно. Были? Если были, то сколько? Они целовались? Спали? Я не ревную...просто...нет.       Ревную.       Я очень ревную.       Всегда ревновала.       Он один, а фанаток целая тьма, и я не знаю, что у него там в ебаной Москве, совершенно не знаю, как он там и с кем.       Спасибо строгим родителям за то, что научили меня скрывать любые эмоциональные качели...       — Нет. Ты первая.       И спасибо Юре что сказал это.