Liar

Sometimes I feel cold, even paralyzed My interior world needs to sanitize It might take some friends and a warmer shirt But you don't get thick skin without getting burnt

      «Сны — отражение реальности. Реальность — отражение снов». Как бы кто-либо не отговаривался, в качестве собственных аргументов предоставляя нелепость и невозможность снящегося, — это есть либо неправильно понятая суть высказывания, либо забавное отторжение. Речь не об окружающих и происходящем вокруг, а об обличии человека как внешне, так и внутренне, пересечении этих двух зол. Об оболочке: о том, каким предстаёт человек и его всецелое создание как отражение внутреннего — снов. И так происходит неосознанно циклично. В пример привести плохой сон, из-за которого затем всё идёт наперекосяк. Это есть отражение сна в реальности, а его причиной стали вероятные скрытые переживания или же обсессивные мысли, накопившееся до переполнения и вылившиеся скопом в один сон. Демонстрация цикличности.       Бывают также и сны яркие, красочные, запоминающиеся. Разве после такого можно будет чувствовать как-то ущемлённо или уязвлённо, отстранённо? Да, события могут быть сумбурными, нелогичными, но такими приятными для самого себя, что даже заглушать эту неведомую радость попросту не хочется. Ты счастлив от собственного счастья. Звучит тавтологично, но если понять высказывание правильно, то и смысл станет предельно ясен. Или же приводя другое высказывание: «Ограниченность удовольствия только увеличивает его ценность». Именно поэтому даже на краткое мгновение в своей памяти не хочется отметать такие приятные прошедшие мгновения, проведённые буквально наедине с собой, со своими мыслями, без кого-либо в целом.       Абсолютные инверсии блаженного находятся на той же планке. Если некогда приятная картина воплощена в кошмар, то обязательно не менее яркий. Он насыщен не красками, а конкретными мыслями, посещающими голову редко, ибо в обычное время человек старается отторгать подобные нелестные лично ему раздумья, позже вырывающихся в отвратительном и одном из самых уязвимых ключей — сон. Они проявляются в образах, противных нам в реальности, в том, что мы, будучи в полном здравом сознании, попросту к себе не можем подпустить. Ночью, превращаясь в жертву собственных дневных мыслей, страдаем от невозможности уничтожить это воплощение. Это не сонный паралич, это форма страха.       Форма страха, существующая и развивающаяся благодаря постоянной подпитке из эмоций. Даже хороших: сознание извращает всё наизнанку, выставляя в самом негативном ключе. Возникает ощущение замкнутости, постоянного одиночества, опасения за собственную жизнь, а с ними недоверие и подозрения окружающих в самых гадких подлостях, первыми всплывающими в голове.       Каково это — просто пялиться в потолок, думая об одном: «зачем в принципе признавать существование как вышнюю данность или прочее»? Чертовски дерьмово.       Такая немая тоска, чистая и ничем не глушимая. Было бы довольно примитивно и клишировано назвать схожее депрессией, учитывая её нынешнюю романтизацию подобного чувства и воплощение в виде знаменитостей, но и отрицать факт её присутствия как такового отчего-то и нельзя. Сюда же подключается и абсолютная сексуализация, извращение образа.       По сути, всё начинается с самого простого — слёзы, истерика, неприятие и отторжение; словом — меланхолия. Следующим идёт агрессия, сопротивление самому себе и своей навязчивой рефлексии, наверное. После апатия — что есть заключающая стадия цепочки. У каждого она может начинаться по-разному, но исход один:       Ты ощущаешь себя ущербно.       Отвратительно. Настолько плохо, что хочется кричать, но ощущения скованности, словно тебе в связки и лёгкие налили свинца, что неимоверно тяготят. У каждого разное начало, но по итогу всё сойдётся в одной несуществующей точке, относительного пика, верха всей мрачной и скудной иерархии, будучи приверженцем которой ты чувствуешь, будто конкретно твои мысли, поступки, решения так не ясны остальным. Как если лишиться голоса и, не зная дактильной азбуки, пытаться что-то объяснить, прекрасно видя осуждающий взгляд, смешанный с толикой никому не нужного сожаления.       И затем вновь спрашивают весьма резонный, но такой осточертевший насущный, видимо, для других вопрос, что так режет ухо своими неоднократными проскоками: «И это из-за снов?»       Да, именно из-за них. Из-за бесконечно множенного бессилия на страх, появляющихся в течение всей ночи, так нарочито муторно и тягуче впитываясь, едва ли не сливаясь с большей частью некогда обычного и ничем не извращённого подсознания, подминая, подчиняя исключительно собственными искажениями. Ключевая проблема подобных чрезвычайно неприятных видений — непонятная и, к сожалению, вполне видимая — а порой и ощутимая — реалистичность.       Когда же ты вскакиваешь, сперва прилагая массу усилий, дабы наконец окончательно выпроводить из головы противные себе сновидения, отдышаться и в принципе очнуться, то остаётся тот самый гложущий и скребущий все внутренности осадок, заставляющий тебя напрочь отказаться от повторных попыток спокойно заснуть, навевая самые неблагоприятные думы о недавно произошедшим, словно уязвлённое сознание угрожает самому себе. Да, так парадоксален человек и его мозг. Иногда всё происходит слаженно, в прекрасной, долгой, упорной умственной работе, а порой желания и мысли разнятся настолько, что происходит очередное разногласие, диссонанс с самим собой, своим помутнённым и парализованным непрекращающимся страхом рассудком.       Стоит ли упоминать тот неизменный факт, что всё вышеперечисленное относилось целиком и полностью к последнему испытываемому Джоске состоянию, что заставляло опускать голову и в который раз обречённо выдыхать, упорно сдерживая свои порывы совершенно обессиленно зарычать, а затем и вовсе протяжно взвыть? Это очевидно.       Ровно как и отныне в корне изменившееся мнение Джоске о Рохане. Буквально неделей ранее парень, услышав это имя, скривился и с толикой испуга пролепетал нечто в духе «перекрестись, грешник, ты сейчас имя нечисти произнёс». Как бы отозвался брюнет теперь? Однозначно сказал о двояком впечатлении и отсутствии с недавних пор какого-либо существовавшего отвращения, пренебрежения, своей предвзятости и холодности по отношению к мангаке. Такую перемену можно назвать самым настоящим прогрессом, если бы его не приостанавливала одна непонятная Хигашикате вещь. А точнее чувство. Такое ненужное чувство влюблённости.       Да, нельзя отрицать некоторого рода усиливающуюся привязанность Джоске к Рохану как возможное подражание или послушание в силу пускай небольшой, но так или иначе существующей разницы в возрасте. Только вот влюблённость в корне отличается на этом фоне: брюнет буквально не в силах избавиться от постоянных образов Кишибе у себя в голове, что неоднократно всплывают, заставляя зардеться и резко тряхнуть, в надежде избавиться от подобных мыслей и представлений. Как она ещё могла проявляться внешне? В мимолётных взглядах, брошенных в сторону знакомой дороги к чужому дому; в томном ожидании звонка, что в тандеме с неустанно бьющимся сердцем прокручивало в сотый раз любые неоднозначные и смущающий моменты совершенно не партнёрской помощи. Более того, фантазии просачивались в и без лишнего тревожные и едва ли начинающие восстанавливаться сны, отгоняя желание хотя бы вздремнуть напрочь. Бессонница на бессоннице.       Изо дня в день синие глаза буравят потолок, словно ища наверху ответы на поток своих непрекращающихся вопросов, уже буквально льющихся за какие-либо выстроенные самим брюнетом невидимые грани. Стоит лишь голове с растрёпанным и распавшимся под конец дня помпадуром коснуться затылком мягкой подушки, как Джоске начинает нашёптывать себе под нос одни и те же вопросы, отвечая практически на каждый из них одной неопределённой фразой: «Понятия не имею» или же «Я не знаю».       И самое ключевое: на что мог в принципе рассчитывать парень?       По сути, старательно и тщательно анализируя поведение Рохана, можно было бы предположить о взаимности, но будучи опьянённым собственными сомнениями и различными абсолютно разными доводами, этот вариант смело отправлялся в небытие с ярким названием «Невозможно». В крайнем случае, столь сильное беспокойство испытывал лишь юноша. Приписать подобное Кишибе — допустить ошибку.       Нельзя назвать мангаку равнодушным в сложившейся ситуации и отношениях, нет. Скорее он пребывал в состоянии неоднозначном, чрезвычайно запутанном, неясном и нелогично выстроенным для него самого, так привыкшего рационально, хладнокровно мыслить в подобных напряжённых обстоятельствах. Его восприятие отличалось именно собственными вопросами, на которые русый, в отличие от брюнета, действительно искал хотя бы один адекватный ответ, не ограничивавшийся единственной вторящейся мантрой о незнании.       Что же он в общем с недавних пор думал о Джоске?       Его с яростной силой притягивало к этому шумному водопаду различных эмоций с фамилией Хигашиката, который безостановочно старался так или иначе поддеть мангаку, — что, в общем, зачастую успешно выходило и юношу это до чёртиков в глазах неимоверно смешило, — и это уже совершенно не раздражало. Скорее забавляло и привлекало куда пуще. Все прозрачные намёки и отнюдь не самые приличные шутки, что лились непрекращающимся потоком; все изучающие, пристальные, а затем и вовсе изумлённые, восхищённые взгляды, устремлённые именно к его фигуре, только к Кишибе Рохану; все ёмкие и колкие фразочки, такие порой несвойственные темпераменту Джоске, потом воплощающиеся в лёгкую наглую ухмылку, застывшую в уголках пухлых губ. Каждый раз перечисляя и вспоминая эти моменты, русый осознавал изменения собственного поведения: его не раздражало и не отталкивало присутствие подростка, его необычные «выкиды» и много прочих аспектов.       Но Рохан упорно отказывался принимать факт влюблённости. Он списывал всё лишь на обыкновенную привязанность, в то же время вполне резонно спрашивая себя:       «Разве просто напарника тянут в поцелуй, когда это даже не входит в твои планы, а лишь в прихоти?»       «Разве просто напарника тянут в поцелуй, а затем яро оправдываются своим нетрезвым состоянием?»       Вот именно, что абсолютно, всецело и твёрдо нет.       Рохан надеялся ввести в пущее заблуждение Джоске, а по итогам встрял в него самолично. Название тому уже знакомое — кризис ориентации. Мангака никогда не отрицал своей бисексуальности, пока этим, наверное, не поинтересуются в открытую. Однако засматриваться на синеглазых породистых брюнетов — последнее в его списке.       Да, без лишней иронии и сарказма, Кишибе взаправду считал Хигашикату невероятно привлекательным и приятным внешне, — исключая странную причёску, — включая, естественно телосложение. Широкие плечи, грудь; бархатный, тёплый голос; молочно-белая кожа, большие и выразительные синие глаза, пухлые губы, тонкий прямой нос и — самое важное — пышная иссиня-тёмная шевелюра, собранная в извечный помпадур. Возникает стойкое ощущение, будто описываешь в голове идеальную модель для какого-нибудь дорогого бренда, но нет: всего лишь первогодка старшей школы. Сногсшибательный первогодка старшей школы.       Назвать подобное амбивалентностью* — тоже относительная сложность. Кишибе не питал ненависть или осадок неприязни к Джоске. Скорее для последнего он выглядел нейтрально относящимся, этакий весь из себя мыслитель, действующий лишь по воле разума. Что можно смело оспорить. В последние дни он, анализируя самого себя, приходил к смешному и невыгодному лично Рохану выводу — из этого дуэта конкретно мангака вёл себя как подросток с бушующими гормонами и резкими перепадами настроения, хотя обещал себе быть куда более дальновидным, контролировать эмоции и делать исключительно целесообразные выводы. Забавный парадокс.       В то же время Джоске, казалось, совершенно не замечал никаких перемен. Смотря на него, у мангаки складывалось впечатление, словно всё идёт своим чередом, хоть иногда его «маска» давала определённые трещины и сбои, предательски выдавая юношу в самые неподходящие моменты. Тем не менее, конкретно этот факт раздражал русого, порой выводя из себя. Конечно, не при Хигашикате. Если бы Рохан позволил себе такое страшное допущение, как выражение недовольства о некотором равнодушии брюнета, то он бы сгорел со стыда и возмущения прямо на месте, нанося своей гордости глубокое, сильное и очень болезненное увечье, что неоднократно бы поддерживалось, скорее всего, взглядами искрящихся озорством и какой-нибудь безобидной усмешкой в глазах подростка. Очень красивых глаз.       Рохан постоянно себе внушал о неправильности чувств, старательно отмахиваясь от действительно логичных выводов из любых произошедших накануне щекотливых ситуаций. Корил за промахи и банальности, которые он избегал, но те могли случиться. Что можно об этом сказать?       «Люди, которые воспринимают все пустяки близко к сердцу — больше всех способны искренне любить».**       С виду флегматичный до чужих проблем, холодный, расчётливый и эгоистичный, Кишибе остаётся натурой романтичной, однако лишь в абсолютном одиночестве. В его принципах выстраивать для себя прочную и толстую стену, которой можно отгородиться от надоедливых эмоций, позволяя им выплеснуться в спрятанные пейзажи, написанные исключительно для единоличного лицезрения этих картин. Картин, заставляющих закрывать глаза и мечтательно вздыхать, вспоминая моменты полного одиночества и звенящей тишины. Именно эту чувственность, нежность и самую сильную эмпатию русый скрывает.       Отношения Рохана и Джоске — которые в последнее время стали куда напряжённей — можно назвать настоящими прятками. Кто больше и дольше сможет скрыть смешанные чувства друг от друга, тот получит приз: настоящий внутренний кризис, разнящееся с самим собой мнение, нескончаемую вину и апатию. Оба ходят, как по острию ножа, опасаясь и боясь сказать что-то лишнее. Что-то неприемлимое для своих рамок. Что-то выходящее за границы понимания напарника. И всё копится, подобно снежному кому: как если в школе ученик пропустит буквально пару уроков, то на остальных не сможет понять материал; как если откладывать дела на потом, а затем с горечью и тяжестью осознавать, что время уже на исходе. Примеров множество, их несложно представить и легко понять. Такая же схема и в любых сложных отношениях между людьми: чем больше утаиваешь от человека, находящегося тебе, по сути, ближе всего, тем сильнее тот отдаляется и делает то же самое тебе то ли в отместку, то ли неосознанно, — молчит.       Кроме всего прочего, Рохана угнетало совсем скорое наступление собственного двадцатиоднолетия. С одной стороны, он прекрасно понимал, что найти убийцу не составляет особого труда, учитывая недавние пополнения информации, но это не умаляло животного страха, возникающем при осознании опасности, угрозы своей жизни, избавиться от которого стало чрезвычайно сложной проблемой. Это стало ключевой причиной частых перепадов настроения: от нейтральности к повышенной раздражительности, злости, гневу и в заключение толикой грусти. Причём происходило подобное за короткий промежуток времени, настолько быстро, что после такой нервотрёпки не испытываешь практически ничего. Словно тебя пропустили через эмоциональную и моральную соковыжималку.       И что же делает Рохан, чтобы прекратить подобное, отвлечься?       Ждёт Джоске. Мангака порой готов выжидать, стоя у окна, час-два, в надежде наконец увидеть крупную фигуру юноши. Именно он может помочь Кишибе отречься от нахлынувшего страха, воздействуя посильней рисования, логических размышлений и поиска нового материала для главы. Как бы он не казался себе противоречивым, Рохан никогда не заявиться к Джоске самолично. Нет, он будет прожигать в плотном стекле единственную точку, ожидая появления Хигашикаты. Неважно, какой бы был повод, главное — появление юноши на пороге уже намертво въевшегося в память дома мангаки.       Так происходило и в сегодняшний вечер. В день рождения Рохана. Когда он упорно не оборачивался, чувствуя затылком чужой кровожадный, сумасшедший взгляд, а затем и слыша хриплый смешок. — Ты ждал Джоске? Я тебя обрадую: ты его встретишь через четыре года.