По лестнице вверх

Вскоре дождь кончился так же неожиданно, как и начался, и, если верить напольным часам в главном холле, у меня еще оставалось достаточно много времени до ужина, потому я решила выйти в сад, подышать свежим воздухом и осмотреть территорию, на которой мне предстояло жить и работать последующее продолжительное время. Парк, примыкающий к саду, был велик по своему размеру и потому заблудиться в нем не составляло большого труда, если не знать каждую дорожку и дерево, как свои пять пальцев. Поначалу я просто шагала, куда меня несли ноги, а через пару десятков минут в моей голове уже отчётливо стал вырисовываться план местности. Дом был построен ровно по самому центру участка, разделяя его на две зоны: парк, который больше был похож на простую аллею, и сад, состояший в большинстве из яблонь, груш и вишен. Аллея состояла из двух рядов голых безлиственных деревьев, чьи корни были полностью покрыты опавшими листьями всех оттенков золота, и кустовых роз, посаженных, чередуя красным и белым цветами вдоль дорожки, вымощенной жёлтым кирпичом. За десяток метров от крашеных черной краской железных ворот, которыми кончался путь, стоял пересохший и покрытый мхом старый фотнан из белого мрамора в виде полуобнаженной юной девы. Сад же был посажен совершенно хаотично, в отличии от своего соседа : деревья росли настолько тесно, что в летнее время их ветки наверняка переплетались, и листья создавали единую зеленую крышу, через которую не видно даже неба. Извилистые дорожки, протоптанные меж стволов, переплетались и создавали целую паутину. Решив испытать удачу, я последовала за одной из узкий тропок и уже, примерно, через половину часа вышла к маленькому прудику. Утки с утятами, переливаясь на солнце своими влажными перьями, плавали меж белых кувшинок, то и дело ныряя за своей добычей. Я смотрела на хрустальную водную гладь, колеблемую легким осенним ветром, и вновь ощутила щекотливое чувство, оставляемое текущими из моих глаз слезами. Тело содрогнулось в истерике, я опустилась на корточки и закрыла лицо ладонями. Ночь, шторм, теплоход, волна. Голос сестры, умоляющий о помощи, звонко раздавался эхом в голове. Чья-то теплая ладонь коснулась моего плеча. — Мисс, вам помочь? Я подняла свои красные заплаканные глаза и, жмурясь от яркого солнечного света, разглядела мужскую фигуру. Передо мной был молодой крепкий парень с веснушками и рыжими непослушными волосами, которые выбивались из-под совершенно несуразной фуражки с причудливой нашивкой. Он мило улыбался, непонимающе глядя на меня своими карими глазами. — Меня зовут Каспер, я работаю здесь садовником, — парень поднял меня за руку, достал из кармана абсолютно заношенных серых брюк белый носовой платок и предложил его мне. — Благодарю. Я Венеция, новая горничная. — Почему вы плакали? Вас кто-то обидел? — Нет-нет, это просто беспокойные воспоминания, извините. — Что ж, — протянул Каспер, посматривая на свои наручные часы на кожаном коричневом ремешке, которые казались единственной, хоть относительно, но новой вещью в его образе. — Я думаю, что нам уже пора на ужин, наша кухарка Азалия не любит ждать. А после он резво взял меня под руку и зашагал по протоптанной сотни раз земляной дорожке. Когда мы присоединились к трапезе, помыв перед этим руки в ледяной воде, за столом уже сидели Клара и крепкий мужчина лет сорока с угрюмым и весьма недружелюбным взглядом, заставлявшего любого человека почувствовать бег мурашек по своему телу. Его брови тучами нависали над глазами, отбрасывая тень на оставшуюся половину лица, но, не смотря на это, я сразу увидела уродливый розоватый шрам, проходящий через всю его щеку. А между ними, ставя тарелки на стол, бегала пышная женщина в годах. Ее черные, еще не поседевшие, не смотря на возраст, волосы виднелись из-под рваного старого чепчика, одеваемого ею в целях гигиены кухни. Она жестом пригласила нас за стол, и только мне стоило сесть на стул, как перед моим носом сразу появилась фарфоровая тарелочка с непонятной жидкой белой субстанцией, больше похожей на тюремную похлебку, чем на суп, потому я немного побалакала в блюде металлическую ложку и постаралась взять как можно больше белого хлеба из плетеной корзиночки, понимая, что до завтра, возможно, другой еды у меня уже не будет. Через пару минут, проходящих в полнейшей тишине, раздался звонок колокольчика, где-то прямо за окнами, выходящими к дорожке аллеи. — Почту привезли! — резво подскочила с качающегося стула Азалия и подбежала, семеня своими пухлыми ногами с выступающими на них венами, которые она так старательно прикрывала подолом старой юбки, к зеркалу, попутно вытирая запачканные специями руки о белый передник. Она быстро подправила прическу и накрасила свои тонкие блеклые губы яркой помадой, явно уже давно неподходящей для ее возраста. Первое, о чем я подумала, когда женщина практически выпорхнула из комнаты, если, конечно, так можно было говорить при ее пышных формах и предполагаемо большом весе, так это о скорости, с которой она проделала все махинации со своим лицом. Явно делая это не в первый раз, женщина мгновенно превратилась из обычной, неповоротливой, грязной и ничем не примечательной кухарки во вполне хорошо выглядящую для своих лет особу в расцвете сил, если не брать в расчет полное отсутствие вкуса в выборе косметики. А после мои мысли сразу перетекли к вопросу "Зачем?", и так же бысто нашелся ответ. Наверняка я сказать не могла, но Азалия, вероятно, была влюблена в почтальона. Удивительно, что со временем она не растеряла всю ту девичью резвость, азарт, веселость и, что немаловажно, веру и желание найти себе пару на грядущую и уже скорою и близкую старость. Пока я витала в своих мыслях и, на первый взгляд, бездумно смотрела в одну точку, прожигая ее глазами, за столом все оживились и отодвинули в сторону тарелки с нетронутой пищей, которая не вызывала никаких чувств, кроме отвращения. Через какое-то время на кухню вновь прибежала кухарка, с уже видным подлинным румянцем смущения на щеках и раздала конверты всем сидящим в комнате, а дойдя до меня, лишь развела руками и как-то отвратительно скривила губы. Разумеется, я не ждала писем, ведь и писать мне никто и не мог, хотя в глубине души я надеялась, что родители заметят мое отстутствие и начнут искать свою, теперь уже единственную, дочь, писать ей и просить вернуться, но мою пропажу, очевидно, даже не обнаружили, а может быть родители уже оба давно умерли от горя, и я осталась совсем одна в целом мире, и где-то стоит всеми заброшенный пыльный дом с безмолвными пустыми коридорами. От таких туманных грустных раздумий мое настроение окончательно упало, аппетит совсем исчез, и я молча бы просидела за столом весь вечер, копаясь ложкой в мутной жиже, лишь жалком подобии еды, если бы ко мне с улыбкой до самых ушей не подсел Каспер с конвертом в руках. — Посмотри, — он протянул мне свежую фотографию. — Это моя семья. Правда они милые? Я по ним безумно скучаю... Со снимка смотрело пятеро счастливых людей : двое взрослых, очевидно, родители, а также братья тройняшки, выглядевшие идеинтично друг другу, словно три капли воды. С первого взгляда было понятно, что это была семья Каспера. Вся та же самая старая потертая одежда, улыбка от уха до уха с белыми, как первый снег, зубами, и, хотя фотография была черно-белая, я была готова поклясться, что у каждого, кто смотрел на меня с фотокарточки, были огненно-рыжие непослушные волосы, больше напоминающие ручное пламя, витающее вокруг головы. Я была уверенна, что семья Каспера безумно любила его, ведь иначе не стали бы они присылать фотографии и, тем более, длиные письма, которые я заметила на промасленной мятой бумаге в руках парня. Едва я успела вернуть снимок его обладателю, когда заметила, что в мою сторону направляется Клара, все с тем же каменным лицом, не пропускающем даже малейшего намека на эмоции. — Идем со мной, Венеция... — В дверях кухни монотонным холодным голосом проговорила она, даже не удосужившись дойти до меня, а после молча скрылась в темноте главного холла. Скинув с колен салфетку и отблагодарив кухарку, я быстрым шагом, чуть не переходя на бег, поспешила следом за горничной. И вновь темнота, пустые корридоры, в которых эхом звучало даже мое дыхание, пол, который скрипел под подошвой старых туфель, запах сырости и плесени забивал нос, от чего я почти не могла дышать и периодически чихала, а с ветхих картин на стенах жутко смотрели мифические существа, казалось, скорчившиеся от боли. Когда я наконец увидела мерцание огня, исходящего от восковой свечи в женских руках, и догнала Клару, которая, вероятно, даже и не заметила моего отсутствия, я застыла на месте, нахмурив брови. Настолько увлечённая поисками горничной, я даже не слышала этих звуков раньше. Со второго этажа особняка разборчиво слышалось пение. Нежный женский голос, прерывающийся громкими рыданиями и всхлипыванием, тихо напевал красивую мелодичную колыбельную на французском языке, — я изучала его в школе и смогла разобрать пару строк : речь шла о небе, полях, скорой весне, и, конечно, о любви. Об огромной и неисчерпаемой материнской любви, а значит вся песня была обращена к ребенку, но за все свое время пребывания здесь, я не слышала ни топот маленьких ног по деревянному полу, ни детский смех или плач. Но тогда для кого была исполнена эта мелодия? — Клара, — окликнула я свою спутницу и в ответ сразу получила недовольный уставший взгляд, — кто поет колыбельную? И для кого, в доме ведь нет детей? — Это голос миссис Льюис, — интонация горничной удивительно быстро изменилась на более нежную и сочувственную, а в глазах отчетливо виднелась скорбь. — Около семи месяцев назад она потеряла ребенка : мальчик умер, едва успев появиться на свет. С тех пор госпожа каждую ночь поет колыбельные и плачет, стоя на коленях и качая детскую кроватку. Это была травма для всех... Для всех, кроме мистера Льюис : он не ждал этого ребенка, но мы не должны вникать в семейные дела, мы же просто слуги. Идем, почти дошли. Еще через пару минут послышался скрежет ключа в замочной скважине, и взору открылась маленькая комнатка, используемая вместо подсобного помещения, которая освещалась старенькой керосиновой лампой с треснутым стеклянным плафоном. Все стены были заставлены стелажами и шкафами из темного дерева, не оставляя не единой щели или просвета между собой. Клара уверенно открыла рассохшуюся дверцу старого шкафа, ничем не отличавшегося от остальных, от чего та пронзительно заскрипела, а после девушка одно за другим стала доставать черные платья и прикладывать, примеряя, ко мне. После очередных манипуляций она задумчиво нахмурила брови, кивнула и сунула мне в руки стопку аккуратно сложенных вещей. — Это теперь твоя униформа горничной. В комплекте два черных платья, фартук и чепчик, его можно не надевать, — Клара немного молча потопталась на месте и продолжила. — Работать начнешь завтра, в девять утра. Первым делом подметешь главный холл и гостинную, метлу оставлю тебе около часов. Смотри не опоздай... И да, волосы обязательно должны быть собраны. Я робко кивнула в знак понимания, но, даже не дожидаясь этого, девушка скрылась за дверью, прихватив с собой подсвечник и оставив меня наедине с тишиной и почти погаснувшей лампой. Признаться честно, Клара не произвела на меня хорошее впечатление с самого начала. Ее внешность была, фактически, отражением души. Вытянутое бледное лицо, впалые узкие глаза с большими черными мешками под ними, темные шелковистые волосы и руки... Как же меня пугали эти руки. Тощие и бледные, с проступающими на них голубыми венами, они казались руками самой смерти. Горничная с первого взгляда вызывала некую жалость своей болезненной худобой и изнеможденностью. Безусловно, она выглядела гораздо старше своего, относительно молодого, возраста. В доме она сильно ценилась, как работник. Без изобилия времени на сон, да с такой едой, она выносила трудный рабочий график и отрабатывала за троих, никогда не жаловалась, не просила больше, чем ей полагалось по деньгам и всегда уважительно общалась с хозяевами, — в глазах мистера и миссис Льюис она казалась идеальной. Однако, оставаться с ней наедине казалось мукой : она была невыносимо бестактной и безманерной особой, возомнила себя главной и командовала каждым членом персонала в отсутствие господ, хотя ничем не выделялась и работала на равных правах, а еще ее лицо никогда не выражало никаких эмоций, будто ей не бывало весело или грусто, будто она ничего не любила и ничто не ненавидела. Из-за этого Клара напоминала черствый сухарь, какой делала моя бабуля еще при жизни, если видела недоеденные кусочки хлеба на столе. Подобное сравнение весьма развеселило меня, а воспоминание о бабушке приободрило и дало возможность собраться с силами, чтобы наконец добраться до своей комнаты по темному лабиринту из пустых коридоров особняка. Дойдя до своего, так называемого, убежища, единственного уголка в этом огромнейшем особняке, где меня никто не тревожил и не пугал своим таинственным видом, я рухнула на скрипучую кровать, на которой даже потертый грязный матрац не спас мою спину от железных пружин. Тело ныло и ломало после тяжелого дня, в голове гудели сотни неугомонных голосов и та самая тихая колыбельная, напеваемая миссис Льюис. Резким движением, собрав свои последние силы в кулак, я поднялась с постели и подошла к зекралу, попутно взяв одно платье из данной мне стопки с вещами. Я приложила платье к себе. По росту оно подходило идеально, но, даже не надевая, я могла с уверенностью сказать, что в талии явно будет слишком широко, правда, можно будет затянуть, если надеть поверх фартук. Быстро найдя решение этой небольшой проблемы, я задумалась о том, что мне совершенно не идет черный цвет. А что, если бы форма была синей?... По телу пробежали мурашки : все время, что я находилась в комнате, меня не покидало чувство, будто я не одна, будто есть кто-то еще, кто следит за мной прямо сейчас. Оглядевшись по сторонам, я подошла к окну и резко раздвинула шторы. Тело будто парализовало, я не могла пошевелиться, сердце замерло и словно оборвалось, дыхание панически участилось. Я была права... Была права... За окном, в свете фонарей, стояла темная фигура с выпученными на меня желтыми белками глаз и шрамом... Я уже видела этот шрам сегодня, точно видела. От страха я зажала рот рукой и медленно попятилась к кровати, спотыкаясь и ударясь обо все на своем пути. Я с головой забралась под одеяло, боясь даже пошевелиться. Тело обдавало жаром, струйки пота стекали по спине извилистыми ручейками, в горле пересохло, категорически не хватало воздуха, словно рыба, выброшенная на берег, я безмолвно глотала воздух под пыльным одеялом. Вероятно я пролежала так больше половины ночи, пока окончательно не вымоталась и не провалилась в глубочайший сон.