Я вернусь к тебе

Интересно, и сколько это будет продолжаться? Сколько ещё она будет делать вид, что ей не больно? Хватит ли терпения? Сколько времени пройдёт, прежде чем... — Оля, жду тебя в полдень у себя, — хрипловатый голос прервал её размышления. Ольга нервно встрепенулась. Главный редактор редко заговаривал с ней о чём-то отстранённом, а тем более по душам. За три года работы в еженедельнике «Московский обозреватель» Ольга научилась угадывать настроение руководителя. Когда он велел: «Зайди ко мне через минут десять-пятнадцать», то хотел поручить какое-то большое интервью или аналитику. Говоря: «Оля, подойди, пожалуйста», собирался попросить о разговоре с кем-то из коллег, чтобы он или она помогли в подготовке статьи по профильной тематике. Но фраза: «Я жду тебя у себя в кабинете» означала, что дела плохи. Ольга перебирала в памяти все ошибки, которые могла допустить в последнее время. Может, пресс-служба заммэра или, не приведи Господь, он сам не оценил крайнее интервью? Или полоса о внедрении цифровых технологий в сфере ЖКХ вышла слишком унылой? А может, читатель прислал очередную кляузу про то, что её статьи — сплошное враньё? Не-е-е-ет, Васильич не стал бы отчитывать за такую ерунду... Тут что-то очень серьёзное. Ольга похолодела. Он хочет урезать ей зарплату? Или... уволить?.. С тревожным чувством она дошла до кабинета главного редактора, забыв даже поздороваться с Викой, его молчаливой секретаршей. Семён Васильевич никогда не закрывал свою дверь. И, когда она вошла, он вальяжно раскуривал любимую сигару. В своей «берлоге» Ваевский позволял себе всё — и дымить, и принимать высокопоставленных лиц, и принимать на грудь, и проводить собеседования. — Звали, Семён Васильевич? — Присядь, — учтиво сказал главный редактор. Ольга повиновалась, устроившись на одном из кресел за большим овальным столом. — Как дела? — Всё... в порядке, Семён Васильевич. — Ваевский редко интересовался такими глупостями. Вот он её и подловил, задав неожиданный вопрос. А голос-то дрогнул. Главный редактор внимательно смотрел на Ольгу. Даже сквозь дым сигары он заметил её тревогу. Она проиграла на первой же минуте. Но не собиралась сдаваться. — Семён Васильевич, зачем вы меня позвали? Ваевский снова затянулся. От неё не скрылось то, как испытующе он смотрит на неё. Опять. Прежде, чем объявить важную новость или сделать выговор, Васильич сперва играл в молчанку. Так он испытывал своих подчинённых, самоутверждался, зная, как им неприятна эта неловкая тишина. И только когда беспокойство в их глазах нарастало, начинал говорить. Иногда о хорошем. Но чаще — о плохом. — Ну что ж, — проговорил он. — Хочу сделать тебе предложение. Ольга вопросительно посмотрела на Ваевского. Тот и глазом не моргнул. — Я считаю, ты должна возглавить новостной отдел. Странные чувства сейчас обуревали Ольгу. Будто с души упал камень, а за ним непоправимо покатился ещё один — в разы крупнее. Возглавить отдел? А готова ли она? А справится ли? Сможет руководить большой группой журналистов? — Тебе давно пора перестать быть только обозревателем, — произнёс Ваевский, сложив руки в замок. — Семён Васильевич, вы уверены? Вы считаете, я подхожу? — Конечно! Ты амбициозная и умная женщина. Более того, Оленька, эта должность откроет тебе массу возможностей. — Каких? — Ты сможешь проявить себя как ответственный и внимательный руководитель. К словам главы отдела прислушиваются лучше, чем к словам простого обозревателя. — Но задачи руководителя новостного отдела намного шире... — Не переживай. Основная масса твоих обязанностей — вычитка и редактура текстов, фактчекинг (1), подготовка заявок на будущий номер — ляжет на твоего первого заместителя. Ты же будешь сидеть на планёрках, а после раздавать направо и налево указания. Если захочешь сделать какое-нибудь большое интервью или материал — ради Бога! Захочешь съездить на крупную конференцию с дорогим фуршетом... да сколько душе угодно! А ещё твоя зарплата будет вдвое выше! Сможешь в отпуск съездить в Париж и показать дочке Диснейленд! Вот снова он это делает. Умеет Васильич давить на самое больное. — Соглашайся, Оля, — с особой напористостью сказал Ваевский. Ольга немного помолчала. Заманчиво, с одной стороны... Но, с другой, ведь и работы добавится, а значит, шансов увидеть дочь станет ещё меньше. Хотя руководителей отделов редко дёргают в выходные дни — основная работа и впрямь падает на плечи корреспондентов. Ольга тяжело вздохнула. — Хорошо, Семён Васильевич. Спасибо за предложение, — услышала она свой голос. *** Домой она вернулась на час раньше, чем обычно. И, не успев раздеться и поставить чайник, тут же набрала номер матери. — Алло, — раздался её голос спустя несколько гудков. Сердце билось в груди, как испуганная птица: как же всё-таки трудно говорить с родной матерью, когда теперь между ними лежит такая пропасть непонимания... — Привет! — стараясь держать себя в руках, проговорила Оля. — Поля уже спит, да? — Нет, но скоро я буду её укладывать. Даю две минуты. В трубке затихло, а вскоре Ольга услышала тонюсенький голосок: — Мама, мамочка, привет! Когда ты к нам приедешь? — радостно говорила девочка, и у Ольги застыл ком в горле. — Очень скоро, милая, очень! Как прошёл твой день в школе? Расскажи, зайка. — Сегодня получила пятёрку по рисованию. Учительница сказала, что у меня хорошо получается рисовать животных! А потом на продлёнке играла с Наташей в прятки — она такая глупая, взяла и под парту спряталась. Она думала, я её там не найду, а саму видно! Звонкий смех снова заполнил тишину, и Ольга рассмеялась вместе с Полиной, моля про себя всех богов, чтобы это сладкое мгновение не кончалось. Но не прошло и минуты, как их снова прервали: — Ну всё, передай трубку бабушке. — Но бабуль! Ещё мину-уточку! — Отдай трубку, — сказала Елена Викторовна, уже не скрывая раздражения. — Ну пожалуйста! — Ладно, — смягчилась она. — Только быстро. Полина почти плакала: — Мамочка, я так хочу тебя увидеть, но бабушка не разрешает! — Я тоже, зайка. — Голос дрогнул, и Ольга замолчала, стараясь держать себя в руках. — Когда ты приедешь? — Скоро, милая, скоро. — Хорошо-о... — протянула девочка, как вдруг её снова перебила Елена Викторовна: — Всё, отдавай трубку, тебе пора спать. — Да, бабуль... — Мама... — промолвила Ольга. Хотелось рассказать о своём повышении, но вряд ли эта новость обрадовала бы её. — Я не буду ничего планировать на выходных и приеду к вам. Пожалуйста. — Хорошо. Но ненадолго. Не надо травмировать ребёнка. А затем послышались короткие гудки, и в каждом Ольга слышала только одно слово «мама», «мама», «мама», «мама»... Она не всегда была такой. Когда родилась Полина, она только радовалась. В декрете Ольга могла звонить матери в любое время, хоть посреди ночи, чтобы она рассказала, как успокоить ребёнка, как правильно накормить, как уложить... Приходя к ним в гости, Елена Викторовна никогда не забывала брать с собой конфеты, чай и какую-нибудь игрушку. И всякий раз, когда внучка рвалась в объятья, она трепала её по макушке и целовала в лоб. Казалось, она обожает Полину. Но со временем Ольга поняла, что это обожание — нездоровое. Всё началось со смерти отца. Как это обычно и бывает, в тот день ничего не предвещало беды. Они с матерью вернулись из супермаркета. Чтобы помочь жене донести покупки до дома, Лев Иванович взял увесистый пакет. И вскоре почувствовал что-то странное... В голове запульсировало, стало так больно, будто в мозг впилась тонкая спица, остриём выступившая прямо из глаза. Тело покрылось липким потом, стало жарко, невыносимо жарко. Пакет выскользнул из рук, и продукты покатились по асфальту. — Лёва?! Он попытался что-то сказать, но половина тела утратила чувствительность, и он мог произносить только нечленораздельные звуки. Лев смотрел на жену невидящими глазами и будто не узнавал её. Скорая приехала через полчаса. Апоплексический удар, диагностировали врачи. Или, проще говоря, инсульт. Лев пролежал в реанимации около десяти дней. Бледный и худой, он смотрел в потолок и что-то нечленораздельно мычал, но никто не мог его понять. Может, он о чём-то раскаивался? Или видел что-то, чего не видели другие?.. В любом случае, теперь об этом уже никогда не узнать. Елена почти ни на шаг от него не отходила тогда, но всё закончилось куда быстрее, чем она думала. После похорон она почти ни с кем не разговаривала и не отвечала на звонки. Ольга всерьёз обеспокоилась, побоялась, что мать наложит на себя руки. Но нет. Это было лишь временным помутнением разума. Вскоре Елена Викторовна стала совсем замкнутой. Она прятала чувства внутри, ни с кем не делилась переживаниями и не искала помощи. Но Ольга не могла долго смотреть на это. В один из выходных, отключив телефон, она приехала к матери, открыв дверь собственным ключом. Елена Викторовна сидела перед телевизором и смотрела любимую кулинарную передачу Льва. — Мама? — обеспокоенно окликнули её, и та безучастно повернула голову. — Мама... На душе стало так тоскливо, как никогда в жизни не было — будто кто-то жадно высосал всё счастье до самого основания, и в груди осталась только ноющая боль, которую ничто и никогда не утолит. Ольга не догадывалась, что отец так много значил для неё. Он был для неё всем миром, а с его смертью Елена утратила этот мир, и казалось, что всё, что происходит вокруг, не имеет никакого смысла. — Мама... Мамочка... Переезжай к нам, пожалуйста. Мы так скучаем по тебе. Полина всё время спрашивает о тебе и... — Ольга осеклась, побоялась сказать об отце. Нельзя сейчас упоминать его. Как ни странно, Елена Викторовна согласилась. Дочь собрала её вещи, и она села с ней в такси, вперив пустой взгляд в окно. Поначалу она была молчаливой и угрюмой. Но, возвращаясь из садика, Полина каждый день широко улыбалась и обнимала бабушку, звала поиграть, рассказывала, как прошёл день, говорила про мальчиков, что её задирают, и про девчонок, с которыми дружит. И лёд треснул. Едва ли ни всё своё время Елена Викторовна проводила с внучкой. Не жалела пенсии, чтобы купить красивую игрушку, старалась чаще гулять с ней в парках, играть. И наблюдала за Ольга, которая почти всё своё время посвящает работе. И приняла решение, которое виделось ей самым верным, никого не спросив и ни с кем не считаясь. Но, может, ещё не поздно?.. Надежда, словно осадок, оставалась на дне души. Хотелось верить, что однажды, рано или поздно, так или иначе, всё встанет на свои места. Но не сегодня и не завтра.