Отец, сын и рыцарский дух

— Последний раз был на исповеди в прошлую среду. Епитимью исполнил, вновь оскорбил Господа такими грехами…       Эмиль быстро перечислил пару мелких проступков: он просто не успел совершить ничего серьёзного за каких-то семь дней. Но каждый раз упрямый капеллан требовал исповедоваться заново, иначе наотрез отказывался причащать. А без причастия Эмиля не допускали в старый картезианский монастырь. — … и ещё одно, — Эмиль облизал губы, — я не почитаю отца своего. — Что ты имеешь в виду, сын мой? — Полгода назад я нанёс ему обиду, и до сих пор не извинился. Не могу найти в себе… — он запнулся на слове “мужества”. — Гордыня мешает. — Насколько тяжела была…       Резкий вопль не дал капеллану закончить. Эмиль поморщился: из-за жары все окна в казарме были распахнуты настежь, так что ругань, крики и причитания со двора арестантского блока доносились чересчур отчётливо.       Видимо, привезли новую партию: людей прогоняли через строй, били резиновыми дубинками и заталкивали в “карантин”. Так-то обычно в лагере было довольно тихо: узникам запрещалось разговаривать.       Месть Кацпера Циолека оказалась хороша. И ведь не соврал ни в чём, шельма: работа в Картуз-Берёзе для Эмиля нашлась, действительно важная и действительно секретная. Но вместе с тем Эмиль оказался по факту заперт на режимном объекте. В охранную роту он со своей хромотой, естественно, зачислен не был, а занимался, в основном, бумажной работой да вместе с лагерным врачом осматривал арестантов. Задачи посерьёзней ждали его только в монастыре.       На какое-то время происходящее во дворе отвлекло Эмиля с капелланом. Наконец священник всё-таки прикрыл окно, осознав, что “обработка” закончится не скоро. — Больше грехов не помню, — быстро подытожил Эмиль. — Насколько тяжёл был твой проступок: может, ты и руку на отца поднял? — Нет, всего лишь прилюдно пошутил про его недостаток.       Капеллан думал недолго: — Значит, твоей епитимьей будет поговорить и извиниться.       Эмиль опешил: — Как же я это сделаю, отче? Я с тех пор с ним не виделся, принимать он меня не хочет, да и не успею я уже увольнительную оформить и съездить в усадьбу, чтоб к утренней службе вернуться, — а иначе я целый рабочий день потеряю! — Так письмом ему напиши.       Эмиль понял, что отвертеться не выйдет. — Будет сделано, отче. Прошу об отпущении грехов.       Капеллан осенил его крестным знамением и скороговоркой забормотал разрешительную молитву.       Крики всё не прекращались. ***       Письмо Бартоша Хохорека от 2 июля:       "Эмилиуш, получил твоё письмо, удивлён. Сколько выдержки, наверное, потребовалось тебе, чтобы такие высокопарные слова из себя выдавить. Неужели снова деньги кончились? Довольствия, видать, не хватает, а на голодный желудок о завоеваниях худо мечтается?       И всё же я рад за тебя: чем бы ты там ни занимался, чувствую, уроки жизни ты постигаешь усердно.       Что же до твоей мольбы о прощении, то я приму твоё раскаяние тогда, когда уверюсь, что ты научился ценить то, что я для тебя делаю."