Отец, сын и рыцарский дух

      Эмиль угрюмо брёл в казарму по сугробам: за полдня снега навалило на месяц вперёд, а расчистить его пока не успели. К тому же арестантов скосила очередная зараза, так что работники из них были неважные.       И об этом нужно было срочно поговорить с нынешним комендантом лагеря, Твужем. Доктор Гадоха, непосредственный начальник Эмиля, бил тревогу, но сам заходить на закрытую территорию отказывался, видимо, опасаясь чем-нибудь заразиться.       За без малого год службы казарма Эмилю опротивела окончательно, равно как и её обитатели. Получив, наконец, пару месяцев назад повышение, а с ним и возможность дважды в неделю работать почти на свободе, Эмиль ещё больше страдал от того, что ему приходилось возвращаться в настоящий свинарник.       Казарму охраны от казармы арестантов отделяла лишь широкая улица Тадэуша Костюшко, а оба здания от мира — колючая проволока. Охранников для работы в Берёзе-Картузской набирали сплошь из проштрафившихся солдат, и высокое начальство, дав им право лютовать над арестантами как Бог на душу положит, всё же не выпускало их наружу без санкции коменданта лагеря. А вместе с ними на волю к нормальным людям не пускали и Эмиля.       В таких условиях “паны коменданты” — узников заставляли называть комендантом любого охранника — совсем оскотинились. Они беспробудно пили, а других развлечений, кроме собственно служебных, у них и не было. От охранников страшно воняло — нет, даже смердело: то были издержки их странных практик “укрощения”. С этими тупыми, озлобленными недолюдьми Эмилю не о чем было даже словом перекинуться.       Своё небогатое жалование поначалу Эмиль решил спускать на книги. Без остатка, чтобы лишить себя самой возможности однажды сдаться и купить алкоголь. Теперь книги, хорошие, умные, пылились по углам его комнатушки: времени и душевных сил на чтение не хватало. В одну из коротких увольнительных он отправился подыскать для них стеллаж, но не удержался, приобрёл вместо него сменное постельное бельё получше того, что выдавали в хозяйственной части, и дурацкий натюрмортик в овальной рамке: дома такие висели повсюду. Долго потом себя корил за это: не хватало ещё унаследовать отцовскую тягу окружать себя удобными вещицами. Тот, кажется, и сам её подхватил после долгой казарменной и военной жизни: как дорвался, так и стал таскать отовсюду безделицы, обставлять ими сначала квартиры, затем и усадьбу, будто он сам офицерская жена какая. Вполне возможно, полковник Хохорек втайне не прочь был бы ей стать; да вот только потакание своим слабостям его ни к чему хорошему не привело.       В который раз Эмиль твердил сам себе: он не такой. Он не сбросит с себя ответственность перед обществом из-за пристрастия к мелочным радостям, как отец. Он, Эмиль, служит великому делу...       Но, поднимаясь на второй этаж, он понял, что больше так просто не может. Дьявол со всеми перспективами, он напишет отцу ещё раз. На коленях просить будет, если нужно. И вовсе не в мягкотелости тут дело: да если б сейчас ему предложили, он бы с радостью и в келью пошёл замуровываться, как картезианские обитатели… Впрочем, нет: одного только окошечка для подачи еды всё же мало для нормальной жизни, зачем впадать в крайности? Пусть бы какие-то минимально комфортные условия обеспечили, что ли, без которых невозможно духовное и интеллектуальное развитие.       Коменданта лагеря пана Твужа и коменданта охранной роты пана Дудека Эмиль застал в разгар обеда. — Хохорек? Заходите, присаживайтесь, — радушно пригласил его Дудек. — Угощайтесь, чем богаты.       В отличие от рядовых охранников, Твуж и Дудек могли себе позволить качественную и разнообразную выпивку. Но в середине дня предпочитали обыкновенную водку. Зато с закусками проявили фантазию: кроме трёх сортов колбасной нарезки были тут и обжаренные рёбрышки, и свиные уши в соусе, и хрустящие крылышки. — Спасибо, — Эмиль подсел к краю стола: не торчать же в дверях, — но сегодня скоромного нельзя. — А, точно, вы ж из этих, — махнул рукой Твуж. — Ну, вы как хотите, а нам недоедать нельзя, мы всё-таки опасную службу несём: а вдруг завтра бунт?       Эмиль отвёл глаза от заплывших туш обоих комендантов: как же далеки они были от образа настоящих воинов, что скоро вернут Польше величие в границах от моря до моря! С языка чуть не сорвалось: “Львы толстыми не бывают”. — Раз уж мы о еде заговорили… Доктор Гадоха просил передать, что арестанты нынче совсем худы и ослаблены, а это недопустимо. — Да неужели? Ну и что? — Он предложил или кормить их получше…       Лицо Твужа побагровело. — Да у нас тут что, по-вашему, санаторий?! У меня здесь задача одна: пацификация антипольского элемента! Все эти змагары, коммуняки и радикалы из ОУН у меня тут только голод и тяжкий труд получат! Нет более эффективного способа сломать им хребет, нет и точка! Хилые, говоришь? Вот и хорошо, что хилые — значит, выйдут отсюда смирными и сраться будут от одной мысли идти против нас! — Если выйдут, — хмыкнул пан Дудек. — Есть ещё один вариант, — продолжил Эмиль, переждав вспышку комендантского красноречия, — дайте нам краткосрочников, они хоть на ногах могут стоять без поддержки. Твуж задумался. — Так их же выпускать скоро. Если следы останутся, или сами они чего разболтают, кранты вашему режиму секретности. — Можно им повторно накинуть по три месяца, — предложил Дудек. — А там по обстоятельствам.       Твуж налил полстакана беленькой и подцепил вилкой свиное ушко. — Ладно, отбери, кто вам подойдёт, и подай список номеров мне на утверждение: там, кроме прочего, журналисты были, их в монастырь точно нельзя водить. ***       Письмо Бартоша Хохорека от 7 декабря:       "Поздравляю тебя, сын, со всеми праздниками!       Ты прислал открытку прямо ко дню св. Николая. Как жаль, что твоё письмо я открыл только сегодня! Ничего, попробуй ещё разок в следующем году, а в этом тебе в подарок достались только угольки.       Я не дам тебе адреса Кацпера, но можешь написать мне, что ему передать, — мы будем зачитывать все твои послания на Рождество. Надеюсь, сослуживцам нравится, как ты стряпаешь.       Правильно ли я понял твои туманные намёки про трудности с карьерным ростом? Хочешь попросить о переводе? Вспомни притчу о Закхее: как и ты, он был ущербен, но упорством своим добился того, что Господь заметил его.       Мужайся, Эмиль!"