Отец, сын и рыцарский дух

      Телегу с бабами Эмиль оставил караульным у лагерных ворот, а сам поспешил в родную казарму. Пока он, прихрамывая сильнее обычного, вышагивал по улице Тадэуша Костюшко, в голове окончательно созрел план.       Он объяснит ситуацию Твужу в общих чертах. Сейчас толку от “панов комендантов”, по крайней мере, без капеллана, никакого. Так что единственно эффективным будет в приказном порядке загнать молодчиков Дудека на мессу. Эта задача займёт Твужа основательно. Главное, говорить убедительно, будто порядок защитных мер давно утверждён.       И пусть ему, Эмилю, выпишут пропуск и увольнительную под предлогом организации поисков. Вот прямо сейчас нужно стребовать.       И поскачет Эмиль во всю мочь. Но не за подмогой, а к начальству начальства, через голову Гадохи. Потому как кто первым успел доложиться, тот и прав. У Гадохи, конечно, есть телефон, чего нет у Эмиля. И Мацей уже должен был разбудить доктора и ввести его в курс дела. Нет, всё-таки зря Эмиль спешно отправил сержанта, нужно было подождать с этим до утра. Впрочем, пока доктор раскачается, выедет на место, осмотрит всё сам, — Мацей-то деталей не знает, — у Эмиля останется в запасе немного времени.       В общем, есть, есть хороший шанс обставить дело так, чтобы предстать перед вышестоящим начальством в выгодном свете, а там, глядишь, и перевестись, наконец, куда-нибудь подальше от Берёзы-Картузской со всем её скотством…       Вспомнилась испугавшаяся его баба. Его теперь от лагерных сволочей не отличают. Нельзя тут оставаться, так ведь и в самом деле скатиться можно.       Эмиль ворвался в гудящую казарму, — видать, очередная попойка, — и тоном, не терпящим возражений, бросил караульному на вахте: — Мне срочно нужно к пану коменданту Твужу. — А вот и хромой, — весело ответили ему. — Какой молоденький.       Эмиль уставился на караульного: этого человека он видел впервые. Бледный и худой, как арестанты из блока по соседству, но с приятными, породистыми чертами лица, он был одет в полицейскую форму явно ему не по размеру. — Так вы все здесь, — Эмиль сразу понял, что произошло, и почему-то не удивился.       Гусар с долей смущения кое-как поправил ремень: — Нам нужны были одежда, обувь и лошади, сами понимаете. И мы из ваших разговоров поняли, что где-то поблизости есть тюрьма, откуда вы к нам ездите.       Эмиль кивнул. Голодные птенцы полетели к кормушке. — А где местная охрана? — Это было невыносимо, — гусар поморщился. — Мы отправили их в душевую. Пойдёмте, я не знаю, который из них пан Твуж, но он наверняка там.       Ледяная рука легла Эмилю на плечо. Это было неправильно. — Я причащался, вы не должны…       Боль пронзила Эмиля, а благородное лицо собеседника исказилось в нечеловеческом оскале. В жёлтых глазах не было ненависти или злобы — не враг захватил врага, а крупный хищник сжал в когтях добычу.

***

      Крики, стоны, отборная ругань — будничный белый шум арестантской казармы Берёзы-Картузской разносился теперь по казарме охраны.       Голого Эмиля втолкнули в душевую, прямо под струи воды. Вокруг были люди: крепкие, мясистые телеса и рыхлые рожи, искажённые страхом. Одного брили, распластав и удерживая на полу, прочих заставляли мылиться, обливали из шланга и снова мылили.       Эмиль матерился и отплёвывался, когда мыли его самого — сначала как всех, из шланга, затем особо: холодные руки драли тело мочалкой во всех местах. Вообще во всех.       Эмиль разумно объяснял, кто он такой и кто его отец, пока лежал на полу и боялся дёргаться, а острое лезвие соскребало волоски с его тела везде, где они росли. Он лишился даже бровей; одну гусар случайно рассёк, и тут же слизал выступившую кровь. — Лёвусь, брось, — застыдили гусара побратимы. — Ты ещё руками есть начни, совсем как животное.       Эмиль молился, когда его подхватили под руки и потащили из душевой куда-то по тёмным лестницам и переходам. Мозг метался, искал выход и нашёл его в спасительной догадке: причастие не сработало, потому что раскаяние не было истинным.       Его приволокли на кухню. Пан Твуж и пан Дудек уже были там: связанные по рукам и ногам, они лежали на длинном столе, один тихо, утробно выл, а второй потерял сознание. Бока их блестели от размазанных по ним жира и крови.       Эмиля бросили на свободный участок стола и стали вязать. — Я заплачу! Сколько хотите! — завизжал он, когда рядом с ним поставили соль и миску с огромным куском деревенского масла. — Дай мне только вернуться, отче... Отличный дом, папа... Правда, я ценю всё, что ты делаешь, — бормотал Эмиль бессвязно, когда мягкое масло засовывали в каждую складочку его тела. — Да прости же ты меняяаааа!... — орал он в потолок то ли небу, то ли отцу и захлёбывался воем, когда его натирали солью по бритвенным ранкам.       А потом над ним занесли кухонный нож, чтобы поглубже надрезать плоть на бёдрах — так мясо лучше пропитывается.