The Fox and the Hound

но ты знаешь, ведь гончие взяли мой след, твои серые гончие взяли мой след, темноглазые гончие взяли мой след, и не знать мне ни сна, ни покоя.

Солнце светило ярко, когда Чуя открыл глаза: он понял это по ореолу белого света вокруг склонившейся к нему головы. Рюноскэ щурил серые глаза, отведя острые чёрные уши назад, и, увидев, что напарник наконец сконцентрировал на нём взгляд, подозревающе нахмурился: — Кто такой Дазай? — Что? — у Чуи, кажется, голос более охрипший, чем у Рюноскэ, и Рыжий Пёс, зажмурившись от света, поднимается на руке — Чёрный Пёс мгновенно отпрянул и сел на край охотничьей постели, закинув ногу на ногу. — Даз… Кто это? — Это я должен спросить у тебя, — Акутагава хмыкнул, сложив руки на колени. — Ты до утра трижды произнёс это имя, если я не ошибаюсь. — Я… не знаю. Не помню, — Чуя приложил ладонь ко лбу, не сразу замечая, что его кисть перевязана. Как оказалось, перевязана не только она: в белых повязках были его грудь и плечо, перевязана была и голень с закатанной до колена штаниной. Изрядно его потрепало. Так, нет! Пёс встряхнул головой, оглядевшись: дом охотника. Он же не помнит, как дошёл до него! — Как я здесь оказался? Я же не… — А это уже второй вопрос, который я должен был задать, — Рюноскэ говорит с закрытыми глазами, отвернувшись в сторону. — Судя по твоему вчерашнему виду, ты зачем-то наведался ночью в лес и с кем-то подрался, не иначе. Или упал, если судить по характерным гематомам. В любом случае, ты пролежал в бреду с ночи. Сейчас вечер. — Вечер… — Чуя согнул более-менее здоровую ногу в колене, сложив на неё руку и растирая пальцами переносицу. Он пролежал так почти сутки! Неплохо. Видать, сильно его приложило головой. Рассказать всё как есть или?.. — Меня придавило упавшим ясенем. Или клёном… В темноте не разобрал, как-то не до этого было. В ствол ударила молния, я очень удачно оказался на пути падения. Акутагава, медленно повернув голову к напарнику, лишь куцую бровь вскинул в немом вопросе, не изменив своего взгляда. Накахара глянул на него синими глазами и снова закрыл их, потерев большим и указательным пальцами. — Не спрашивай. Дальше я ничего не помню. — Хочешь сказать, что сначала тебя настолько удачно придавило чёртовым деревом, что не раздавило, а потом притащило неведомой силой сюда? — Ну… — по взгляду Чуя понимает, что это звучит более чем нелепо, но рассказывать ещё и то, что, насколько он помнит, к нему пришёл и его вытащил из-под завала Лис, ещё хуже, однако решает всё-таки сослаться на простое «не помню». — Видимо, как-то так. Больше Акутагава не ответил. В это время дверь охотничьего дома распахнулась, и вошёл сам Мори, первым делом бросая взгляд на Рыжего Пса и тотчас подходя ближе — Чёрный Пёс тут же сошёл с постели, становясь поодаль, чуя, что надолго здесь не задержится. Охотник, осмотрев все повязки Чуи и убедившись, что он не снял и не размотал их, только вздохнул, покачав головой. — Даже не буду спрашивать, почему тебе взбрело в голову убегать отсюда накануне бури и как ты сумел вернуться, — Огай смотрел, прищурив глаза, и Чуя, опустив уши, отвернулся в сторону — виноват. Тут даже Накахара не спорит. Если бы он ещё был с добычей в зубах — тогда да, тогда побег простителен, а тут чистое сумасбродство. Голову напекло намедни днём. Страшно представить, в каком состоянии был Мори, проснувшийся посреди ночи в жуткую бурю от стука в дверь и увидевший на пороге своего еле живого Пса, который вечером засыпал на ковре возле камина, а сейчас в любой момент готов испустить дух. Любой сон как рукой снимет, и благо что сейчас Пёс оклемался, к концу-то следующего дня. — Но ближайшие несколько дней даже шагу не думай из дома ступить. С твоими травмами удивительно, что у тебя нет никаких переломов. — Такого больше не повторится, — Чуя виновато трёт затылок, по-прежнему не смотря в глаза. — Не знал, что тебя тоже может попутать бес, — Мори поднимает руку, и Накахара чисто инстинктивно готовится к тому, что, наверное, ему сейчас прилетит, но его всего лишь гладят по голове между ушей. — Уж постарайся стать на ноги, до того как этот твой Лис передавит всю живность в округе. Чуя дёрнул ухом вверх, жмуря один глаз и качая хвостом из стороны в сторону. Каким бы суровым он ни казался и в каком бы количестве крови ни была бы его пасть, когда Мори-сан хвалит и треплет по голове, не удаётся держать хвост ровным — чёртовы собачьи привычки! Накахара невольно потянулся головой к руке, но Охотник встал на ноги, отряхнув колени. — Место, Чуя, место. Постарайся быть здесь, когда мы вернёмся, — синие глаза следят за хозяином, пока тот легко хватает ружьё со стены и вешает его на своё плечо, махнув Акутагаве в ошейнике рукой. — Рюноскэ, за мной. Может, хотя бы ночью мы его загоним. Накахара, не сдвинувшись с места, проводил напарника и Охотника взглядом. Если честно, у него болит всё тело, и если бы ему не сказали сидеть и ждать, то он бы и так не загорелся энтузиазмом. Что толку от больного Пса в охоте? Только облает, а догнать — не догонит. В иной ситуации он бы злился, что в загон пошли без него, но здесь — после ночного происшествия — он уверен, что ни Рюноскэ не светит поймать добычу, ни Лису не грозит быть подстреленным. Его даже Чуя упустил, причём дважды, а Чуя — Пёс, который из сил выбьется, но в запале догонит и прирежет, а уже потом упадёт без сознания рядом, так что уж говорить о тихушнике Рюноскэ? Голоса никогда не по делу не подаст — его достоинство, но и нападёт только тогда, когда будет собственными глазами видеть жертву, и лишний раз с места не сорвётся — его минус. Мори давно привык к особенностям своих Псов, потому что минус на минус — нетерпеливость, но моментальная кровожадность и выдержка, но «без веской причины шагу не сделает» — дают плюс, а вместе два Охотничьих пса уж точно справятся. И Чуя с мыслью о том, что без него Лиса уж точно не выследят, лёг бы обратно, если б не вспомнил про одну вещь. Нож. Его охотничий нож, сделанный его Охотником и оставленный ржаветь в мокром овраге. Пёс вскочил на постели снова, испуганно глядя в стену. Сукин сын! Нож-то, нож! Он растерянно хлопнул себя по бокам, убедившись ещё раз, что его оружия у него действительно нет с собой, и раздражённо зарычал, поднимаясь на ноги. Может, где-то обронил… Здравая мысль о поиске вещи с помощью чутья посетила голову как раз в тот момент, когда Чуя, резко припадая к полу и поджимая больную ногу, смотрит под постель в надежде, что ножик выпал сюда. Так, нужно сосредоточиться. Накахара отвёл уши назад, усевшись на полу, закрыв глаза и глубоко вдохнув грудью, в такт вдоху подняв руку и в такт выдоху — опустив. Привычные запахи Мори и Рюноскэ отсеиваются сразу, Пёс помогает себе жестикуляцией, будто полосы шлейфов можно физически убрать с дороги, он чует дерево дома, свежую улицу после ночного дождя, влажную зелень и далёкий, едва заметный лес; пахнет залежалыми старыми шкурами, углями камина… И ничего похожего на свежий след ножа. Со злости Накахара ударил кулаком в пол, поднимаясь на ноги. Без ножа следующая охота будет простым забегом до дичи и обратно — ранить ножом явно сподручнее, чем пытаться вцепиться зубами на бегу. А второго ему не выдадут, да и не нужен он ему — первый был дороже. Скольких он порезал, скольких перерезал… Пёс смотрит в окно. В принципе, он знает, куда поведёт Мори Рюноскэ, да и не так уж долог будет путь до того оврага… Выхода-то всё равно нет. «Ничего не случится, если я стрелой туда-обратно, — Накахара подошёл ближе к окну, с усилием на этот раз, но толкая ставни наружу — видно, их закрыли плотнее после ночного побега одного из Псов. — В следующем загоне времени искать его не будет, а мои ноги ещё не подводили меня, чтобы я не мог рассчитывать на скорость». Затея — дерьмо. Накахара чувствует себя так, будто Лис одним своим присутствием превратил его из взрослого Охотничьего пса в щенка, который только учится постигать азы охотдела и который не понимает, что делает, творя многое наперекор хозяину. Чёртов сучий потрох! С этим выродком Чуя совсем выбился из своего привычного графика. Так, ладно, пора прекращать винить всё вокруг, нужно просто сделать задуманное как можно быстрее и вернуться обратно; и Пёс, выглянув из дома, уже начал переносить ногу через окно на землю, стараясь не думать о том, что делает поступок из разряда щенячьего бреда, но вовремя вспоминает о том, что лучше бы ему не оставлять следов, и полностью взбирается ногами на подоконник, прыгая в сторону, где трава погуще — на размокшей земле так будет почти незаметно. Колено заныло, но Пёс не остановился: он огляделся ещё раз, как вор в ночи, развёл уши в стороны и, прихрамывая на одну ногу, быстрым шагом направился к лесу, клонясь к северу. Окно лучше так и оставить открытым — возвращаться ему придётся также. Как бы с Рюноскэ и Мори не встретиться… Чуя впервые чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны, когда он срывался с места за добычей, когда Мори ещё не командовал о взятии, его не грызла совесть — он же вернётся с полной пастью, а значит, фальстарт оправдан; с другой, сейчас он уже дважды нарушает запрет, и страшно подумать, как может измениться о своём верном Псе мнение Охотника. Но раз уж вышел, то вышел, и отступать поздно — и Чуя, тщательно принюхиваясь и отведя уши назад, крадётся сквозь лес к оврагу. Здесь и дышится легче, и ушибы с кровоподтёками не так болят под повязками. В конце концов, Пёс не пытался разглядеть свои травмы, да и не хотел — кто знает, насколько там всё запущено. Шуршала трава под ногами, волосы на макушке взмокли от стекающей с листьев и ветвей невысохшей в тени воды. Иногда, когда лес был совсем пуст и Чуя просто исследовал старые тропы, уйдя далеко от Мори, он представлял, каково это — быть диким: один наедине с лесом и опасностями, никому не подвластен и одновременно никем не покровительствуем. Грудь начинало распирать чувство неимоверной свободы, казалось, секунда — и он рванёт в дали, сам себе на уме и без единой отягчающей мысли в голове, навсегда оторвавшись от знакомого и, вообще-то, любимого им мира, и прямо навстречу зову предков. Предков, горла которых Чуя рвал в загонных охотах, потому что Человек так сказал, и горла которых Чуя рвал бы на воле, потому что либо ты, либо тебя. Свобода — она мимолётная, её хватает на несколько часов, а потом, под покровом темноты, хочется обратно, в тепло и вырастивший его мир. Иногда лучше перетерпеть этот секундный порыв, чем, наигравшись с судьбой, понять, что назад дороги нет. Интересно, Лис тоже порой чувствует распирающую грудь свободу или она для него так же привычна, как для Чуи изорвать глотку своей добычи, а вечером дремать у огня? «Какого чёрта я вообще думаю об этом выродке?» — Пёс невольно остановился прямо посреди вырубки на открытом пространстве, нахмурившись и встряхнув головой. Действительно, какого чёрта? Весь свой путь он шёл с опаской, периодически поглядывая за спину. Бежать не представлялось возможным — видно, когда дерево потащило за собой, Пса перевернуло и здорово приложило по нижней половине тела, — хоть он и не сбавлял шага, зато канавы, высокие корневища над землёй и прочие бугры приходилось не перепрыгивать, а, останавливаясь, аккуратно перешагивать, если нельзя было обойти. Потрясающе, на самом деле, учитывая, что по лесу Чуя всегда бежит, всегда торопится, то опустив голову книзу и выслеживая следы крупных зверей, то задирая наверх и высматривая кого-то навроде куницы или белки — пушнина ценится выше, чем рога и копыта; со всем этим Пёс и забыл, как прекрасен его второй дом в тишине и спокойствии, когда кровь не вскипает, а ноги не гонят вперёд. Глупо даже думать о том, чтобы рискнуть и выследить Лиса, чтобы убить его и притащить к дому. Поэтому… только нож, только нож. Вот и овраг — длинная глубокая расщелина в земле, сворачивающая к югу. Где-то там злосчастное дерево, под которым Пёс чуть не отыскал себе могилу. Где-то там и то, зачем он сюда прихромал. Жалкое зрелище, наверное. Пёс лишь нахмурился, постояв над краем оврага, огляделся в последний раз и, аккуратно присев, начал неловкий спуск. А ведь не приложи его по голове это проклятое дерево, он бы без промедления спрыгнул и проехал лапами по крутому склону! Земля всё ещё сырая, пахнет влажностью и глиной. Здесь, в окружении земляных стен, сверху которых — голубая река неба без единого порога и облачка, чувствуешь себя сохраннее. Чуя уже и позабыл, каково это — видеть в лесе не кормовую базу и не зону красных флажков, а красоту дикой природы. Оно ему, если честно, и не надо, но, когда ты не охотник, дышится легче. Пёс всего лишь на мгновение моргнул, запустив руки в карманы, как перед его взором предстало поваленное дерево. Вместе с мыслью «Наконец-то!» тело заныло, как если бы Чуя снова оказался погребённым под стволом. «Так, быстрее ищи нож и вали отсюда», — острые рыжие уши встали торчком, и Накахара ускорил шаг. Нужно успеть до темноты. Мало ли, охота покажется безнадёжной и Мори решит вернуться раньше времени… Нужно всего лишь сосредоточиться на внутреннем чутье и отыскать нужный шлейф. Всё просто, Чуя уже сто раз так делал. …Но ножа не было. Псу казалось, что он сошёл с ума. Может, от удара головой у него нюх повредился? Ну не мог нож отсюда исчезнуть! Вот тут, где-то здесь он должен был быть. Чуя уж и под само дерево едва не залез, стараясь не пачкаться, чтобы не было заметно, что он где-то был, но нет ножа — и всё. А как он без ножа? Иной раз зубы не помогут. У Накахары невольно глаз задёргался и бок начал колоть; судя по проступившим кровавым каплям, там был всё-таки глубокий порез или что-то вроде того, и главное что несмертельный. Так, нужно прийти в себя. Это всё из-за падения на него дерева. Чуя хмурится, раздражённо скалясь, и выпрямляется, держа ладонь на повязках на боку под задранной безрукавкой. Нужно вернуться обратно в форму и… Уши резко встали торчком, когда в нос ударил знакомый запах, а не менее знакомый елейный и противный голос заговорил где-то сверху: — Не это ли ищешь, милый Пёс? — Опять ты, сукин сын, — Пёс развернулся, точно глядя туда, где сверху упавшего дерева сидел, закинув ногу на ногу в светлых штанинах, Лис, качая белым хвостом. И — глядите-ка — в когтистой руке выродок крутил охотничий нож. А жилетку свою поганую и всё, что было под ней и что было разрезано прошлой ночью, подшил, ирод. — Что, клыки от куриных костей затупились, больше не можешь перегрызть птичью шею без посторонней помощи? — На самом деле, я бы поспорил, кто именно из нас сукин сын, — Лис ухмыльнулся, прикрыв глаза и касаясь тёмной рукоятью оружия своего подбородка. — Как скор твой язык в обвинениях. Всего лишь подобрал вещь моего хорошего знакомого и хотел вернуть, но с таким обращением мне уже даже не хочется… — Тц, — Пёс, сжав одну из рук в кулак, сплюнул сквозь зубы. — Чего ещё я ожидал от вора. — Вот почему у тех, которые выращены людьми, о лисах один стереотип — вор? — Лис цокнул языком, вздыхая и удручённо качая головой, перевернув нож лезвием вперёд и аккуратно почесав самым концом щёку. — Люди приходят в наши земли, вырубают наш дом, отстреливают наших сородичей на шкуры и мясо, будто у них своего хозяйства не хватает, ставят капканы. Можешь ли ты хотя бы представить, сколько твоих кровных собратьев ходит по лесу со сломанными, а то и отгрызанными лапами? — у Лиса взгляд похолодел, когда он глянул на Пса в этот момент. — Никто не спрашивал у нас разрешения, отдадим ли мы кусок нашей земли двуногим агрессорам, и тем не менее, когда мы по мелочи забираем своё, нас пытаются убить — и никого это не волнует. А как кто-то из нас убивает вашего сородича — так это сразу такая паника, что проще и лучше для собственной жизни будет уйти отсюда, чем попытаться выжить в загонных охотах с собаками. — Но-но-но, не путай браконьерство и охоту, умник, — Чуя отвёл уши назад. — Охота заканчивается там, когда начинают стрелять ради забавы и крупного сбыта добычи, и мой Охотник — далеко не такая падаль, как браконьер, — тут Пёс понизил голос до рычания: — Лично бы каждому глотку перегрыз, встреться мне такой ублюдок на моём пути. — Ого-ого, что я слышу? — Лис засмеялся, сменив позу с сидячей на лежачую на животе, подперев голову ладонью. — Сам Охотничий Пёс точит зуб на своих любимых двуногих! Что же они тебе сделали? Спутали с волком и чуть не пристрелили? Ах, да, — Лис широко и ехидно улыбнулся, — я забыл, волков такого роста не бывает. Тогда с белкой? — Захлопни свою мерзкую пасть, если не знаешь, о чём говоришь! — Пёс, опустив взгляд — на его лицо упала тень, — со злости и с силой ступил ногой в ствол дерева, упёршись в него подошвой тяжёлого ботинка, и от удара с хрустом поломались несколько веток. — Охотник сделает всё, чтобы его Охотничий Пёс, которого он вырастил и натаскал, был жив и здоров в любой ситуации, когда как этим жаждущим наживы ублюдкам плевать, что в их сраные капканы могут наступить и собаки! Чуя особо жаждал разорвать Лиса на куски в самом начале не только потому, что ему дали отмашку и таковым была его цель приезда сюда. Чуя жаждал спустить пар хоть на ком-либо после недавних событий, когда на одной из последних охот его старшая сестра Коё ступила в капкан. Лезвие раздробило плюсну задней ноги и отрубило два пальца. До этого момента ни Накахара, ни Акутагава не знали, что в погоне за жертвой их способно что-то остановить или отвлечь, но со звуком захлопнувшихся стальных челюстей Псы встали как вкопанные. Чуя тогда остался рядом, желая вцепиться в ублюдскую ловушку и порвать, но об железо он бы лишь сточил зубы, да и старшей наставнице явно было бы ещё больнее. Это всё из-за него… Она бежала за ним, привыкнув пропускать вперёд эту энергичную стрелу, и вступила туда, куда должен был вступить молодой Пёс. Он винил себя — это из-за него и его бездумных дорог она растеряла внимательность. Рюноскэ тогда впервые не замолкал, скрываясь на обратном пути, чтобы позвать на помощь, потому и хрипел последнюю неделю ещё сильнее, чем обычно. Накахаре тогда стоило огромных усилий не кинуться на мимопроходящих прохожих, в каждом из которых он видел мерзкого безжалостного выродка, и Мори, до этого нёсшему Озаки на руках, пришлось держать его за ошейник, чтобы Пёс в запале ни на кого не напал. Сейчас со старшей сестрой всё в порядке, она поправлялась, но желание кого-нибудь разорвать не отпускало. Неразумно? Да. Беспричинно? Нет. И если этот Лис посмеет язвить — он сломает ему шею голыми руками. — У-у-у, душевные травмы, — а Лис, казалось, и не думал язвить. Он будто специально вывел его на какое-то откровение, чтобы разбередить его старые раны, но вот какие — для Лиса это было сюрпризом. Пусть Пёс сам решит — и Пёс решил. — Хорошо, оставим тему с массовым истреблением нас и наших сородичей, хорошо. Но ведь это не отменяет того, что вы нас убиваете. Да хотя бы вот этим, — и плут вскинул в руке охотничий кинжал Пса. — На это у тебя какое оправдание? — Ещё раз — охотники не стреляют ради выгоды. Когда большие стаи волков угрожают людям в сезон голода, нас спускают их проредить, — кажется, Чуя несколько подуспокоился, встав полубоком. — Когда в стадах есть оленихи и лосихи, охотники никогда их не тронут, тем более если они с детёнышами. Когда такие, как ты, начинают наглеть и таскать хозяйство людей из-под их носа, которое они, между прочим, завели сами, а не украли у вас, как это было с землёй, проще убить одного вредителя, чем ждать, когда обнаглеют и другие. Ещё есть вопросы, тупой кусок лисы? — А на первый взгляд ты не казался мне кем-то, кто умеет трезво мыслить и говорить такие вещи, — за спиной Чуи Лис вдруг спрыгнул, и Пёс дёрнулся, оборачиваясь и недоумевая: не боится? — В таком случае будем знакомы, — Лис протянул Псу руку, — Дазай. Осаму Дазай. — Даз- — Пёс осёкся. Это имя! Это его он говорил в бреду и это про него слышал Рюноскэ! — Дазай?.. — Что, слишком сложно для запоминания? — Заткнись, — Пёс рыкнул, приложив ладонь к лицу и отшагнув назад. Он, конечно, поступает очень, очень, очень глупо: так отчаянно желая разорвать лисицу на куски и за всё это время не приблизиться к нему ни на шаг, сейчас, когда эта самая лисица стоит напротив и не собирается убегать, Пёс даже зубов не показывает, потому что чувствует долг за спасение. Это даже не совесть, это благородность настоящего Охотничьего Пса, но благородность эта такая скотская по своей натуре, ей-богу. Чуя бросает сквозь зубы: — Верни нож, и разойдёмся по-хорошему. — Ну-ну, конечно, — Дазай улыбнулся, заложив руки за спину и ухмыляясь, — чтобы ты прямо тут на меня накинулся и прирезал? Как бы не так. — Думаешь, один раз не дал мне помереть, а я тебя по гроб жизни щадить буду? Как бы не так, — Пёс вздыбился рыжим на загривке, прижав уши к голове. — Я могу и наступить на горло своим принципам, чтобы зубами порвать твоё. — Ммм, у кровожадного и жестокого охотника есть принципы. Интересненько, — Дазай широко улыбнулся. — Не порвёшь. По крайней мере, сейчас, — Лис-то улыбается, а вот Чуя видит в улыбке его клыки. — Ну так что, будем знакомы? Пёс молчит. Сначала. А затем оглядывается, ожидая, что над ним сейчас смеются посторонние наблюдатели, но никого взглядом не находит и тяжко вздыхает, потирая пальцами переносицу. — О всевышний, дай мне сил, а то я, кажется, схожу с ума, — Накахара развернулся к Лису спиной, опустив голову. Дазай же за его плечом звенит своим голосом, мол, что там господин Пёс бурчит себе под нос, неужели какие-то секреты, и Чуя, сосредоточив взгляд впереди себя и убедившись, что земля, трава, овраг перед ним реальны, повернулся боком, всё ещё хмурясь. — Зачем тебе водить дружбу со мной? — Всегда хотел вплотную пообщаться с сородичем, выращенным по ту сторону баррикады. — Я тебе не сородич, — Пёс непонимающе и с подозрением смотрит то на вновь протянутую когтистую руку, то в лицо Осаму. — Если я… соглашусь, вернёшь мне нож? — Коне-ечно, — Дазай покачал хвостом, глядя, как новый знакомый неуверенно, с опаской, но всё же пожимает руку в ответ. — Вот и прекрасно! Чуя, да? — Чт- а моё-то имя ты откуда знаешь? — Накахара ещё не успел руку свою убрать из хватки, как Лис оказался за его спиной, разжав чужую кисть в перчатке и проведя ладонями по плечам. Чуя, естественно, приподнял губу, рыча и показывая зубы. — Поверь, много чего можно узнать, если прислушиваться не только к себе, — Дазай отпрянул, и Чуя тут же замолк, смотря на него через плечо. — Эй, нож верни. Ты обещал. — А ты не такой уж и догадливый, если повёлся на лисье обещание, — Осаму хитро сверкнул карими глазами, и Чуя злобно сжал руки в кулаки. — Если хочешь вернуть себе своё, сначала я хочу показать тебе моё. Иди за мной. — Никуда я не пойду, — у Накахары глаз задёргался, пока он смотрел на Дазая. Вот чёрт дёрнул заговорить с ним… — Либо верни нож, либо я уйду без него. — Обидно будет вернуться ни с чем, а? — Лис смеётся и вдруг оказывается слишком близко, хватая за руку — Пёс от нестандартной ситуации даже не среагировал должным образом, дёрнувшись вперёд. — Пойдём-пойдём, не пожалеешь. Раз уж ты сегодня не в форме, не хочу упускать такой шанс. — К-куда ты меня тащишь? — Увидишь, Чуя!

и пока под копытами серых коней не рассыплется мир на осколки из дней, до конца, вслед за сворой болотных огней…

Осаму уверенно, не сбавляя шага и не отпуская руки Чуи, вытягивает его из оврага, будто новый знакомый совершенно цел и не его намедни ночью вытаскивали из-под дерева — и Накахаре ничего не остаётся, кроме как следовать, игнорируя боль. Дазай уводит его дальше предательской расщелины, где в прошлый раз всё и закончилось, и ни на какие вопросы Чуи даже не думает отвечать, а Чуе ведь интересно! Конечно, чёрт возьми, ему интересно, куда тянет его бывший враг — а бывший ли? — и нынешний вроде как приятель, что ли. Запахи вокруг незнакомые — сюда-то Пёс ещё не заходил, — и внутреннее желание сорваться с места и уйти вглубь в сторону не покидает, но хватка Лиса словно цепь — не даёт отойти. И в какой-то момент Накахара, чуть не споткнувшись о камень в земле, резко упёрся ногами в землю — Дазай дёрнулся вперёд и замер, не в силах сдвинуть нового знакомого с места. — Или ты говоришь, куда ты меня ведёшь, или я шагу больше не сделаю, — Чуя отвёл уши назад, смотря прямо в глаза, и Осаму, фыркнув, вздохнул. — Просто хочу показать тебе одно место. Так понятнее? — Что за место? — Вот пойдёшь за мной — увидишь. Не беспокойся, это не лежбище точащего на тебя зуб медведя или что-то вроде того. Чуя не ответил, но, когда Осаму снова потянул за руку, всё-таки двинулся вперёд. Траву под ногами начинал покрывать сумеречный туман, и Накахаре не нравилось то, что темнело. Ему бы вернуться поскорее, чтоб создать видимость его пребывания в доме, но чувствовало нутро, что сегодня все его планы пошли наперекосяк. Лес не кончался, Дазай будто намеренно тащил его сквозь чащу и бугры, пока в какой-то момент не остановился у кустов можжевельника, приложив палец к губам, призывая к молчанию. Чуя только вскинул бровь кверху в немом вопросе, посматривая за кусты и на Осаму: что? — Чшш, — Дазай хитро улыбался, слегка отведя уши назад и рукой отгибая густые ветви, открывая вид на пространство за кустами. — Смотри. Накахара только уши назад отвёл, подозрительно прищурившись, но всё же повёл носом по воздуху, принюхиваясь к окружению. Можжевеловый запах сильно портил весь вид, но, в общем-то, сама общая картина почти не изменилась: деревья, свежая трава, лиса, древесная листва, снова запах лисы, южный ветер и- У Чуи всё в голове перемешалось, когда по голове резко ударила чужая ладонь. — Чё творишь?! — Пёс шикнул, моментально накрывая голову своей рукой и с возмущением глядя на Лиса, но тот лишь нахмурился. — Ты что, на охоте, чтобы разбирать окружающий мир по ниткам? — Дазай говорит полушёпотом, и Накахара невольно отклонился в сторону, чтобы под таким взглядом ещё раз не получить не пойми за что. — Расслабься и хватит работать, сегодня со мной ты отдыхаешь. — Дурной ублюдок, — только и буркнул Чуя, шмыгнув носом и аккуратно, поглядывая на Дазая, всё же глянув туда, куда и указывал новый знакомый, качающий хвостом. То было долиной: земля уходила плавным спуском холма в низину с зелёной травой, посреди, пересекая долину, растекалась река, серебряной лентой выходя с верха одной стороны и уходя в расселину земель другой, тисы и буки в надвигающемся сумраке обрамляли эту тёмную купель спокойствия, над которой чёрными точками пролетали ласточки. Но взгляд приковывала не долина: над этим местом, где ещё не ступала нога человека, разлилось небо, розовеющее в самой своей сердцевине над долиной и чернеющее с вкраплениями звёзд на горизонте, и вдалеке виднелся серп белого месяца. Раньше Чуе казалось, что вокруг стояла абсолютная тишина, но теперь, когда все его мысли были заняты представшим видом, он впервые расслышал вкрадчивый щебет птиц, шелест листьев от дуновений ветра и шорох травы под ногами от каждого движения. В какой-то момент Накахара даже головой встряхнул, оглядевшись и убеждаясь в том, что это всё ему не снится: знакомое место в одну секунду стало незнакомым. И вдруг — толчок в плечо. От неожиданности Чуя не устоял на ногах, переваливаясь спиной через кусты, падая на траву и, перекувыркнувшись через голову, скатываясь к подножию холма, раскинув руки в стороны и часто дыша, глядя в небо. Что только что сейчас… а с этого ракурса небо гораздо лучше просматривается, и даже в его розовости проглядываются еле видные звёзды. Ветер почти незаметно сгоняет её, расчищая место ночной темноте. Трава рядом начала шуршать ещё издалека, прежде чем вид на небо перекрыла тёмная лисья голова с белыми ушами. Долго концентрируемый на далёких звёздах взгляд не сразу сфокусировался на чересчур близких глазах, но рыжие брови сразу нахмурились: — Если ты добивался того, чтобы от падения я больше не мог встать, ты успешно это сделал. — Ой, да брось, — Дазай широко улыбнулся, поставив уши торчком, и подпёр подбородок ладонью. — Когда ты ещё улучишь момент просто полежать на земле и попялить в небеса? Ну, исключая, конечно, те моменты, когда тебя подстрелили и ты лежишь при смерти. — Ну… — когда лицо Осаму наконец отодвинулось, а он сам улёгся рядом, взгляд Чуи снова упал во тьму неба, и ответ как-то не шёл. — Если честно, это просто глупая трата времени. — Трата времени? — Дазай усмехнулся. — А чем бы ты тогда занимался сейчас, если в данный момент у тебя происходит катастрофическая трата времени? Пытался гонять старую и больную косулю? — …Хотел бы я с тобой поспорить, урод, но тут ты прав. — Вот видишь. Так что ещё благодарен мне будешь, что я показал тебе это место. — Если ты живёшь где-то поблизости, это был крайне тупой поступок с твоей стороны. — Даже если мы были бы знакомы несколько лет и я бы точно знал, что ты меня не тронешь, я бы всё равно не показал тебе своего жилища, так что закатай губу. Лежали в молчании. Чуя в странной прострации, обдуваемый прохладным ветром и слушающий лес вокруг, наблюдал, как вечернее сумеречное небо сменяется ночным мраком, но луна светила так ярко, что назвать ночь непроглядной язык не поворачивался. Долина была залита серебром, и в лунном свете блистала и сверкала река неподалёку. Стихли птицы, зато повсюду застрекотали сверчки. Накахаре казалось, что он попал в какой-то другой мир — мир спокойствия и отсутствия обязательств. Впрочем, когда-то давно он был волен так делать… но это было бы безрассудством. Тогда были другие заботы и другие обязательства. — Почему ты вообще привёл меня сюда? — спустя долгое время молчания голос несколько охрип. — Я пытался тебя убить и я должен буду это сделать. — Не знаю, — голос Дазая был по-прежнему звонок, и трава рядом зашуршала, когда он со спины перевернулся на живот, сплетая пальцы рук в замок и складывая на них голову подбородком — Накахара мог видеть его лицо. — Просто, когда ты загнал меня на дерево и кричал, что убьёшь, задушишь и сделаешь из моей шкуры ковёр, интересно стало, что будешь ты говорить тогда, когда взглянешь на лес моими глазами. — Бред говоришь какой-то, если честно, — Чуя скривился, глядя в тёмные глаза сверху. — Раз уж ты был так во мне уверен и в какой-то мере даже не прогадал в этом моменте, то почему бы тебе не сказать настоящую причину? Лисьи глаза ярко сверкнули в темноте, и Пёс, тяжко вздохнув, дёрнулся корпусом вверх, кое-как поднимаясь и садясь, упираясь ладонями в спину и выгибаясь с хрустом позвоночника. — А ты действительно не такой поверхностный, как казалось на первый взгляд, — Дазай улыбается уголком губ, садясь на траве и упираясь одной рукой в землю, вторую складывая на ногу, согнутую в колене. — Как-нибудь потом, может, скажу. А может, и нет. Зависит от настроения. — От настроения у него, чёрт его дери, зависит… — Чуя нахмурился, не так уж и неслышно бурча себе это под нос, и Осаму звонко рассмеялся. — Забавный ты. Ворчишь и ворчишь, — Дазай приподнялся, вставая на ноги, и Накахара невольно выпрямился, вздрогнув, когда к нему подсели спина к спине. — Лучше скажи мне, как давно ты просто отдыхал? Лежал в траве, смотрел в небо, думал о чём-то хорошем, а не о том, как вокруг много куниц и соболей, которых поскорей бы придушить? — Когда работаешь в лесу, не поднимая взгляда от земли и звериных следов, совершенно не до этого, Дазай, — Чуя вздыхает. — Но ты ведь не только на зверовых натаскан, учитывая, с какой лёгкостью ты загнал меня на дерево и чуть весь лес не оглушил своей руганью. — Когда загоняешь наверх белку или куницу, всё, что существует для тебя наверху — это белка или куница на ветке. И никакое небо не нужно. — Ну вот, — Дазай, кажется, улыбается. — Ты и сам ответил на свой вопрос. — Какой вопрос? — у Накахары уши торчком встали, когда он обернулся через плечо. — Почему я показал тебе это место. Чуя не ответил. Он наклонил голову, сначала не понимая, а потом хмыкнул, пожимая плечами — вот оно как. Взгляни на себя с другой стороны и почувствуй, что ты упускаешь. Мудро. Странный этот Лис, конечно, но против его логики даже не поспоришь. Они снова сидят в молчании, и Накахара поднимает голову кверху, снова смотря на небо. Он раньше и не замечал, что спит под созвездием Малого пса, бегущего следом за Рысью и Зайцем, но вовек не будучи в силах их догнать. — Тебе хоть нравится здесь? — Видал и получше. Дазай только молча улыбнулся. Он-то чувствует, как Накахара виляет хвостом. Возможно, Чуе кажется, но ему легче дышится. Он вздыхает полной грудью, прикрыв глаза, и, когда в нос бьют десятки запахов, хмурится и встряхивает головой, отгоняя их прочь. Не сейчас. Ещё вся ночь впереди. Он чихает, когда Лис подносит к его носу травинку, и Лис смеётся, пока Пёс шмыгает носом, отведя уши назад и обзывая его мерзавцем. Он падает спиной на траву, когда Дазай, появившись перед лицом, хватает его за плечи и валит, оказываясь сверху, качая своим белым хвостом — у Лиса глаза ярко сверкают. Пёс только бровь вопросительно вскинул, когда тот деловито, наполовину лёжа на траве, улёгся корпусом на его грудь, сложив на неё одну руку, а второй подперев щёку, дёрнув белым ухом от дуновения ветра. — Здесь вроде полно места, чтоб полежать. — Лежу там, где хочу. Чуя со вздохом, закатив глаза, смотрит в тёмное небо и прикрывает глаза тыльной стороной ладони в чёрной перчатке. Но и тут нет покоя — спустя несколько минут чужие когти касаются ладони, хватают тонкую чёрную ткань и начинают стягивать с пальцев, и Накахара, сдвинув брови к переносице, невольно приподнимает руку, когда его голую кисть хватают лисьи руки. — Что ты делаешь? — у Чуи голос низкий, несколько севший. — Тц, — Осаму, осмотрев чужую руку, только цыкнул, недовольно отпуская. — Я думал, ты скрываешь что-то вроде шрамов. — Делать мне нечего, — Накахара усмехнулся, надевая перчатку обратно. — Голые руки замучаешься отмывать от крови после охоты, а на чёрной ткани не видно. — Но ведь, — Дазай, подумав о чём-то, вдруг, приподнявшись, взялся за руки Чуи, прижимая ладонями к своей шее, — если жертву задушить, никакой крови не будет. Чуя прищурился. Глядя на свои руки на шее Лиса, он инстинктивно дёргает пальцами, медленно касаясь ими бинтов, скрывающих кожу, и с немигающим взглядом слегка сжимая, но в какой-то момент моргает, тяжко выдохнув, и расслабляет хватку, сбрасывая руки Дазая с запястий и поднимаясь, отвернувшись. Осаму сидит рядом, выжидающе глядя на охотника, но тот сжал пальцы на траве, без каких-либо усилий вырвав пучок. Не убил, хотя ему предоставили возможность, но при этом он далеко не слаб духом. Оба молчали, пока Осаму не хмыкнул и не поднялся на ноги, протягивая руку — Чуя глянул на неё, заметив краем глаза. — Пойдём, — на этот раз Накахара недолго думает, прежде чем вложить свою руку в руку Дазая, и тот тянет наверх, ставя на ноги и его. — Я покажу тебе ещё кое-что.