Долгая счастливая жизнь

Сколько бы я ни поносил Закарчука, что он тащит меня вечерами к Алевтине Егоровне, но я благодарен ему за это. Недавно в приступе жестокой хандры я воспротивился его уговорам и упрекнул его в том, что из-за него унижаюсь перед мерзкой старухой, которая выгнала меня прочь из родного дома. — Будет тебе, Пётр Лексеич, — лишь отмахнулся он. — Это же безумие чистой воды — старуха указала тебе на дверь под предлогом, что негоже ей, разведённой женщине, жить под одной крышей с мужчиной. Признайся, имел виды на старушку? Да брось, разве ты сам смог бы ужиться с ней? — Но это мой дом, дом моего отца и деда, и прадеда… Я сидел, как обычно, за столом в обнимку с бутылкой, а Закарчук напротив, на кое-как заправленной кровати. Табурет у меня был один, второй мешался бы в крохотной комнатушке. Закарчук, мигом став серьёзным, наклонился и щёлкнул пальцем по стеклу бутылки. — А не всё ли равно тебе, где напиваться и губить свою жизнь? Пойми меня правильно, я также не люблю её, я помню, как она гнобила тебя. Но сейчас ты сам себя гнобишь. И я не вижу другого выхода, кроме как вытаскивать тебя отсюда, чтобы ты совсем не потерял человеческий облик… Он хотел добавить что-то, однако прикусил язык, что случалось с моим другом крайне редко, махнул рукой, встал и вышел, бросив напоследок, чтобы вечером я был готов к семейному ужину у них дома. Я знаю, о чём он умолчал — о ночи, когда он нашёл меня обезумевшим, до смерти перепуганным, лепечущим бред, и потащил вон из дома, а я рыдал и отбивался, потому что здесь было страшно, но снаружи ещё страшнее. И он прав: с тех пор, как я стал выходить в люди, кошмары отступили. Я живу от вечера к вечеру, наполняя свои дни ведением дневника, колкой дров, попытками разобраться с Плутархом. Недавно встретился с Адиной, помог ей донести вёдра с водой. По пути мы разговорились, вспомнили Джалилю. Адина так и не получила от неё весточки за все два года. Да и не верила, что Джалиля могла сбежать от нас после стольких лет работы, после всего того добра, что видела от Аркадия Ивановича. — А тебя она как любила! — восклицала Адина. — Так и говорила мне: «Вот вернётся Петруша с войны, и я ему испеку любимый пирог с грибочками». Нет, Петя, пусть тётка твоя и ведьма, но моя сестрица бы тебя не оставила. Да и куда ей с детьми мыкаться? Ко мне она не приходила, а больше некуда. Для наших-то она опозоренная, никто её в нашем ашабе больше к себе не пустил бы, не укрыл. Какая-то беда случилась с ней, Петя. Не увидим мы её больше. *** Проездом в Герёзе был известный певец. Известный, конечно, Закарчуку и всей тётушкиной «салонной» компании, но не мне. Тётушка не упустила возможности заполучить его к себе на вечер. Народу в гостиной набилось битком, один угол целиком занимал невесть откуда взявшийся рояль. Слава Богу, Шуйского среди гостей не оказалось. Его поклонение было мне поначалу лестно, но понемногу стало утомлять, и хотя бы в этот вечер я желал отдохнуть. Певец исполнил пару знаменитых арий, отужинал и откланялся, следом за ним потянулись и другие гости; остались лишь немногие, в их числе Кристина Генриховна, Рогоза — частый ныне гость у тётушки, Наденька с матушкой, Кородубов и Аристарх Павлович Грановский, владелец единственной в городе гостиницы рядом с минеральными источниками. Если верить сплетням Закарчука, родители Наденьки сватали ему дочь, и потому Закарчук считал его соперником и всячески презирал. Мигрень играет со мной злые шутки — я совсем не помню, с чего начался разговор, но понемногу речь зашла о загробной жизни. Обмахиваясь веером, Кристина Генриховна рассказывала, как в самом Петербурге, куда она приехала из Берлина, ей довелось свидеться с удивительной женщиной. Та, по словам не последних в Петербурге людей, умела говорить с усопшими и передавала от них весточку скорбящим родственникам. — Она не берёт плату деньгами, я оставила ей серьги, подарок моего дорогого Иоганна, — рассказывала она с непривычно серьёзным лицом, даже её прелестные дымчатые глаза притухли. Я догадался, что Иоганн — её последний супруг, барон. — Она усадила меня за стол в тёмной комнате, зажгла свечу с зелёным пламенем, взяла за руку, и мы сидели так минут пять, не шевелясь. И чем больше мы сидели, там холоднее становились её пальцы. — Кристина Генриховна поёжилась и зябко поправила шаль на плечах. — И вдруг она заговорила со мной низким голосом, который шёл словно не изо рта, а из нутра. Будто сама пустота внутри неё говорила со мной. «Здравствуй, возлюбленная моя Кристина, — сказала она. — Я скучаю на небесах, но желаю тебе счастья. Живи дальше, найди себе того, кто полюбит тебя так, как я любил тебя. И не держи зла на моих близких, они не ведают, что творят». — Ах, моя дорогая! — воскликнула Алевтина Егоровна и заключила её в липкие старческие объятия. — Главное, что ваш Иоганн в раю, и ангелы присматривают за его душой. Вот мой-то… — она досадливо цокнула языком. — Этот точно попадёт в адский котёл. На губах Кристины Генриховны на мгновение появилась злая усмешка, но мелькнула так быстро, что я не уверен, видел ли её действительно. — А могла ли ваша знакомая общаться с кем-то, умершим совсем давно? — спросил вдруг Закарчук. Кристина Генриховна повернула к нему прелестное лицо и вскинула тонкие брови дугой. — О чём вы? — спросила она, хмурясь. — С Александром Македонским или Атиллой, к примеру, — оживлённо пояснил Закарчук. — Обладай я таким удивительным даром, день и ночь напролёт болтал бы с Сократом или Цицероном, а то и Наполеона вызвал бы на дружескую беседу! Или советовался бы с Адамом Смитом, как достать побольше деньжат. В наступившей тишине послышался сдавленный смешок. Я с удивлением понял, что смеялась скромная Наденька. Увидев, что все обернулись на неё, она зарделась и прикрылась книгой. — Не знаю, — ответила Кристина Генриховна и пожала плечами, озадаченная. — Возможно, она общается лишь с добрыми христианами, которые попали на небеса. Неожиданно голос подал обычно молчавший Рогоза. Меня всегда удивляло, что он со своим высокомерием просиживает в гостях у вздорной и недалёкой женщины. Со слов Закарчука, днём он только и делал, что прогуливался по окрестностям, изредка перекидываясь с местными парой фраз, однако род занятий его и цели оставались загадкой. — Александр Македонский и Атилла не христиане, — сказал Рогоза. — Их души развеялись после смерти. — Неправда ваша, — охотно отозвался Закарчук. Третьим любимым увлечением его, кроме красивых девушек и сплетен, числились глупые споры. — У людей прошлого были и свой рай, и свой ад. Александр Македонский попал в царство Аида, а Атилла… наверняка оказался в аду для гуннов. Мы должны признать, что небеса и преисподняя — не только христианская вотчина. Представьте рай для православных как огромный белоснежный храм, царство Аида как погреб, ледник Хельхейм, а со всех сторон языческие пристройки. И раскидистый сад Джаннат для магометан, откуда они сбегают иногда выпить вина с добрыми христианами или варягами в Вальхалле. Тётушка и Кородубов ахнули, слыша подобное богохульство, Наденька ещё сильнее загородилась книжкой, но Рогоза лишь поморщился. — Какое кощунство, — пробормотал он. — Всем известно, что языческие божества присягнули Сатане, — укоризненно возразил Грановский. — Вспомните «Божественную комедию». И Тартар, несомненно, — название ада у древних людей. А так как в античности не было христиан, то и до небес они добраться не могли, как и любой смертный до распятия Христа. Неужели вам не преподавали Закон Божий? Нет иных небес, кроме христианских, и только православные люди, что не грешат и ходят в церковь, могут попасть туда. Произнося это, он поглядывал украдкой в сторону Наденьки, надеясь произвести на неё впечатление. Она действительно опустила книгу и уставилась на него тяжёлым взглядом. Её мать, сидящая рядом, встревоженно коснулась её, будто предупреждая, однако Наденька громко вопросила: — А взаправду ли существуют небеса, сударь? В Англии, говорят, один учёный доказал, что люди — это бывшие обезьяны, которые поумнели за тысячи лет, а вовсе не Божьи создания. Мать цыкнула на неё, Грановский натянуто улыбнулся. — Величайшая ересь, — вымолвил он. — Отвратительная нелепица. Коли хочется англичанам думать, что они братья волосатым обезьянам, пусть так и считают. Что же, для них не будет никакого рая. — Так может, его нет совсем ни для кого, — продолжала Наденька, хотя мать дёргала её за рукав. — Представьте, что умираете вы — и всё, Бог задул свечу. Нет ни звуков, ни света, одна темнота на веки вечные. Или хуже — вы слышите всё и ощущаете, но не можете двинуть и членом. Вас кладут в гроб, заколачивают крышку, засыпают землёй — и вы лежите, и чувствуете, как гниёт ваше тело, как едят вас черви. Грановский побледнел и оттянул воротник, словно ему стало трудно дышать. Кристина снова приподняла брови, и они с Рогозой обменялись взглядами, безмолвно делясь своим удивлением от тирады обычно тихой и немногословной барышни. Лишь Закарчук сжал моё плечо и потряс, и прошептал, радуясь невесть чему: — Вот она какая, моя Наденька. Мать её, белая, точь-в-точь как Грановский, сквозь зубы потребовала: — Как ты смеешь?.. Немедленно извинись. Наденька вскинула короткий нос и ничего не отвечала. — Проси прощения у Аристарха Павловича и уважаемой Алевтины Егоровны, — настаивала мать, Наденька отворачивалась; мне показалось, на её глазах выступили слёзы. Но тут Закарчук хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание, и объявил: — А ведь Пётр Алексеевич не рассказывал вам, как своими глазами видел доказательство потустороннего! Я похолодел: первой мыслью моей было — он говорит о Тени; потом я вспомнил, что не рассказывал ни ему, ни одной живой душе о ночном госте. — Ах, почему же ты молчал! — с ажитацией воскликнула тётушка, и другие гости стали упрашивать меня поведать эту историю. Не понимая, о чём речь, я воззрился на Закарчука. Тот с довольной усмешкой начал рассказ: — Всё для вас, сударыня. Дело было вскоре после возвращения Петра Алексеевича домой. Честью своей клянусь, всё правда — Пётр Алексеевич ни слова лжи за свою жизнь не произнёс, да и за мной такого не водится. Матушка пригласила его как-то на ужин. Посидели мы хорошо, а как настало время Петру Алексеевичу уходить, я вызвался проводить его. И вот идём мы с ним по дороге через лесок, что у подножия гор. Идём, говорим о том-сём, и вдруг слышим: смеётся кто-то. И я слышу, и он. Огляделись — нет никого, а дорога перед нами вся как на ладони, луна ярко светит, никто не спрятался бы. Идём дальше, а за спинами у нас всё крадётся кто и смеётся, смеётся, да таким тихим смешком, словно бумажка шуршит. Шли так, шли, вертели головами во все стороны, и тут Пётр Алексеевич тычет пальцем вверх. Задираю голову — а на ближайшем дереве, на самой верхушке, сидит чёрт с глазами горящими, красными, будто угли, и смеётся-заливается. Помнишь это, Пётр Алексеевич? Или скажешь, вру? — Конечно, помню, — с облегчением ответил я. — Настойки у твоей матушки мы в тот вечер выпили порядочно. Гости засмеялись, переглядываясь; пусть история была простенькая и вовсе не остроумная, но им хотелось поощрить старания Закарчука развеселить их. Даже сама Наденька чуть улыбнулась сквозь слёзы. Не смеялся только Рогоза, но я никогда и не видел, чтобы что-то его насмешило, и Кристина Генриховна. Она с каким-то странным выражением изучала нас с Закарчуком; однако, поймав мой взгляд, растянула губы в лёгкой усмешке и прикрыла лицо веером. Что за невозможная женщина! *** Правая рука устала, указующий палец разболелся, и я продолжаю писать левой, благо я владею ею точно так же, как и правой. В детстве тетушка таскала меня за волосы, когда видела, что я пишу или крещусь «нечистой рукой», и даже Аркадий Иванович пытался переучить, однако способность управляться обеими руками одинаково так и осталась со мной, и не раз спасала мне жизнь в бою. В углу чёрная паутина заняла уже полстены и весь потолок, и друг мой Тень качается на пыльной нитке головой вниз, и я боюсь, мучительно, до обморока, что заберёт с собой, но свеча и бумага удерживают меня в этом мире. Когда гости расходились, Алевтина Егоровна отчитала Закарчука, что он устраивает такие кощунственные речи в доме у неё, богобоязненной женщины. Мой товарищ пылко извинился, облобызал ей руки и после длительных уговоров был прощён. Кому-то иному тётушка наверняка указала бы на дверь, однако Закарчук с его обаянием, острым языком и ворохом сплетен был любим здесь многими. Мы вышли из Лихеевки на дорогу, что огибала город, и побрели себе; по счастию, пути наши расходились в самом конце, у леса. Сначала брели молча, в хмельной разморенной тишине, но Закарчук по природе своей не мог молчать долее десяти минут; наконец он спросил меня: — И в самом деле, Пётр Лексеич, вот ты — с кем хотел бы поговорить из ныне мёртвых? Не забавы ради, как на духу ответь. Я и сам в тот момент вспоминал о странной женщине, про которую рассказывала Кристина Генриховна, Закарчук будто заглянул в мою голову и прочитал мысли. — Даже не знаю, — ответил я после долгого раздумья. — С отцом? Но что я сказал бы ему, и был бы он рад тому, в кого я превратился?.. — А ведь ты сам волен изменить свою жизнь… — начал Закарчук старую песню, но я перебил: — Я хотел бы поговорить с живым ныне человеком. Будь такое хитрое устройство, чтобы он в одном конце земли, а я — в другом, но могли слышать друг друга, как мы с тобой сейчас, да ещё чтобы видно было человека, я бы поговорил с ним лицом к лицу. У меня к нему порядочно вопросов… Закарчук вскинул руку, призывая меня к молчанию. — Слышишь? — прошептал он, вращая глазами. — Что я должен слышать? — с досадой, потому что он прервал мои душевные излияния, спросил я. — Смех того чёрта, который оказался сорокой? Он прижал палец к губам и обернулся; я сделал то же самое. С одной стороны дороги шла каменная стена, а за ней виднелись горы, чьи верхушки светились под луной, с другой росли стройным рядом каштаны, бросая под ноги нам костлявые тени. Вдруг одна из теней зашевелилась и отделилась от дерева. Мы оба попятились, Закарчук прошептал вполголоса: «Богородица, спаси». Но хмель снова сыграл с нами злую шутку: когда мы пригляделись, глазам нашим предстала девичья фигурка. Луна осветила простенькое личико Наденьки, её блестящие глаза. — Господа, — тонким голосом произнесла она, — не проводите ли вы меня до моего дома? Брови Закарчука, мохнатые, как медвежьи уши, взлетели к самым волосам, да и я, признаться, был удивлён. — А что приключилось с вашей матушкой? — спросил я. — Ей нужна помощь? Наденька покраснела, это было заметно и при таком неверном освещении. — Я… я разругалась с матушкой и сбежала от неё, — проговорила она еле слышно. Закарчук ткнул меня локтем и выпалил с яростным воодушевлением: — Конечно же, сударыня, примем за честь! Однако о чести — как бы не сочли предосудительным, что незамужняя девушка гуляет по ночам с двумя мужчинами… Наденька покачала головой и возвела очи горе. — Ох уж эти приличия, — сказала она, перестав наконец смущаться. — Право слово, Архип Николаевич, лучше пусть меня осудят за это, но я доберусь до дома невредимая, чем пойду одна и со мной приключится что-нибудь нехорошее, даже если никто о том не проведает. — Мудрейшая женщина, — прошептал Закарчук мне, а к Наденьке обратился преувеличенно любезным тоном: — Что же, идёмте! Знаете, а ведь дом ваших родителей совсем недалеко от моего, и я сопровожу вас прямо до порога в целости и сохранности. То есть мы с Петром Алексеевичем проводим, — поправился он и сделал приглашающий жест рукой. Наденька приблизилась к нам, однако пошла не рядом с Закарчуком, а с моей стороны. Вероятно, ей хотелось держаться в тени стены. Закарчук начал болтать разные глупости: темы его крутились вокруг знаменитого певца, нового тётушкиного наряда — атласного платья с перьями, необычного вкуса шампанского этим вечером. Наденька всю дорогу отмалчивалась; я лишь изредка поддакивал Закарчуку. Даже его весёлые речи не могли развеять неловкость между нами. Желая разговорить спутницу, Закарчук спросил её прямо: — Не сочтите за грубость, Надежда Владимировна, но что же привело ваших уважаемых матушку и батюшку в наш скромный город? Ведь не только наши минеральные воды, горячие источники, чистейший воздух и прекрасные виды гор? Наденька чуть улыбнулась его словам. — И ваш воздух, и ваши воды, Архип Николаевич. У маменьки слабое здоровье, и в нашем родном Архангельске она постоянно хворала. Зимы там промозглые, летом удушающая жара, и врач ей посоветовал климат помягче. А у батюшки как раз здесь дела образовались — старый друг собрался строить большую гостиницу с купальнями. У вас здесь и горы, и воды, а гостиниц, считай, и нет. — Старый друг, значится, — как бы между делом обронил Закарчук. Наденька грустно кивнула. — Аристарх Павлович хороший человек, но знаете… А почему у вашего города такая путаница с названием? — торопливо спросила она, обрывая свою прошлую мысль на полуслове. — Как так вышло, что у нас в Архангельске, да и везде называют город — Лихой, а местные кличут Норах-Герёз? — Потому что местное название и есть, — пояснил я. — Ему чуть ли не тысяча лет. А новому и ста нет, так и не прижилось. — Что же оно значит, и откуда взялось новое? Здесь была военная крепость, верно? — полюбопытствовала Наденька. Я поймал себя на мысли, что говорить с ней мне легко, как с Адиной или Джалилей. Вся она была словно ребёнок, жаждущий знаний, и с ней не приходилось танцевать церемониальный танец мужчины перед женщиной, как этого требовало приличное общество, прежде чем перейти непосредственно к общению. Но не успел я ответить, как Закарчук вмешался. — А это значит — «Убежище злого духа». У местного народа, удзугов, интереснейшая религия, и среди всевозможных тёмных существ, кои составляют львиную долю пантеона, выделяются герёзы. Это, если можно так выразиться, главнокомандующие армией нечисти. Первый из них, Мануз, по преданию, живёт здесь в ожидании, когда Чёрный Барс, самое большое зло, призовёт его и остальных герёзов захватить мир и убить всех людей. Если знать вход в его убежище, то можно спуститься внутрь и увидеть его воочию. — Кто же захочет встретиться с таким чудовищем? — проговорила Наденька. Мы прошли уже почти полдороги, и я пожалел о том, что не могу гулять с ними целую ночь до утра. Ах, кабы можно было рассказать им двоим, что со мной творится, кто и что ждёт меня в крошечном флигеле на берегу реки. — Он исполняет желания, — сказал я. — У нас старые удзужки так и говорят на рынке, если у них пытаются сбить цену на молоко или пироги: «Пойди у Мануза попроси». — Зачем же ему исполнять людские желания, коли он зло? — Так сидит себе без дела, скучно ему, Надежда Владимировна, — рассмеялся Закарчук. — Да и ведь он не просто так желания исполняет, ему жертва надобна, даже три, он забирает себе их души. — Человеческие жертвы? — со страхом и упоением спросила Наденька. — А это уж какое желание вам надобно, большое али маленькое. Перед глазами моими возникла картина: чахлый камин, женщина в платке вяжет, а с разных сторон к ней льнут трое детей. Платок колючий, но я всё равно прижимаюсь изо всех сил, потому что холод царит в доме, а дрова кончаются. «Погоди, Айдан, ты сказку слышал, а Галия ещё нет». — Есть легенда, — сказал я, — местная байка про то, как один удзуг просил желание у Мануза. У него случился мор среди скота, и он пошёл на поклон к Манузу, и взял с собой утку, курицу и подстреленного сокола. Мануз подарки принял, и овцы его выздоровели, стадо приумножилось. Удзуг стал богат, женился, жена понесла. Однако, когда пришла пора ей родить, не смогла разрешиться от бремени. День она мучилась, два, три, и все лекари как один предлагали спасти ребёнка, но убить мать… — Я осёкся. Тётушка, начни я говорить с ней о таких вещах, разжеманничалась бы и потребовала прекратить немедленно. Наденька слушала молча и с большим интересом. — И этот человек, — сказал я, — снова пошёл на поклон к Манузу и пригнал ему быка, овцу и коня… — А я слышал, что свинью, корову и осла, — встрял Закарчук, но Наденька одёрнула его с досадой: — Ах, не перебивайте же, Архип Николаевич! Я продолжил, в душе посмеиваясь над сконфуженным другом: — Мануз принял его подарки, выслушал его просьбу, и когда человек воротился, то его встретили здоровая жена и двое детей. Шло время, и человеку становилось всего мало — жены, коров, золота. Он никак не мог избавиться от мысли, что мог попросить любое сокровище, однако потратил жертвы на пустое. О, я же совсем забыл упомянуть: когда впервые удзуг пришёл к Манузу с птицей, тот сказал: «В следующий раз приводи скот». Когда во второй раз удзуг явился на поклон, ему велели: «Приведи мне людей». Удзуг в оба раза сказал, что больше не придёт. Однако и в третий раз отправился он к Манузу и пожертвововал ему и жену, и обоих детей. — И чего же он попросил? — с печалью в голосе спросила Наденька. — Большую крепость с крепкими стенами, и башнями, и подвалами, полными золота. Но когда он вернулся, то понял, что ничего ему не мило без любимой жены и детей, и выбросился из окна самой высокой башни. Наденька нахмурилась, личико её омрачилось грустной мыслью; она приоткрыла рот, намереваясь сказать что-то, но неугомонный Закарчук вмешался снова. — И самое любопытное, Надежда Владимировна — действительно в незапамятные времена здесь была крепость, и её изначально именовали Норах-Герёз. Правил там горный князь крутого нрава, постоянно воевал с соседними князьями и приносил герёзам человеческие жертвы, которые ему доставляли из ближайших ашабов. Он частенько встречается в удзужьих сказках в роли главного злодея, так и зовётся — Горный Князь. В конце концов, говорят, местные горцы взбунтовались, сообщник изнутри крепости помог им пройти, и князя вместе с роднёй разорвали на сотню частей, а крепость разорили. — Какая страшная легенда, — произнесла Наденька задумчиво. — Ах, если бы легенда. Крепость ещё долго стояла в руинах, пока местные не разобрали её по камушку. Ежели поедете по делам или развлечения ради в какой-нибудь ашаб, горное селение удзугов, обратите внимание — у них в стенах домов то здесь, то там попадаются большие чёрные камни. За разговором (точнее, за монологом Закарчука) мы подошли к распутью у леса — от дороги убегала вниз тропинка к моему домишке. Мы остановились, но я всё никак не мог сказать слова прощания — Закарчук трещал не переставая. — Так что, Надежда Владимировна, Норах-Герёз — это почти буквально «Чертоград» или «Демонсбург». — А что же «город Лихеев»? — спросила Наденька, глядя на меня. — Почему «Чертоград» — приличное название для местных, а фамилия героя и защитника — нет? — Давайте распрощаемся с Петром Алексеевичем, и я доскажу вам историю, — объявил Закарчук. Я крепко обнял его, поцеловал руку Наденьки на прощание, и они отправились дальше. Я сам отошёл, но ненамного, а потом вернулся и долго смотрел им вслед. Зычный голос Закарчука раздавался далеко во все стороны. Ах, растяпа, так-то он печётся о чести девушки. — В следующий раз, как встретитесь с Петром Алексеевичем, расспросите его про генерала Лихеева — это его пращур, который заложил здесь военную крепость, чтобы преграждать путь врагам через ущелье… Так рассказывал он, пока и фигуры их с Наденькой, и его голос не пропали в ночи. Лишь тогда я побрёл домой. Какой же славный сегодня выдался вечер, и даже бесконечная боль и тоска не отравят его. Побольше бы таких вечеров, глядишь, и жить можно.