Долгая счастливая жизнь

Наконец появились силы написать об этом. Он умер. Он пропал, пропал насовсем. Разумеется, шансов свидеться с ним у меня не было ни одного, но оставалась надежда. Я представлял себе сотни раз, как возвращаюсь домой — а он стоит на крыльце и машет мне, и улыбается доброй своей улыбкой. «Надоели мне эти немцы, пора и домой», — говорит он. Я обнимаю его, а он меня, и треплет мои волосы, и ласково теребит мои уши в неумелой ласке. После сидит за моим обшарпанным столом, и я рассказываю ему о своих приключениях, и он гордится мной. А после выгоняет из моего дома эту раздутую жабу, и мы живём с ним вместе долгие лета. Через всю войну я прошёл только с этой мыслью, и она не угасла даже после того, как я узнал про его отъезд, ведь он мог вернуться ради меня!.. Но отныне нет никакой возможности встретиться с ним, и поделиться своими радостями и горестями. Не стало в этом мире единственного человека, который меня любил. *** Прошло время, и я готов наконец принять судьбу. Я пишу это твёрдой рукой — мой дядя, Аркадий Иванович Малахов, погиб, упокой Господь его душу. Он пригрел меня после смерти отца, выучил меня читать, писать и вырастил таким, какой я есть. Всегда я воспринимал его незыблемой частью мироздания, как небо, солнце, горы. И второй раз я пережил полное крушение своих основ. Первый раз — когда вернулся в Норах-Герёз и обнаружил, что он уехал из России, оставив меня со злобной ненавидящей старухой. Второй раз — пять дней назад. Да, прошло пять дней, будто пять столетий минуло. Дело случилось в Лихеевке; всё самое важное для меня с недавних пор случалось в Лихеевке. Мы устроились у камина вчетвером: я с Закарчуком, Наденька с вечной книгой и Шуйский. Так вышло, что после ночной прогулки Наденька присоединилась к нашему трио, или, точнее выражаясь, Закарчук вовлёк её в нашу компанию при полном неодобрении её родителей и Грановского. Шуйский всё поглядывал ревниво в сторону Наденьки, она прикрывалась от него Байроном. Он отпустил волосы на манер моих, кудри доставали уже до плеч. Он как раз рассказывал мне, как собирается строить военную карьеру здесь, на Кавказе, хотя матушка его к осени намеревается переехать в северную столицу. Рослый старик-полковник стремительно вошёл в гостиную, обогнав лакея, который бежал за ним, и, найдя взглядом тётушку и безошибочно угадав в ней хозяйку, встал перед ней и склонил седую голову. Она растерялась так, что перестала обмахиваться веером и жеманничать. — Имею честь говорить с Малаховой Алевтиной Егоровной? — осведомился полковник. - Да, это я, — подтвердила тетушка в ещё большей растерянности. — Позвольте узнать, вы?.. — Артемий Михайлович Раевский, к вашим услугам, — отрывисто сообщил полковник. — Сударыня Алевтина Егоровна, я к вам с печальной вестью. Я был месяц назад в Мюнхене; мне не посчастливилось оказаться там во время ужаснейшего происшествия — сгорела гостиница в центре города, а с ней и пятеро постояльцев. В их числе — ваш бывший супруг, Малахов Аркадий Иванович, и его молодая жена. Он замолчал, и вокруг послышались ахи и шепотки. Я поднялся с места, перед глазами всё закружилось, и я упал бы, не поддержи меня с обеих сторон Шуйский и Закарчук. Сквозь пелену на глазах я видел, как тётушкино лицо осталось бесстрастным; она лишь моргнула несколько раз будто сова и даже наклонила голову набок по-птичьи. — Я имел удовольствие свести с ним знакомство совсем недолго, один вечер как раз накануне его гибели, — продолжал полковник. — Однако могу с полной уверенностью утверждать, что это был достойный… — Ах, оставьте, — перебила его тётушка скрипучим голосом. — Вы, наверное, с дороги, устали и голодны. Не желаете антрекот с белыми грибами? Гости зашептались пуще прежнего. — Аркадий Иванович оставил меня ради молоденькой вертихвостки, — заявила тётушка во всеуслышание, обводя присутствующих пронзительным взглядом. — И Господь воздал ему по заслугам. Но я зла не держу. Васильевич, миленький, принеси всем шампанского, помянуть Аркадия Ивановича, — обратилась она к лакею. Полковник покачал головой: не на такой приём он рассчитывал. — Приношу свои извинения, однако я вынужден удалиться, — сухо ответил он и осмотрелся по сторонам. — Только перед этим мне нужно передать письмо для племянника покойного, Лихеева Петра… Сударыня, и вы здесь?.. Он произнёс это растерянным голосом, глядя прямо на Кристину Генриховну, стоявшую среди гостей. В это время к нам подошёл лакей с подносом шампанского, и Закарчук прикрикнул на него: — Какое шампанское, ты ополоумел? Принеси нам воды! Ай, я сам схожу. Мне к тому времени стало получше, и когда я снова поднял взгляд, Кристины уже не было, а тётушка протягивала пухлую руку полковнику. — Давайте ваше письмо, — скучающе велела она. — Это для вашего племянника, сударыня, — возразил полковник Раевский. — Покойный просил передать письмо ему в руки. — Я и передам, — упорствовала тётушка. Я хотел было сказать, что вот он я, однако горло сдавило, и казалось, промолви я хоть слово — наружу вырвутся рыдания. Меня выручил Шуйский. — Здесь племянник! - выкрикнул он, поддерживая меня, и замахал свободной рукой. Тут же и остальные гости, опомнившись, принялись указывать на меня. Полковник Раевский передал мне запечатанный конверт; тот выпал из моих дрожащих пальцев; тогда полковник снова поднял его, вложил в мою ладонь и сжал. В светлых глазах его светилось сострадание; он был тронут моим невысказанным горем. — Аркадий Иванович говорил мне, что гордится вашими ратными подвигами и тоскует по вам, — произнес полковник вполголоса. — Тем вечером он поведал мне кое-что ещё, и я хотел бы обсудить это с вами приватно… Тут вернулся Закарчук с кувшином воды, и полковник прервал свои слова. Напоследок он сообщил мне, что пробудет в Норах-Герёзе ещё пару дней, и он к моим услугам всё это время. Мне тяжело вспомнить остальное, что случилось тем вечером. Были сочувственные слова от гостей, после Шуйский с Закарчуком вызвались проводить меня домой. «Матушка постелит тебе у нас, друг Пётр Лексеич, даже не думай спорить», — повторял Закарчук, а Шуйский с горячностью доказывал, что у него в доме мне будет всячески лучше, и его матушка куда заботливее. Однако когда мы проходили мимо реки, мне показалось, что меня окликнули, и будто холодной водой окатило. — Мне нужно к себе, — сказал я и, не слушая никаких возражений, поспешил домой. Друзья проводили меня до порога, но дальше я заперся внутри и не пустил их, крикнул им через дверь, чтобы уходили уже. Сам сел на кровать и стал ждать. Когда стихли и стук в дверь, и голоса, и шаги, когда за окном стемнело, из самой глубокой тени в углу появился он. Пополз ко мне, оставляя чёрный след из пепла, рыдая и пришепётывая. — Ах, Петруша, ох, Петруша, не дождался ссссстарик, сссгорел весссс… Петршшшшш (размыто) Он скорчился у моих ног, а я сел на пол рядом с ним и наконец вгляделся как следует. Кожа с лица почти вся слезла, и обгорели волосы, однако я узнал родные черты, и обнял его, и мир мой погрузился во тьму.