Долгая счастливая жизнь

Ощущение сна не покидает меня; я грежу наяву. Сегодня минут десять пытался открыть ящик стола, где держу свои бумаги, ключ никак не желал поворачиваться. И чернила неожиданно закончились, и пера не найти, и второй сапог куда-то подевался — весь мир мой в смятении и беспорядке. Но я люблю и любим, и ничего более не важно. *** Руки мои снова дрожат, перо выпадает — что из правой, что из левой руки. Жизнь моя, медлительная, размеренно-унылая, понеслась стремительно, меня обуревает столько чувств разом!.. Проклятый, явился сюда, кичится собой, бередит мои старые раны. Почему я не дал ему умереть тогда, почему сам не прибил, когда имелась такая (чернильное пятно на полстраницы) как павлин. Я не был ему другом на войне, но он вёл себя со мной по-свойски, обнимал и всё пересказывал историю моего геройства на разные лады, да так, словно, не сверши он безрассудство, и я не проявил бы себя в лучшем свете. Слушать это стало совсем невыносимо, и, пока всё внимание было приковано к оратору, я выбрался на балкон и смог перевести дух. Немало помогла мне в этом бутылка игристого вина, которую я прихватил с собой. Спустя некоторое время дверь позади приоткрылась; я обернулся, раздражённый и злой, однако обнаружил лишь Наденьку. Круглое простое лицо её светилось участием и жалостью. — Простите меня. Я не хотела мешать вам… — Нет-нет, Надежда Владимировна, вы нисколько не мешаете. Я думал, это… Это он… — пробормотал я и утомлённо прикрыл глаза. Голова закружилась, я почувствовал себя усталым и больным. — Вам дурно? Я позову господина Кородубова, он окажет вам помощь! — встрепенулась Наденька и двинулась было в сторону гостиной, но я успел ухватить её за рукав: — Нет, молю вас, не зовите никого. Просто постойте здесь со мной. Сквозь пелену боли сложно разглядеть что-то, но мне показалось, что цвет её лица изменился; она беспрекословно отошла от дверей и встала рядом со мной, опёрлась о балконные перила. — Он врёт, ваш военный приятель? — тихо произнесла она через какое-то время. — Он же так хвалит вас. — Почти что нет, — выговорил я. — Вот только сам он совсем не герой, а нелепый дурак. Он бросился за турками в одиночку, оторвавшись от остальных… И не было и дня, чтобы я не жалел о том, что спас его. Значит, и я не герой… В том бою я почти отбил идиота, но последний противник перед смертью ударил меня саблей по голове. Я месяц провёл в беспамятстве, меня считали уже готовым мертвецом. Когда я очнулся, то не помнил ни как ходить, ни как говорить, не мог удержать ложку в руках. Если бы не моя слава первого бойца и если бы не добрый врач, который взялся меня выходить, не знаю, что стало бы со мной. Наденька во время моего рассказа не произнесла ни слова, но её молчание подбадривало меня, побуждало говорить дальше. — Вся моя семья, мои предки — военные люди. Закарчук же рассказывал вам про моего прадеда? Она покачала головой. — Чуть-чуть. Я перевёл дыхание. Всё, о чём я думал длинными ночами, слушая причитания чёрных теней по углам, всё сложилось для меня воедино, и я хотел с кем-нибудь этим поделиться. Нет, не с кем-нибудь, а с тем, кто может слушать, не перебивая дурными шутками. — Мой прадед — генерал Лихеев, его послали сюда укрощать горцев, да и турецкая граница рядом. Здесь, у входа в долину, он построил крепость Лихую, а со временем крепость обросла городом. Нынешние мирные удзуги совсем не те, что их буйные предки, и они только рады были, что русские защищают их от воинственных соседей. Однако прадеда они невзлюбили, отчасти за его суровый нрав, отчасти за то, что он не уважал их обычаи и нравы, и построил свой дом на месте разрушенной древней крепости, проклятого для них места. Кто-то даже объявил Лихеева новым Горный Князем. Конечно, никто не желает, чтобы его родной город назывался именем дурного человека, уж лучше пусть будет назван именем чёрта… С тех пор, как генерал отстроил Лихеевку, на моём роду лежит проклятье. Да что там, я чувствую его на себе… Наденька ахнула и крепко ухватила меня за руку. — Что вы говорите! Это предрассудки, это же сказки… Опомнившись, она отпустила мои пальцы и отодвинулась, но продолжила твёрдо: — Это же всё равно как считать, что ваш Мануз существует во плоти и исполняет желания. Вы всегда такой печальный из-за мыслей об этом проклятии? — Ах, если бы… Ни один из мужчин моего рода не жил долго. Генерал Лихеев только усмирил горцев, поселился в новом доме — и погиб, когда на его отряд напали по дороге в соседний город, оставил вдову с тремя детьми. Двое из них не дожили до отрочества — нить нашего рода всегда была тонка. Единственный выживший сын, мой дед, тоже стал военным и едва женился — отправился на войну с Наполеоном, на этой войне и сложил голову. Мой отец… я не помню его, он был офицером, храбрым, доблестным, и не случись очередной войны с Турцией, может, в моей собственной жизни всё было бы иначе… — Что же приключилось с вашей матушкой? — спросила Наденька; она смотрела на меня огромными влажными глазами. — Она отдала Богу душу, едва я появился на свет, отец погиб спустя какое-то время, но я был так мал, что не помню его совершенно. Аркадий Иванович, мой покойный дядя — её родной брат, он взялся заботиться обо мне и переехал в опустевший дом вместе со своей женой. — Зачем же вы сами решили стать военным, если знали, что за судьба вас ждёт? — спросила Наденька, будто не она только что говорила мне о предрассудках. О, рассказать бы ей о ругани тётушки, о печальных глазах Аркадия Ивановича, о попрёках за каждый кусок хлеба. — Возможно, тогда я тоже не слишком верил в проклятие… Когда здесь стали забирать мужчин для войны, я вызвался сам и даже соврал про возраст, сказал, что мне уже есть двадцать… Я уже тогда был высоким, и мне поверили. А там оказалось, война — моя стихия. Закарчук однажды сказал, что я не мирный человек. Так и есть, там я чувствовал, будто живу… Однако после ранения я больше не смог продолжить военную карьеру. — Но вы же сейчас оправились полностью, вы умнее и образованнее половины моих знакомых, — взволнованно сказала Наденька. — Отчего вы боитесь проклятия? — О нет, — ответил я с грустной улыбкой. — Я более не годен к военной службе. После того ранения каждый вечер у меня начинаются жестокие мигрени, и только вино помогает перетерпеть ночь. Иногда я почти теряю сознание от этой боли, какой из меня боец. Я думал, что мне удалось обмануть проклятье, ведь я умер один раз и теперь могу жить спокойно, но куда там… Так и коротаю век — в ожидании гибели, в вечном страхе скорой смерти. Наденька с горячностью возразила: — Прошу вас, не думайте так! Вы… вы такой смелый, и умный, и образованный, и хороши собой. Вы ещё победите свой недуг, есть же народные лекари, да и за границей практикуют такие светила науки! Вы поправитесь, и у вас ещё будет долгая счастливая жизнь… Я поднял руку, останавливая её сбивчивую быструю тираду. Снял с волос ленту и раздвинул пряди. — Вы, наверное, как и остальные барышни, думаете, что я отращиваю волосы ради пущей красоты? Нет, я всего лишь прячу шрам от сабли, вот, смотрите, здесь одна голая кожа. Увлечённый своим рассказом, я наклонил голову, чтобы ей было видно; Наденька протянула руку ко мне, желая дотронуться до шрама… Её волнение, предчувствие того, что её пальцы коснутся моей кожи, встревожили меня. Чувственное переживание, что я испытал в тот момент, было едва ли не сильнее, чем во время близости с Кристиной за обе ночи. Осознав это, я отпрянул, выпрямился — и Наденька, зардевшись, отдёрнула руку. — Мне… мне так жаль вас, — прошептала она, тяжело дыша. — Ах, если бы я могла что-нибудь сделать, как-то помочь… Я сглотнул, пытаясь смягчить пересохшее горло, и сумел лишь просипеть в ответ: — Я очень благодарен вам за участие, Надень… Надежда Владимировна. С этими словами я трусливо ретировался, засел в углу с друзьями, и остаток вечера мы слушали байки Закарчука. Она абсолютно n'est pas mon genre *. — плоское лицо, крупные зубы, пухлые, будто вывернутые, губы, белесые ресницы и тусклые волосы. Однако именно с ней я чувствовал душевное спокойствие Ах, если бы можно было соединить двух женщин в одну!.. (*не в моём вкусе, франц.) *** Я беспомощен в вопросах нежных чувств, мой опыт ограничивается парой десятков любовных романов. Но почему же мои первые отношения с женщиной настолько отличны от всего описанного? Они увидали друг друга и не могли отвести глаз. Сердца их часто бьются, стоит им услышать имена друг друга. Он приходит к ней в ночи, они объясняются, а после предаются пылкой страсти. Судьба обрушивает на их головы беды и испытания, чтобы они вынесли всё… или, не стерпя мук, погибли вместе. Два раза я был с Кристиной, но между нами не случилось объяснений и признаний ни тогда, ни после. Она больше не навещала меня, а я, стыдно сказать, вчерашней ночью обошёл всю Сосновую улицу в поисках дома, где она могла жить, вычислил его спустя час — но так и не решился зайти. Возможно, она испугалась своей смелости и теперь ждёт от меня следующего шага. Что-то подсказывало мне — если я ворвусь посреди ночи, то меня выставят вон. Стоило представить насмешливую улыбку Кристины, как все внутренности мои скручивались тугим узлом. Да и имею ли я право на неё — нищий, больной? Я вспоминаю слова Наденьки о том, что не всё потеряно для меня, что проклятье — лишь суеверие, и во мне растёт надежда. Денег с дядиного сокровища у меня осталось немного, но Закарчук обещал помочь с учениками, а я не совсем забыл французский. *** Алевтина Егоровна в этот вечер была, как и всегда, центром внимания: в окружении гостей она восседала на своём любимом бархатном диване, по правую руку расположился доктор Кородубов, по левую — Рогоза; но большую часть дивана занимало её великолепное бархатное платье. Когда я подошёл, чтобы поцеловать руку тётушке и поздороваться со всеми, она в тысячный раз пересказывала историю их с Аркадием Ивановичем неожиданного обогащения: — …К яме подхожу, а там — огромный сундук. Аркадий Иваныч с замком повозился, открыли, да и ослепли, столько золота. Монеты все старые, что-то по-удзужьи накалякано с одной стороны, а с другой — профиль самого Горного Князя. Кубков из золота-серебра с рубинами, сапфирами — немеряно. Верно, чуял злодей, что смерть его скоро придёт, и запрятал в землю, а потом и некому было назад откопать. В своё время я перерыл весь наш бедный огород, не подозревая, какие несметные богатства лежат под моими ногами. Ах, если бы мы с дядей нашли эти сокровища года три назад, незадолго до начала войны! Вся жизнь моя повернулась бы иным образом. — И что же, уважаемая Алевтина Егоровна, больше не искали вы ничего в земле? — осведомился Рогоза с ленивым интересом. Он сидел нога за ногу, поглаживая набалдашник своей трости из чернёного серебра, и поглядывал на всех с обычным высокомерным прищуром. Тётушка усмехнулась и с игривостью, неподобающей её возрасту, ткнула Рогозу в плечо сложенным веером. — Ах, милый мой, и не только мы искали. Аркадий Иваныч нанял сторожей, чтобы отгоняли охотников за кладами от Лихеевки. Конечно, и мы перерыли всё вокруг, и даже погреб простучали, — тётушка хохотнула совсем не изящно и прикрыла рот веером. — Ничего больше так и не нашли, но нам грех жаловаться, голубчик. Тётушка обвела веером гостиную, огоньки свечей плясали на её бриллиантовом браслете, переливались в серьгах. В это мгновение меня охватила такая ненависть к ней, что какое-то время я не мог даже вздохнуть; когда же меня отпустило, и я огляделся в поисках друзей, то заметил, что в отдалении от всех сидит Кристина и задумчиво листает тётушкин дамский альбом. С белыми цветами в волосах, в золотом платье она была бесконечно прекрасна. Я подошёл к ней, поздоровался, запинаясь, хотел поцеловать руку, но она выдернула её из моих пальцев и смерила злым взглядом. — Сударыня, — прошептал я, холодея, — неужели я как-то обидел вас? Кристина возвела очи горе и указала веером в сторону соседней комнаты. — Выйдемте, если вам так невтерпёж. Гости были чересчур увлечены рассказом о богатствах Горного Князя, а юные девушки — ещё и видом Рогозы, поэтому нам по одному удалось сбежать из гостиной, где располагалась комната для гостей, утомившихся разговорами и желающих отдохнуть или прикорнуть после сытной трапезы. Кристина ждала меня у окна, постукивая веером по раскрытой ладони. Я подался вперёд поцеловать её, но она скривила губы, чуть наклонила голову, чтобы уйти от прикосновения. Я замер в замешательстве. — Чего вы добиваетесь? — произнесла она вполголоса. — Я?.. Простите, я… не понимаю… Глаза Кристины в полутьме горели мрачным огнём. Она ткнула меня в грудь пальцем, как в прошлый раз, но теперь мне было больно. — Я для вас — лишь вульгарный трофей? — Кристина Генриховна… — пробормотал я ошалело. — Я бы никогда… — Тогда зачем вы так стремитесь продемонстрировать всем, что у нас с вами связь? Зачем выставляетесь напоказ, шляетесь под моими окнами? Скольким вы уже похвастались своей победой над моим сердечком? Вся кровь бросилась к моему лицу. Я и подумать не мог, что мои душевные порывы, мои любовные метания могут быть поняты таким образом. — Я… Я бы никогда, поверьте… — пролепетал я и снова потянулся — обнять её, успокоить, уверить в своей самой искренней, самой чистой любви, но Кристина зашипела как рассерженная кошка, и я отпрянул и уставился на край её юбки, отливающий золотом в полутьме холла. Рядом с её блистающим великолепием я чувствовал себя ничтожным, недостойным. И эту женщину я обнимал совсем недавно, обладал ей целиком? Она оставалась бесконечно далёкой и чужой сейчас, я не мог вымолвить и слова. Что бы я ни сказал, она не поверит. Вероятно, почувствовав это, Кристина смягчилась и произнесла даже с некоторой теплотой в голосе: — Глупый мальчишка, я всего лишь прошу вести себя прилично и не компрометировать меня. — Она прикрыла веером рот и добавила еле слышно: — И это не значит, что я не рада видеть тебя. А теперь возвращайся к остальным и сделай вид, что ты позарез желаешь поговорить со своим красивым кудрявым другом или этой толстушкой, Надеждой. Я упал на колени перед ней, ухватил её руки и покрыл их поцелуями, повторяя: — Никогда больше, клянусь, никогда я не посмею… Когда же мы снова свидимся с вами? — Не гоните коней, Петя, — тихо рассмеялась она, наконец забрала руки и оттолкнула меня — вроде бы нежно и кокетливо, но я едва не упал. — Поспешите же назад, чтобы нас с вами не хватились и не застали в таком недвусмысленном положении. Наверное, так чувствуют себя приговорённые к казни с петлями на шеях, когда им зачитывают помилование. Еле переставляя непослушные ноги, я вернулся в гостиную, нашёл в дальнем углу Наденьку и почти в беспамятстве завёл с ней пустой разговор. Внутри меня всё полыхало, я ощущал себя глупым и эгоистичным, как никогда. Мне ведь даже в голову не приходило, что могут возникнуть слухи, а Кристина и так страдает от мерзких сплетен, чтобы добавить к ним ещё одну. Из мучительного состояния меня вывело странное чувство — кто-то смотрел на меня. Я обернулся и встретился глазами с Рогозой: в его взгляде не было привычной медлительной брезгливости, теперь он рассматривал меня прямо, в упор. Я вскинул голову, уставился в ответ; он усмехнулся углом рта и, наклонившись к уху тётушки, что-то сказал ей. Она расхохоталась и хлопнула его пухлой ладонью по плечу. — Вы чем-то огорчены? — спросила Наденька с назойливым участием. — Хотите, я попрошу принести вам пирожных? У Алевтины Егоровны кондитер — настоящий волшебник. — Любите пирожные, да? — сквозь зубы спросил я и, не в силах более выносить её компании, встал и направился к выходу. На полпути на меня кинулся с объятиями только прибывший Закарчук. — Оставьте меня все в покое! — вспылил я, оттолкнул его и ушёл, не попрощавшись ни с кем. *** Закарчук будто не замечает, как я отношусь к нему, и пропускает мимо ушей все мои грубости. Когда я решил рассориться с ним, он перевёл всё в шутку, и моих сил не хватило довести дело до конца. Завтра он обещает справить мне хорошую одежду, чтобы к первой ученице я явился в приличном виде. Мне нужно произвести на её семью достойное впечатление, чтобы хоть немного подзаработать. С завтрашнего дня я веду новую жизнь — и крепко встану на ноги. Я не барон и не торгаш, но она полюбила меня, и ей важны мои душевные качества, а не мои деньги (коих у меня нет). Кроме того, есть у меня одна мысль… Тётушка дала Аркадию Ивановичу свободу лишь потому, что половину богатств Горного Князя он оставил ей. Приличную сумму и дом моего отца, который они с помощью крючкотворцев переписали на тётушку. Да, мой дорогой дядюшка лишил меня места, куда я мог бы вернуться, ведь он знал, он не мог не знать, что она выгонит меня, едва я ступлю на порог. Ох, Аркадий Иванович… Но я ещё поборюсь. Да, на стороне тётушки деньги и связи, но на моей стороне доброе имя рода — и правда. Если мне удастся отсудить дом, я стану наконец достоин Кристины. *** В Лихеевке сегодня «турецкий вечер» — гости обязаны прийти в турецких нарядах, или какая-либо деталь их туалета должна непременно быть à la turque. Я же явился в старой форме и в сапогах; на кокетливый вопрос Елены, сестры Закарчука, где же соответствие теме, ответил, что я — гроза турок. Не хватает лишь торчащей из головы сабли… Удивительное дело, меня не встретил на пороге Шуйский, похожий на восторженного щенка. Я нашёл его взглядом не сразу: устроившись у камина, одетый янычаром, он о чём-то пылко говорил с Кристиной, моей Кристиной! Она, прекрасная в бархатных панталонах и расшитой золотом сорочке из тонкой ткани, улыбалась ему своей чудесной, чуть насмешливой улыбкой; это распаляло его. Шуйский всегда забавно жестикулирует в разговоре, когда охвачен ажитацией; сейчас он походил на ветряную мельницу. Зато подошла Наденька, робко поздоровалась со мной и похвалила за смелость костюма. Сама она была затянута в яркие шелка, что лишь подчёркивало её лёгкую полноту. Ах, пока Кристина не указала мне на это, я и не обращал внимания, однако теперь её выдающиеся формы бросались в глаза. Над пёстрым безумием вечера царила тётушка-травести в одеяниях, видно, самого султана, в огромном тюрбане с фальшивым алмазом во лбу: под весёлый гомон присутствующих она объявила какую-то игру. Закарчук, обычно любитель подобных развлечений, потащил меня к остальным, хотя я вырывался. Он тоже не стал утруждаться с костюмом и накинул на обычную свою одежду цветастый халат (и стал походить на ярмарочного медведя, которого обрядили смеха ради). Стоило приблизиться к сборищу гостей, и в лицо мне полетел скомканный платок — я еле успел схватить его. — Давайте, ваша очередь! — велели мне весёлые голоса. — Говорите рифму, говорите! Я не сразу осознал, что играют в стихи, и я должен придумать строку в ответ. — «Хотел забыть я дни лихие», — повторил со смущением Кородубов. — Ваша рифма? — Но не люблю писать стихи я… — неловко парировал я. — И… и я хотел бы вас покинуть, меня прошу не ненавидеть, — с этими словами я бросил платок дальше, не глядя, и вышел из круга, а за моей спиной запинающийся литератор Буков начал придумывать рифму к моей фразе. Наденька позвала меня, но я сделал вид, что не слышу; мои мысли занимала Кристина. Надо подойти к ним с Шуйским и непринуждённо вступить в общую беседу, хотя непринуждённые беседы отнюдь не мой конёк. Шуйский налетел сзади, обхватив меня за шею на манер Закарчука. — Здравствуйте, друг мой! — радостно поприветствовал он меня. — Послушайте только, какой анекдот рассказала мне Кристина Генриховна!.. — А где она? — невпопад спросил я. Он посерьёзнел, пожал плечами. — Была рядом совсем недавно… А вот же она, вместе с Романом Евгеньевичем… Они оба стояли у входа на балкон; Кристина держалась за дверную ручку, но не торопилась выйти. Рогоза навис над ней, загораживая дверь. Они разговаривали между собой живо и горячо: Рогоза наседал, обвинял; Кристина что-то доказывала, оправдывалась, вид у неё был несчастный и жалкий. Рогоза повысил голос, и мне послышалось бранное слово. Видно, так оно и было, потому что Кристина побледнела и ответила резко, едва ли не со слезами на глазах. Я готов был вмешаться, но опоздал: взбешённый Рогоза дал ей пощёчину. Она ахнула и отшатнулась… В два шага я оказался рядом и ухватил его за запястье. — Вы мерзавец, сударь, — прорычал я. — Извольте ответить! — Отпусти меня, идиот, — процедил Рогоза и с брезгливой гримасой выдернул руку. — Вы оскорбили женщину, и вы понесёте за это ответственность! — Неслыханная подлость! — вторил за моей спиной Шуйский. Кристину заключила в объятия тётушка, и та плакала у неё на плече. Смотреть на это было тяжко: Кристина обычно выдавала свои эмоции на публику небольшими, строго по этикету, дозами, и только сейчас от боли и обиды показала искренние чувства. — То, что происходит между этой женщиной и мной, касается лишь нас обоих, — с наглой усмешкой ответил Рогоза. — Да и что вы сделаете? Вызовете меня на дуэль? — Да, — твёрдо произнёс я, и дамы вокруг испуганно зашептались. — Я вызываю вас на дуэль. Рогоза фыркнул над моими словами. — Какая жалость, — издевательски произнёс он. — У вас нет перчаток и нечем кинуть мне в лицо. Поэтому я, пожалуй, откажусь. — Я могу кинуть тебе в лицо вот этим! — крикнул я и ударил его в челюсть. Мы сцепились под крики дам и восторженный ропот мужчин. Я успел дать ему по рёбрам и ещё раз в челюсть, он едва не разбил мне нос и выдрал клок волос, когда нас растащили. — Тише, Пётр Лексеич, тише, — пропыхтел Закарчук, едва удерживая меня. — Он того не стоит. Да и она тоже, — добавил он еле слышно. — Отпустите меня! — властно потребовал Рогоза у Грановского и Кородубова, которые держали его. Он поправил одежду, рыжие кудри, коснулся вспухшей челюсти и скривился. Поднял на меня ненавидящий взгляд и произнёс: — Желаете дуэль? Что ж, будет вам дуэль. *** Мы оба жаждали скорейшей сатисфакции, однако встала проблема оружия. Огнестрельного у нас не было, а фехтовать на саблях Рогоза отказался, сославшись на недостаток опыта. В конце концов господин Грановский пообещал достать дуэльные пистолеты. То ли он жаждал зрелищ и крови, как остальные, то ли мечтал ускорить смерть человека, которому благоволила Наденька. Дуэль состоится завтра утром, через двадцать четыре часа. Кровь моя кипит в жилах от мысли о предстоящем, сердце колотится. Я хочу проучить его, я даже желаю убить его, пусть подобная мысль ужасает меня самого. На войне смертей было вдоволь, я никак не мог насытиться, потому что только так мог забыть свои беды. Я снова представляю себя на войне — привычное и сладкое чувство. Однако может ли так случиться, что убьют меня? Вполне возможно, и проклятье рода наконец исполнится, погибнет последний Лихеев. Я устал бояться смерти, глядя ей в глаза, живя бок о бок с воплощением своего страха — чёрной скулящей Тенью. Мой страх следит из угла пустыми глазницами, мой страх воет ночами, дёргая верёвку на шее, мой страх мечется по тесной комнатушке без окон по колено в крови, по требухе, по ошмёткам чужих душ. Я ведь помню эту комнату… Я сам когда-то находился в такой же, и плоть мою глодали жалкие человеческие останки, и длилось это вечность — а после в один из дней я очнулся на койке, в госпитале, с обритой и перевязанной головой. О нет, нет, я не хочу туда возвращаться, только не туда, любая судьба лучше, пусть даже я буду лежать и гнить в гробу, поедаемый червями. Кто встретит завтра новый день, я или мой недруг? For in that sleep of death what dreams may come, when we have shuffled off this mortal coil…* *(Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? — англ, «Гамлет») *** Три дня после дуэли я не писал ничего, три ночи отсыпался, окружённый заботой Наталии Ивановны Закарчук и её дочерей. Сам Закарчук лишь мешался — ходил вокруг моей постели медведь-медведем, шутил неловко и не к месту да повторял, что по городу рассказывают о моей дуэли. Только сейчас удалось мне вырваться от них и вернуться в свой дом. Вот незадача, совсем запамятовал, что завтра придёт Абдул за платой, а я прикидывал рассчитаться с ним теми деньгами, что получу за урок. Теперь же в ближайшую неделю нельзя и думать о том, чтобы пугать бедную девочку моим безобразным лицом. Однако я доволен, и я жду, я надеюсь, что она придёт ко мне, она скажет слова благодарности и утешит мои раны. Кристина ведь уже посещала меня вечером перед дуэлью. Наученный горьким опытом, я не пытался обнять, и даже руку ей поцеловал с величайшей осторожностью. — Откажитесь от дуэли, — произнесла она первым делом. — Сударыня, как же так, ведь этот негодяй ударил вас! — Его накажет Бог, — сурово произнесла Кристина, — слышите, вы, глупый мальчишка, не вам его судить и карать. Что за бахвальство, что за дикость. Вы немедленно откажетесь от дуэли, пойдёте и сообщите всем об этом, и тогда я, так и быть, прощу ваш глупый проступок. До сего дня она играла мной как хотела, смеялась над моими душевными метаниями, отчитывала, как нашкодившего ребёнка, и я всё смиренно принимал. Но сейчас, когда мне отказывали в праве отстоять честь не только любимой женщины, но и мою собственную, я обозлился. — Извините, сударыня, но нет, я не откажусь от этой дуэли даже под страхом смерти! — ответил я. — Если Бог позволил ему ударить вас, то позволит и мне проучить его. Я буду последним трусом, если откажусь лишь потому, что мне погрозили пальчиком и назвали глупым мальчишкой! Вы, похоже, мало меня унижали, раз желаете, чтобы надо мной теперь смеялся весь город. Кристину моя отповедь привела в замешательство; верно, она не ожидала подобных слов от «глупого мальчишки». Она всплеснула руками и произнесла мягко: — Поймите, я зла на вас лишь за то, что вы подвергаете свою жизнь опасности… ради меня. Я ведь жива и в порядке, — она указала на своё лицо, на прелестную румяную щёчку. — Меня унизили — но в моей жизни было столько горя и несправедливости, что эта пощёчина ничего не значит. Всех, кто обижал меня, постигала кара, вам незачем рисковать своей жизнью. Я прошу вас, Пётр, — она молитвенно сложила руки, и я с восторгом, от которого мурашки побежали по спине, понял, что сейчас она просит искренне, что её страх настоящий, не наигранный, — я умоляю вас, откажитесь от этой дуэли. Я объявлю всем, что это я вас отговорила, и никто не посмеет назвать вас трусом. Меня переполняла такая радость, что хотелось кричать, но я ответил сдержанно: — Кристина Генриховна, я уверяю вас, со мной ничего не случится. Я немало стрелял на войне, и здесь я, признаться, иногда метаю ножи за домом, тренируя свою меткость. Ему не победить, Бог на моей стороне. Что-то изменилось в её лице — вся живость, вся искренность пропали, она привычно убрала их подальше, лицо снова стало белым и спокойным, как водная гладь. — Что же, — произнесла Кристина холодно, — поступайте как знаете. Она резко развернулась и пошла прочь. Я поспешил проводить её, но увидел, что на дороге ждёт экипаж. Она специально наняла извозчика, чтобы приехать ко мне! Весь день я ходил окрылённый, вечером заглянул к тётушке, чтобы полюбоваться на пару дуэльных пистолетов. Подозреваю, что Грановский купил их специально для этой дуэли, и они были диво как хороши — новенькие, капсюльные, с серебряными накладками. Рогоза, как мне показалось, тоже был очарован их внешним видом. Я возвращался один, поскольку ушёл пораньше, чтобы выспаться (и не попасться Наденьке, которая тоже наверняка стала бы меня отговаривать), а неугомонный Закарчук, мой секундант, остался обсудить детали предстоящей дуэли. На середине моего пути к дому на меня напали. Весь в думах о прекрасной Кристине, я и не обратил внимания, что навстречу идёт прохожий — кто-то из местных, судя по одежде, потому что лица я разглядеть не мог, он всё держался в тени ограды. Лишь когда он приблизился, я почуял неладное: уж больно упорно он шёл на меня без намерения разминуться. Сквозь хмель я осознал опасность, и когда в его руке блеснул нож — я был трезв и готов. Уклонился от первого удара, перехватил его руку и вывернул, а коленом дал под дых. Он согнулся пополам, нож упал на землю. Но когда я готов был скрутить его, страшный удар обрушился на мою голову — это сзади со стены на меня прыгнул сообщник. Я рухнул как подкошенный, а первый нападавший со всего маху наступил сапогом на мою правую кисть! Под ногой его хрустнули мои пальцы, и новая боль пронзила тело. Второй прокаркал что-то по-удзужьи, я распознал: «убивать нельзя». А потом он снова ударил меня — сначала пнул лицо что есть мочи, ломая нос, а после схватил мою руку за запястье и крутанул, словно хотел оторвать. Теряя сознание от боли, свободной левой рукой я кое-как нащупал свой собственный нож, что носил постоянно в сапоге, — он наконец-то пригодился. Я выдернул его, махнул перед собой, и мой мучитель с воплем отпрянул, отпустив меня и ухватившись обеими руками за лицо; меж пальцев его текла кровь. Сообщник его бросился было на меня, но я выставил перед собой окровавленный нож. — Желаешь и ты лишиться глаз? — прохрипел я, поднимаясь. — Давай же, иди сюда! Боль отступила, кровь моя кипела, всё существо жаждало продолжения боя. Он оцепенел, в испуге глядя на меня, а первый всё стонал да причитал, качаясь из стороны в сторону. Моя правая рука беспомощно висела, нос лишился чувствительности, а в голове будто разыгралась новая осада Севастополя, корабли палили изо всех пушек. Однако я держался прямо и всё размахивал ножом, скалился на них — и они отступили. Здоровый подхватил раненого, и они ретировались, оставив меня одного посреди дороги.