Долгая счастливая жизнь

Почти в бессознательном состоянии я добрался до покосившегося дома, где жил господин Кородубов. В памяти чётко отпечаталось, как я бью кулаком по стеклу крошечного окошка, обрамлённого рассохшимися облезлыми ставнями. Каждый удар, каждое резкое движение отдавалось болью во всём теле, особенно в раненой руке и голове, но я стучал и стучал. Когда Кородубов наконец выскочил, кутаясь в стёганый халат, он едва успел подхватить меня. Опираясь на его плечо, я прошёл в дом, с трудом переставляя ноги. От духоты внутри замутило. — Володенька, кто там? — проскрежетали из соседней комнаты, откуда особо пахло кислым и прелым. — Пациент, матушка, — отозвался Кородубов, помогая мне усесться в продавленное кресло. — Какой пациент в тёмную ночь? — подивились из комнаты и без перехода взвизгнули — ржавой пилой по железу: — Опять он пришёл за мной!.. Володенька, помоги, вот он ползёт, окаянный!.. Голос оборвался рваным кашлем и бульканьем, и Кородубов, бросив на меня умоляющий взгляд, поднялся на ноги и исчез в комнате с дурным запахом. Я успел задремать и даже увидеть сон, в котором Тень выполз из спальни матери Кородубова, устроился над окном и принялся подбирать дохлых мух с подоконника, довольный, что напугал старушку. На потолке за ним остался чёрный жирный след, осыпающийся золой. Очнулся я от того, что лица моего касалось прохладное и влажное. — Подержите, — левую руку вместе с мокрой тряпкой прижали к моей переносице. Ах да, мне же сломали нос, подумал я сквозь дремотный туман. — Простите, что напугал вашу матушку, — пробормотал я. — Ах, не берите себе в голову. Моя мать боится каждого шороха, её напугает и птичка, пролетевшая мимо окна. — Кородубов вздохнул, вид у него был унылый. — Пять лет сплошных мучений, и ей становится только хуже. Хотел бы я помочь ей, показать специалисту, но для душевнобольных есть лишь Преображенская лечебница в Москве, и она, говорят, немногим лучше тюрьмы. Однако довольно об этом, вернёмся к вашим ранам. Он скорбно оглядел мою бедную руку, всю красную и отёкшую. — Кто-то хотел оторвать её вам, — сказал он со вздохом. — Локоть едва не сломан, запястье вывихнули, а ваши пальцы… Что произошло с вами, Пётр? — Перебинтуйте меня, Бога ради, и я уйду, — пробормотал я, сонно моргая. — Мне нужно поспать, у меня дуэль утром. Он ничего не отвечал, и я, открыв глаза полностью, обнаружил, что он внимательно разглядывает меня своими выцветшими добрыми глазами. — Я знаю, что у тебя дуэль, Петя, — сказал Кородубов, переходя на «ты», и сразу стал похож на Аркадия Ивановича, когда он говорил что-то ласковое. — Я присутствовал при той безобразной сцене, когда Роман Евгеньевич повёл себя ужасающим образом… Понимаешь ли ты, что тебя не ограбить хотели? В ответ я лишь улыбнулся. Ужели я сам не догадался? Сомнительно, что они позарились на мой старый мундир, изношенные сапоги и шёлковую ленту в волосах. И разговор их между собой ясно указывал, что действовали они по чужой указке. — Откажись от дуэли, Петя, — сказал Владимир Николаевич, ловко разрезая рукав моей рубашки. — Не будет ничего позорного в том, что после такого происшествия… — Ну уж нет! — пылко возразил я. — Рогоза так боится, что решился на подлость? Отлично, я приумножу его страхи. Пусть думает, что опасность миновала, пусть торжествует — а тут я появлюсь и запугаю его окончательно. — Он убьёт тебя, — мягким тоном произнёс Кородубов. — Разве сможешь ты прицелиться в подобном состоянии? Я усмехнулся в ответ. — Поверьте, я способен на многое. Рогоза отправил двух головорезов меня искалечить, чтобы он смог стреляться на равных? Так я покажу ему, что даже покалеченный я на голову выше него! *** Утро выдалось хмурым и зябким, всё небо до горизонта завесилось тучами, лишь над горами набухала алая полоска рассвета Стреляться мы условились за городом, в местечке у подножия гор, надёжно укрытом сверху двумя каменными выступами — во избежание случайных свидетелей. Чтобы довезти меня, Кородубову пришлось взять экипаж, а после он помогал мне карабкаться по крутой дороге. Голова всё кружилась, после бессонницы мигрень усилилась, временами я почти спал на плече несчастного доктора, который и сам не сомкнул глаз с моего визита. Остальные уже были на месте — пока мы шли горной тропой, выступ скалы над местом дуэли закрывал их от меня, но я слышал голоса: Закарчук бранился с Грановским, секундантом Рогозы, и его раскатистый бас отдавался от каменных стен. — …мать! Аристарх Павлович, если хоть раз ещё вы скажете дурное слово про моего друга, эта дуэль станет четверной! — С каких пор, уважаемый Архип Николаевич, правда стала чем-то дурным? Вы же сами сообщили мне, что его нигде нет, разве это не значит, что ваш приятель постыдно бежал? Мы спустились вниз к моему противнику и секундантам (я опирался на руку Кородубова, другой он придерживал докторский саквояж) как раз тогда, когда Закарчук, сжимая кулаки, наступал на улыбающегося Грановского, а Рогоза скучающе наблюдал за ними, скрестив руки на груди. Он совсем не походил на человека, который готовится убить или умереть. Ну разумеется… За руганью они не слышали наших шагов, и я крикнул им: — У меня есть ещё пять минут, господа! У всех троих округлились глаза — ну и зрелище. У Грановского задёргались холёные усы, лицо Рогозы стало одного цвета с его белоснежной сорочкой, Закарчук тоже побледнел, но от тревоги за меня. Он кинулся ко мне, остановился в шаге, в ужасе разглядывая мою искалеченную руку, забинтованную голову и разбитое лицо. — Что случилось с тобой, Пётр Лексеич? Я полгорода уже оббегать успел… Владимир Николаевич, дайте я помогу ему, вы же оба на ногах еле держитесь… — Всё хорошо, — твёрдо ответил я, когда он попытался подставить мне плечо. — Ночью на меня напали… воры, двое чернявых мерзавцев, но я смог отбиться. К Рогозе вернулось его обычное презрительное настроение, он наблюдал за нашим разговором с ухмылкой. — Воры? Что с вас взять, кроме той рвани, что на вас надета? — спросил он насмешливо. — Сознайтесь уж, что вызвали меня на дуэль по глупости, а после, одумавшись, трусливо обмотали себя бинтами и сочинили эту жалостливую сказку. Ноздри Закарчука раздулись: уж он-то видел вблизи мои раны. Обернувшись к Рогозе, он крикнул страшным голосом: — Ни слова более, иначе и у вас недостанет рук, чтобы стреляться! — Спокойнее, друг мой, — сказал я ему, отстранил и поковылял к Рогозе. Грановский отступил с моего пути, Рогоза даже не пошевелился. С видимым удовольствием он оглядел меня с ног до головы и произнёс: — Что же, я готов выслушать ваши извинения — и тогда вы сможете уйти отсюда не как трус. — Но я пришёл не извиняться, — парировал я. — Я пришёл на дуэль. — И как же вы собираетесь стреляться, коли ваша рука в бинтах? Куда только подевалось моё косноязычие! — Вы, Роман Евгеньевич, видно, не были в Лихеевке тем вечером, когда я при публике метал ножи на заднем дворе? — спросил я, еле сдерживаясь. — К чему же это бахвальство? — осведомился Рогоза со скукой в голосе. — Желаете дуэль на ножах? Прекращайте этот… — К тому, что я одинаково владею обеими руками, — перебил я. — И раз моя правая сейчас никуда не годится — я с радостью пристрелю вас левой. О, вид его лица искупил все муки прошлой ночи. Белая, без единой веснушки кожа его покрылась красными пятнами, точёные ноздри раздулись, в глазах горела такая ненависть, что любо-дорого смотреть. Грановский взял его под локоть, что-то прошептал на ухо, и Рогоза не произнёс более ни слова. Секунданты намечали барьеры, отсчитывая шаги, а он всё продолжал сверлить меня ненавидящим взглядом. То ли от бессонной ночи, то ли от моей травмы накануне, но меня одолевал смех, меня захлёстывала радость — вот она, война, в которой всё просто и ясно. Грановский бросил монетку — стрелять первым выпало Рогозе. Мы разошлись, повернулись друг к другу лицами. Все чувства мои обострились, и раны уже не так беспокоили. Рогоза поднял руку с пистолетом, сощурился. Его совсем перекосило от злости, рука ходила ходуном. Выстрел! Пуля просвистела у лица, оцарапав щёку, но я даже не дрогнул. Мне в нынешнем состоянии было не больнее, чем от комариного укуса. Я вскинул руку, прицелился, глядя прямо в эти ненавидящие глаза — и нажал на спусковой крючок. Рогоза дёрнулся, развернувшись корпусом, схватился за плечо и застонал. На синей ткани сюртука расплылось тёмное пятно. — Попал, — прошептал я и осел, ноги вдруг отказали. Кородубов поспешил к раненому, Закарчук же кинулся ко мне, полулежащему на камне. — Всё-всё-всё, — зашептал он, поднимая меня. — Промахнулся маленько, но оно и к лучшему. Прибил бы этого франта, а после скандал, разбирательства, проклятья влюблённых барышень, зачем нам это надо… — Я не промахнулся, — ответил я с трудом, борясь с подступающей дурнотой. Щёку жгло, я коснулся и ощутил под пальцами мокрое. Выстрел Рогозы задел меня сильнее, чем я думал сначала. Закарчук вскинул медвежьи брови на мой ответ, глянул, как Кородубов хлопочет над стонущим Рогозой, и произнёс вполголоса: — Вот оно что. Жестоко, брат.