Долгая счастливая жизнь

Не слушая никаких протестов, Закарчук забрал меня к себе домой, где мне уже постелили постель, и стоило лечь, вокруг захлопотали все женщины в доме. Голова кружилась, меня мутило, рука совсем распухла, и я почти всё время дремал. Ах, почему я не был героем авантюрного романа, который даже после самых страшных ран скачет на коне и рубит шашкою головы врагам! На войне меня хранил мой ангел, я так и не получил ни единой раны — до поры. Но с тех пор я существую лишь по ошибке мироздания, которое отныне пытается её исправить. На второй день милейшая Елена Николаевна, сестрица Закарчука, с видимым неудовольствием сообщила, что прибыла какая-то дама, желая навестить меня. Всё существо моё встрепенулось — Кристина, ну наконец-то! — однако то была лишь Наденька с корзинкой, полной пирогов её матушки. Я с удивлением поймал себя на чувстве облегчения. Кристина при встрече со мной насмехалась, язвила, обвиняла в вещах совершенно немыслимых. Её визит обернулся бы очередными колкостями и издевками, за которыми мне всё сложнее различать тёплые чувства. Наденька первым делом поплакала надо моим страшным лицом, после, успокоившись, осведомилась о моём здоровье и выразила восхищение моему мастерству стрелять с обеих рук. — По городу только и судачат, что о дуэли, — мечтательно произнесла она, сидя на стуле у моей постели. — Жалеют Кристину Генриховну, ругают господина Рогозу. Я так рада за вас! — Что же вас радует? — удивился я. — Да, я жив, но лежу в постели, весь побитый, а синяки под глазами чернее удзужской ночи. Её круглое личико зарделось. — Прошу вас, не смейтесь надо мной и не браните. Вы мне, Пётр Алексеевич, кажетесь очень несчастным человеком. У вас не было любящих матери и отца, ваша тётушка отравила вам жизнь, а ваш дядя… Я знаю, что вы безмерно уважали его, но я слышала такие нехорошие вещи… — Вы о его второй женитьбе? — спросил я устало. — Ну да, история скверная, я даже согласен с моей треклятой тётушкой, что та молоденькая немка, Эльхен, прибыла в Норах-Герёз на запах богатства. Хотя я верю, что когда она узнала Аркадия Ивановича поближе, то искренне полюбила его. Наденька отвечала печально: — Нет, совсем другие вещи… Но полно об этом. Все мои знакомые барышни говорят исключительно о вас. Даже Шуйский, мне кажется, влюбился так пылко, что вот-вот попросит вашей руки. Это прозвучало настолько неожиданно из её целомудренных уст, что я расхохотался. — Боже, Надень… Надежда Владимировна, зачем вы так, — наконец проговорил я сквозь смех и невольные слёзы. — Хотя, признаюсь честно, у меня тоже иногда мелькают подобные мысли… Он приходил за пару часов до вас и успел, да простит он меня, утомить просьбами в сотый раз описать ему мой выстрел… Знаете, ведь был человек, который любил меня не менее горячо, чем любила бы родная мать. — И кто же этот человек? Я глубоко вздохнул, прикрыл глаза. Отчего-то их защипало; кто бы мог подумать, что я так соскучился. Весь в мыслях о дяде, я забыл о ней, неблагодарный. — С нами жила девушка, удзужка, по имени Джалиля. Её история была куда печальнее моей: в раннем возрасте, совсем девочкой, её выдали замуж за старика; тот обижал её, она жаловалась отцу с матерью, но никто не вступался за неё. И тогда она бежала от него, и скиталась, пока дядя не приметил её, совсем ослабшую, у нашей ограды… Мне было тогда семь лет, и я помню, как он привёл её в наш дом, напоил чаем и стал расспрашивать о её родных и близких. Помню, как она рыдала не переставая, а на шум спустилась тётушка и устроила скандал. Помню, как Джалиля валялась у неё в ногах и умоляла оставить её, обещала помогать по дому и слушаться тётушки беспрекословно. — Мы взяли её к себе служанкой, но для меня она была и как мать, и старшая сестра. Наденька наморщила чистый лоб. — У неё, кажется, были дети? — О да, так случилось… Джалиля была настоящей красавицей — с тонким станом, нежным белым лицом, роскошными чёрными волосами и огромными глазами. Она молчала о том, кто из местных её соблазнил, а дети, Айдан и Галия, походили на неё точь-в-точь, и опознать отца по их лицам не представлялось возможным. Когда тётушка догадалась, что Джалиля на сносях, то велела ей убираться. Бедняжка снова валялась у старухи в ногах, и та, хорошенько помучив её, наконец простила. Тётушка слишком привыкла к тому, что ей больше не нужно самой работать по дому, да и наличие служанки возвышало её в собственных глазах и глазах более состоятельных друзей, у которых были крепостные, в то время как наши все разбежались, пока дядя проматывал состояние моего отца. Она лишь отселила Джалилю в другое крыло особняка, чтобы плач ребёнка не мешал ей, и бедная девушка, когда малыш родился, замучилась бегать от него к тётушке исполнять её поручения. — Дети её выросли тихими и послушными, и тётушка в конце концов смирилась с ними, ведь всю свою злость она вымещала… Слава Богу, не на них. Даже значительная разница в возрасте не мешала нам быть друзьями. Сколько же им было… Айдану девять, а Галии пять лет, когда я покинул Герёз. Ох, я вспомнил… Тётушка всем рассказывала, что отец их — Рахим. — Рахим? — переспросила Наденька. — Да, здешний сумасшедший. Он называл себя потомком Горного Князя и всё доказывал мне, что генерал Лихеев поступил дурно, устроив дом на его земле. Обычно он отирался у ограды и всё ругался на меня и моего пращура, но постепенно успокаивался и начинал рассказывать мне про подвиги Горного Князя и его славных предков. В древности все воевали не просто так, а ради красивых легенд в честь подвигов. Рахим разыгрывал передо мной целые представления во всех красках и лицах. — Какой забавный персонаж, — произнесла Наденька. — Забавный, как же, — я поёжился. — Однажды он упросил меня выйти за ворота и там заявил, что нужно объяснить Аркадию Ивановичу, что земля и дом, и все «сокровища», что находятся на этой земле, — его, и нам надобно скорее выселяться. Я посмеялся над его словами, а он в ответ приставил к моему горлу тупой ножик и пошёл к дяде выторговывать мою жизнь за Лихеевку. Тётушка всё бранила и гнала его прочь, и под конец он был согласен уже и на то, чтобы его хотя бы пустили поискать на нашей земле развалины Чёрной крепости. Наденька ахнула и прижала руку ко рту. — И как же вы спаслись? Я пожал плечами — вернее, левым, потому что правая рука моя вся была загипсована, и малейшее движение причиняло боль. — Я не думаю, что он непременно желал убить меня, если его требованиям не уступят. Но точно уже не узнать — Джалиля подкралась сзади и огрела его подносом. Полицейские намяли ему бока и отпустили, но с тех пор он обходил стороной наш дом, а я, когда видел его, бежал прочь со всех ног. Когда же я вырос, уже ему стоило опасаться меня. Но всё это дела минувших дней… Джалиля пропала спустя год после того, как я ушёл на войну, и больше я её не видел. Но вы не думайте, мой дядя, что бы вам ни говорили, вырастил меня в любви. И всем, что я знаю… — Вы обязаны ему, я помню, Петя, — ответила Наденька. Лицо её было грустным и нежным одновременно. — Вы читали книгу, что я дала вам? Каррер Белл, «Дженни Эйр»? Это очень печальная, но благородная история. Её публиковали в журнале, и я когда-то вырезала страницы, чтобы переплести их в книгу. Недавно папенька привёз мне из-за границы эту книгу на английском. Я отправила вам первый том, но если вам понравится, а вам обязательно понравится!.. Мне не хотелось ей врать, и я ответил честно: — Простите меня, книг я давно уже не читаю. А теперь и доктор запретил. — Хотите, я почитаю вам? До того мне читали и матушка Закарчука, и каждая из его четырёх сестёр, и сам Закарчук, шагая по комнате и размахивая рукой в такт тексту; в ушах до сих пор гудело от его баса. Однако мне не хотелось отказывать милой Наденьке, и я отвечал: — Почитайте, Надежда Владимировна. Она читала мне приятным тихим голоском, а я лежал в полудрёме и выдумывал себе: вот если бы была она моей женой, как спокойно и мирно текла бы жизнь наша. С Кристиной такое отчего-то не представлялось совершенно — я не мог вообразить, что она окружит меня заботой, будет сидеть у постели, если я занемогу. Стоило подумать о совместной жизни, как в голову лезло что-то непотребное, навроде того, что случилось у нас за те две ночи, но ещё постыднее и развратнее. В конце концов я задремал под журчание Наденькиной речи, а когда проснулся, она уже ушла. Свеча не горела, и в доме всё стихло. *** Всю неделю не имел я возможности и сил взяться за перо, усталость пересиливала головную боль, и вечерами я валился в сон, как в глубокую яму. Едва лицо моё приняли прежний вид и перестала одолевать дурнота, я дал несколько уроков французского двум девочкам, они были из местных, однако не наглые и крикливые, как большинство удзуженок, а смирные и прилежные; старшая напомнила мне Айдана, а младшенькая — Галию, отчего сердце моё переполнилось грустью. Так у меня появилась возможность рассчитаться с Абдулом, а трапезничать, чтобы сэкономить, я ходил вечерами к матушке Закарчука. Я узнавал у него, не намерена ли тётушка устроить очередной званый ужин с последующими посиделками, однако он отвечал мне невнятно, сменял тему разговора, а когда я напрямую заявил о своём желании нанести визит в Лихеевку, сказал: — Что тебе там делать теперь, Пётр Лексеич? Голова ещё болит, поди, а у Алевтины Егоровны шум да треск, да духота свечей. — Ты же сам меня водил туда почём зря, — напомнил я. — Так это чтобы ты увидел живых людей. — И что же сейчас? — Ты уже насмотрелся, — буркнул он и отвёл глаза. Чтобы словоохотливый Архип Николаевич Закарчук и не поведал мне все последние слухи, должно было свершиться нечто чрезвычайное. Я ещё более укрепился в мысли навестить мою дражайшую родственницу. *** Отчего я не послушался Закарчука? Отчего заявился к тётушке дурак дураком? Руки мои так трясутся, что, того и гляди, перо прорвёт бума (чернильное пятно, дыра в листе) …когда она спускалась с крыльца, ухватил за руку и потащил в тень беседки. Она не сопротивлялась, наоборот, сама охотно следовала за мной. Когда нас никто уже не мог видеть, и я, отпустив её, пытался высказать что-то сквозь душивший меня гнев, Кристина первая осведомилась: — И что же означает сие безобразие? Помнится, давеча вы стрелялись с господином Рогозой, потому что он обошёлся грубо со мной, а сейчас сами смотрите так, будто готовы задушить. — Вы… и Шуйский!.. На моих глазах, — выдавил я. — Как смеете вы заигрывать с ним? Ладно он — наивный ребёнок, ему легко вскружить голову. Но вы, вы! Я ведь слёг из-за вас, защищая вашу честь! А вы даже не проведали меня. Как вы смели увлечься другим, стоило мне пропасть на время?! Кристина издевательски прищурилась, подбоченилась; я так и обмер. Сколько бы мы ни имели разговоров, почти всякий раз это заканчивалось её торжеством, а я оставался униженный и побеждённый. — Ах, Пётр Алексеевич… Думаете, раз защитили мою честь, то отныне она принадлежит вам? — О нет, я бы никогда!.. — Или вы, как и все мужчины, считаете, будто женщина не лучше лошади или борзой, или дорогой картины, которую можно приобрести и распоряжаться по своему желанию? — Это вовсе не так! — вскрикнул я в отчаянии. — Неужели вы не понимаете: я и не надеялся на ваше внимание и ваше расположение, пока вы сами не дали мне понять, что я вам небезразличен? Лицо её потемнело, какое-то сильное чувство промелькнуло на нём — и тут же пропало. Я продолжал: — Вы знаете, что я люблю вас, что я умру за вас, что я готов жизнь положить на служение вам… Да, я не послушал вас и стрелялся с этим мерзавцем Рогозой, и вы, наверное, имели право злиться… Но неужели я не заслужил хотя бы объяснений? Прощального слова для того, кого вы когда-то любили… Её издевательский смех был для меня полной неожиданностью. И так же, как и когда она плакала у тётушки на плече, я ощутил, что вот она — настоящая Кристина и её искренние чувства. Её в самом деле рассмешили мои слова. — «Жизнь на служение», — передразнила она. — Ужель вы собирались сделать мне предложение, а, Петенька? Я не нашёлся что ответить, а она по моему покрасневшему лицу поняла, что угадала, и снова расхохоталась. А отсмеявшись, продолжила: — «Когда-то любила», говорите вы… Знаете, Петя, ваша тётушка кое-что рассказала мне о вас. Например, что ваш обожаемый Аркадий Иванович совсем не рад был, когда на голову ему свалился племянник, и видел в вас лишь докучливую добавку к фамильному имению Лихеевых. Ваш отец оставил вам приличное состояние, но Аркадий Иванович промотал всё на книги и сомнительные авантюры, которые якобы позволили бы ему озолотиться. Он вовсе не занимался вами, и это вы сами, когда не помогали служанке по дому, таскались за ним как собачка. Все ваши «ах, мой дядя всему меня научил, я всем ему обязан» — достались вам как крупицы, объедки с чужого стола. И это он надоумил вас отправиться на войну, потому что ему надоело держать у себя лишний рот. Или вы выросли, и вами стало не так легко помыкать? Нет, не может этого быть, вы до сих пор превращаетесь в восторженного дурачка, когда речь заходит о вашем бессердечном дядюшке. — Что вы такое говорите? — прошептал я. Не могут эти страшные слова срываться с таких прекрасных губ. Не может чужой человек так точно бить по моим душевным ранам, добраться до самой затаённой боли. — Я готова поклясться, — продолжала Кристина со злой усмешкой, — что даже ваша чумазая служанка всего лишь жалела вас, как жалеют ничтожное, слабое существо, которое вечно бьют и пинают. Никто никогда не любил вас, Петенька, так почему же это должна быть я? Я отшатнулся от неё; она оскалилась, будто дикий зверь. — Только попробуйте снова надоедать мне своими притязаниями и нытьём, — предупредила Кристина со страшной улыбкой. — Клянусь Богом, я уничтожу вас, раздавлю, как жалкого червяка. Не смейте преследовать меня! Ей не стоило предупреждать — я и так разом лишился всех сил, и душевных, и физических, и застыл соляным столбом. Она же развернулась, взмахнув юбками, и вышла из беседки, оставив меня в одиночестве и полном отчаянии. *** Стоит поверить, что жизнь моя не может стать более унылой и безрадостной, как случаются новые бедствия. Видать, моё проклятье не просто желает уничтожить мою телесную оболочку — оно стремится погубить самую душу мою. Никаких сил не осталось больше, кроме как сидеть и при свече записывать хронику моей никому не нужной жизни. Я не собирался более к тётушке, чтобы ненароком не встретить там Кристину, однако был крайне зол. Я хотел поговорить с Алевтиной Егоровной, выразить ей своё недовольство тем, что она рассказывает всем о моём прошлом, а заодно объявить — я не смогу более посещать её приёмы, ибо все дни мои заняты частными уроками. Истинно, Кристина угадала — дядя никогда не учил меня лично, однако не прогонял с занятий, которые проводил для других, и так я, сидя в уголке и наблюдая, усвоил не только сам предмет, но и манеру преподавать. Вечер был необычайно тёплым для апреля, и перед домом прямо на траве расположились несколько гостей. Я поймал любопытные взгляды, услышал перешёптывания, а в ответ на моё приветствие раздался смех. Озадаченный, я прошёл в дом, где отдал дворецкому пальто, и направился в гостиную. Закарчук встретил меня у подножия лестницы, подхватил под локоть; волосы его были всклокочены, глаза блистали. — Что это такое, друг мой?! — воскликнул он. — Неужто и ты не уберёгся от немецкой ведьмы? — Что ты несёшь? — спросил я в полной растерянности. Он говорит о моей любви к Кристине? Или видел, как мы с ней зашли в беседку? — Я о том, — сказал Закарчук, понизив голос, — что проклятая баба клевещет на тебя. Жалуется всем и каждому, будто ты распускаешь о ней похабные сплетни и утверждаешь, что спал с ней неоднократно. — Но это не я! — вырвалось у меня. — И никто иной не мог знать об этом… В первый раз на моей памяти Закарчук потерял дар речи. Он глядел на меня неверящим, ошеломлённым взглядом, а когда смог наконец совладать с собой, просипел: — Это правда? Ты с ней?.. — Это правда, — вымолвил я. — Но я хранил эту тайну и ни с кем ей не делился. Он с досадой ударил меня по спине. — Даже мне не рассказал, а ещё друг! Вот только беда в том, что Кристина утверждает, будто ничего между вами не было, она отказала твоим домогательствам, и ты теперь ей мстишь. О нет, она таки исполнила свою угрозу! Оглянувшись, я понял, что люди вокруг глядят на меня, указывают пальцем, обсуждают. Неужто она всем рассказала? Но зачем, за что она мне мстила, ведь я более не преследовал её и никак не угрожал в ответ? Я был так удручён происходящим, придавлен осуждающими взглядами, что и не заметил, как, сбежав с лестницы, ко мне подскочил Шуйский. Он встал вплотную, выпятил грудь и вздёрнул нос. Бросил со всем возможным презрением: — Вам не место в приличном обществе, Пётр! Это настолько отличалось от его обожающего тона, что я растерялся окончательно. Кроме того, что-то в нём изменилось, и красивый юноша выглядел болезненным и истощённым. — Да, я постриг волосы, — ответил он, правильно истолковав мой взгляд, и тряхнул обритой головой. — Ни в чём не желаю более походить на вас! Закарчук с широкой улыбкой хлопнул его по плечу. — Вот и умница, Вася, негоже такому молодцу вшей кормить. А теперь иди-ка ты отсюда, не мешайся под ногами у Петра Алексеевича. Раздавит ведь и не заметит. Он подхватил меня под руку и повёл вверх по лестнице. Шуйский крикнул вслед: — Я бы вызвал вас на дуэль, но не желаю пачкать руки! — Штаны он свои пачкать боится, — проворчал Закарчук. — Покажи ему пистолет, он и обделается со страху. Поспешим, Пётр Алексеевич, объяснимся перед Алевтиной Егоровной. Может, и не всё ещё потеряно. Наплетём ей, что рыжая ведьма превратно истолковала твои слова, а ты вовсе ничего и не имел в виду. Извинишься перед ней, стоя на коленях, и спасёшь репутацию. Но на входе в гостиную путь нам загородил Грановский. — Вам нет здесь места, господин Лихеев. Отныне вы — persona non grata. — А давайте-ка вы, господин Грановский, не будете решать за хозяйку дома, кому здесь есть место, а кому нет, — огрызнулся Закарчук. — Я высказываю общее мнение!.. Пока они ругались, я заглянул внутрь комнаты: тётушка привычно восседала на диване, а рядом с ней пристроилась Кристина — осунувшаяся, со страдальческим лицом. Увидев меня, она отвернулась и прикрылась веером, а тётушка нахмурилась. О нет, в этой битве мне не выстоять, и в словесной схватке с Кристиной, тем более на публике, мне не выиграть. Всё кончено. Грановский распалялся больше и больше, и в конце концов пообещал «вышвырнуть этого молодчика». Закарчук отпустил мою руку и принялся махать кулаками перед его носом, а я, развернувшись, побрёл прочь. Лишь добрался я до лестницы, как мне снова преградили дорогу. Я поднял взгляд — Наденька. Волосы её растрепались, покрасневшие глаза лихорадочно блестели. — Как же вы могли? — произнесла она еле слышно. — Как посмели вы, вы!.. — Что? — спросил я одними губами. — Эта женщина, Кристина, вы с ней… Вы так дурно поступили… Это было слишком для моих нервов, и я ответил ей, повысив голос: — Да, я — с ней, и что? Разве давал я вам какие-либо авансы? Признавался в великой любви, обещал жениться? В чём я виноват пред вами? Хватит преследовать меня, вам не на что надеяться — я никогда не полюблю вас! Она вскрикнула, как раненая птица, залилась слезами и кинулась прочь. Я, шатаясь, продолжил путь из дома. У самых ворот встретил я отца одной из своих учениц; он холодно сообщил мне, что более не нуждается в моих услугах, и попросил вернуть деньги, уплаченные вперёд. Поздним вечером, когда я заливал свои горести местной водкой, которую раздобыл мне Абдул, явился Закарчук. Он долго укорял меня за то, что я не послушал его предупреждений и не избегал Кристины, уверял, что не уйди я, и можно было бы уличить клеветницу во лжи. Я порядочно устал от его поучений и ответил: — Довольно с меня упрёков, остановись. Сначала твоя Наденька закатывает мне сцену ревности, а теперь и ты. Надоели все, оставьте меня! Закарчук весь побелел как простыня и спросил, запинаясь: — К-какую сцену? Я с отвращением пересказал ему наш разговор. Закарчук поглядел на меня как на умалишённого, схватился за голову и застонал. — Каков идиот! — выпалил он в сердцах, зарывшись пальцами в свои лохмы, а потом вдруг ухватил меня за плечи и встряхнул что есть силы. — Не ревность это была, дурень ты этакий! Только слепой не увидел бы, какие ты взгляды на эту змею кидаешь. Надежда Владимировна не вынесла того, что ты оклеветал невинную женщину, что оказался подлецом! — Но это же меня оклеветали, это ложь… — пролепетал я. — А коли ложь, что же ты повёл себя с Надеждой Владимировной как последний подлец? — спросил Закарчук. На это у меня не было ответа. Мы долго сидели молча, пока Закарчук не спросил, что же на самом деле случилось между мной и Кристиной. Я рассказал ему обо всём, опуская интимные детали. Он поскрёб затылок, попросил глянуть письмо дяди. Я отпер ящик стола, достал конверт и подал ему. Закарчук почитал его, повертел и так, и эдак, проверил на свету, наконец вернул мне и пожал плечами. — Чёрт знает что, — пробормотал он. — Не соображу, чем это письмо может быть настолько важно. Цена её чести — копейка за ночь, однако же она отдалась тебе не за просто так… Или надеялась, что ты ей для чего-то сгодишься, да разочаровалась… Он поднял взгляд, увидел моё лицо и замолчал. Посидел какое-то время в тишине, кусая губы, поднялся, намереваясь уходить. Похлопал меня по плечу и произнёс напоследок: — Не печалься, Пётр Лексеич, утро вечера мудренее. *** Смейся, торжествуй, чёрная тварь. Снова плети свою паутину, снова заводи свою песню: «Душно мне, Петя». Я живу в таком же аду, что и ты, между нами всё меньше отличий. Ползай у меня в ногах, скули, умоляй меня (залито вином) обнял его (чернильные пятна) mit einem Fuss im Grabe* (лист оборван) *(одной ногой в могиле — нем.) *** Не осталось ничего, совсем ничего. Вся жизнь моя осыпалась палой листвой. Мне пришлось вернуть выплаченное вперёд за уроки. Утром заглядывала Адина; пряча глаза, поведала, что Абдул злится — я должен ему за жильё уже почти три недели. Я обещал всё решить в ближайшее время и твёрдо намерен сдержать обещание. Пусть смерть страшит меня, но ожидание её хуже самой погибели, сколько можно бегать от судьбы? Как хочется лечь и лежать, пока глаза не закроются сами собой, а сердце не перестанет биться. Но Закарчук не даст покоя. Каждый день заявляется ко мне, справляется о самочувствии, о моём душевном состоянии. Он поведал мне, что Наденька не выходит из дома, и батюшка с матушкой никак не могут успокоить её, и уже и доктора вызвали, чтобы выписал ей успокоительных капель. Шуйский из моего преданного друга и поклонника сделался яростным ненавистником — всем, кто желает слушать, он рассказывает о моём подлом поступке и насквозь прогнившей душе. Кристина принимает повсюду сочувствие и уверения в том, что её репутация в совершенной безопасности. Хотя у тётушки она в последнее время не появлялась, да и сама тётушка отменила званый ужин, который обычно устраивала по воскресным дням. — Что-то да будет, — бормотал Закарчук, дёргая себя за бороду. — Чуешь? Аж дышать тяжко. Я тоже ощущал это — хватку, медленно сжимающуюся на моём горле. И даже когда вышел под открытое небо, свежий воздух не принёс утешения. Наоборот, пасмурные, низко нависшие тучи усугубили моё неважное настроение. Без цели я отправился в центр города: бродил там и сям, прошёлся по главному бульвару, вовсю цветущему. Горожане, что попадались на пути, не здоровались со мной, отводили взгляды, а за спиной начинали шептаться или в полный голос обсуждать меня. Подозреваю, что дело было не только в дурной славе, но и в моём диком и неряшливом виде. Я забыл расчесаться и поменять одежду, в которой переспал и на которой остались пятна вина, и чёрные хлопья после визита Тени, и даже остатки моего ужина. Поначалу я чувствовал стыд, но понемногу погрузился в невесёлые размышления. Тем вечером в беседке Кристина столько всего наговорила об Аркадии Ивановиче и обо мне… Я старался не вспоминать, не думать об этом, но… что, если не она одна, но и все знают? Неужели, пока я переживал из-за его смерти, за глаза смеялись: «Вот же дурачок, дядя ни в грош его не ставил, а он так убивается по нему»? Кристина могла считать меня полным дураком, но я всё понимал. Всегда догадывался, что отягощаю его, служу ему укором — он не позаботился обо мне как следует, хоть и обещал моей матушке. Он виноват перед сестрой — возможно ли, что он страдал от этого и потому не желал меня более видеть? Я не осуждал его, пусть и жаждал его любви — мне хватало и того, что перепадало время от времени. Крошки с барского стола, пускай. Я знал, каков он, всегда знал. И письму отнюдь не был удивлён, лишь надеялся — напоследок он скажет наконец добрые слова. Назовёт сыном, как я звал его про себя — отцом. Остальным нет нужды знать, остальные пускай думают, что жил я бедно и без родителей, но никогда не был обделён любовью. Так я брёл по бульвару, весь в воспоминаниях об Аркадии Ивановиче, и сам не заметил, как вышел к городскому парку. Народу там почти не было, и после некоторого раздумья я направился вглубь по аллее. Моё укромное место — сейчас бы спрятаться ото всех, свернуться на мягкой траве и заснуть… Однако, подойдя ближе, я понял, что кто-то другой уже обнаружил мой тайный уголок и занял его. Более того, не один, а с дамой, судя по бесстыдным звукам, которые доносились из-за деревьев. Отчего-то мне стало больно, словно у меня отобрали последнее, что оставалось, осквернили моё единственное убежище. Первым побуждением было идти прочь, проклиная неуёмных любовников, однако я невольно вслушался и оцепенел: эти звуки были мне знакомы. Мужчину я не опознал, однако женские стоны — о нет, не может быть!.. Я приподнял мохнатую еловую лапу, заглянул внутрь — и будто получил пощёчину. Я обнаружил Кристину в объятиях другого, но из всех — этот был последним, кого я ожидал увидеть! Он находился спиной ко мне, однако эти широкие плечи и медные кудри я узнал и так. Рогоза повернул ко мне раскрасневшееся лицо и оскалился, как дикий зверь. Он рванулся в порыве броситься на меня, но Кристина удержала его. С разметавшимися волосами, с развратным румянцем на щеках и затуманенными глазами она была чудо как хороша. — Подите прочь, — велела она мне, задыхаясь и смеясь одновременно. — Прочь, прочь! — и махнула маленькой белой ручкой. Отогнала, будто я был надоедливым насекомым, не человеком даже. Рогоза тоже отвернулся от меня, как от пустого места, и продолжил ласкать её. Я отшатнулся, и ель целомудренно прикрыла два сплетённых тела. Лучше бы мне дали пощёчину, лучше бы убили на месте… Он бы попытался убить меня, а она, испуганная, умоляла молчать о её новой постыдной тайне. Но нет, я более невидим, я не существую, мой голос тише, чем комариный писк!.. Я бросился бежать, не разбирая дороги, сердце скакало как бешеное. Дышать было почти невозможно, и у ворот парка я рухнул на колени, едва не сбив какого-то почтенного господина с женой и дочерью. Перед глазами совсем потемнело, я сидел на земле и баюкал своё сердце, пока оно не успокоилось немного. И хлынувший наконец ливень охладил меня. Я презираю сам себя за то, что напишу сейчас, но только сегодня я понял окончательно: Кристина никогда не любила меня. Те две ночи не были её слабостью, а клевета — не местью за какие-то мои проступки. Домой я вернулся весь грязный, мокрый и разбитый, однако внутри горела злость. Кристина лишила меня всего, но невольно дала побуждение разобраться, что за интриги плелись всё это время за моей спиной, пока я ходил, ослеплённый любовью и одурманенный выпивкой. Вот и пригодились мои дневники: я перетряс все листы, и я нашёл запись о вечере в Лихеевке, куда с визитом явился полковник Раевский. О да, именно таким оно осталось в моей памяти: поражённое лицо полковника, когда он заметил Кристину. «Сударыня, и вы здесь?» И вы здесь… Все мы собрались в одном месте в одно время по неотвратимой случайности — Кристина приехала в Норах-Герёз из Германии, когда дядя мой был уже мёртв, тогда же я вернулся в родной город, и полковник застал нас обоих, когда прибыл сообщить тётушке о его смерти. Я достал грязный, мятый конверт, вытащил пятнистое от множества пальцев письмо, развернул, вгляделся в строчки, знакомые мне до последней закорючки, до единой чернильной кляксы. Заворожённый письмом, я и не заметил, как Тень подобрался поближе и уселся на столе, по-обезьяньи поджав босые обгоревшие ноги. — Чего тебе? — спросил я. — Всё, не попьёшь больше моей крови. Лучше бы подсобил, подсказал, что такого в твоём письме? Отчего так охотилась за ним треклятая Кристина? Ответом мне был хриплый его смешок, но он не пытался высмеять меня, а смотрел заискивающе и непонятливо своими пустыми глазницами. Вся моя злость ушла окончательно. — Выходит, что оба мы с тобой пострадали из-за женщин, — сказал я печально. Он же, наклонившись над письмом — я замер испуганно, — вгляделся и неожиданно произнёс чётко и раздельно: — Frailty, thy name is woman! — Как никогда согласен я с Шекспиром, — печально ответил я — и меня будто обожгло. Следом я склонился над письмом и увидел, как в первый раз: «Почитай Шекспира, мальчик мой, он надоумит тебя и на мудрость, и на богатство». — Как же можно было сразу не понять? — вскричал я. — Почему ты за всё это время не рассказал мне сам?.. Ожидая ответной реплики от Тени, я поднял голову — в комнате не было более никого. Снова не сменив платья и не причесавшись, я отправился к тётушке, не разбирая ничего на своём пути. Лакей попытался воспрепятствовать мне, но обмер от одного только взгляда. Тётушка встретила меня неласково. — Разве не понял ты, что здесь тебе не рады? Какая ещё библиотека… — Я понял это в тот день, когда вы меня отсюда вышвырнули, — отвечал я сквозь зубы. — Тогда я проявил излишнюю уступчивость и отдал вам дом моего отца без боя. Так неужели я не могу войти сюда хотя бы раз напоследок и посмотреть книги, на которые ушло моё наследство? Она разинула дряблый рот, чтобы запротестовать — но я стоял напротив неё, грязный и лохматый, сжав кулаки и всем видом источая злость и отчаянье. Я готов был попасть в библиотеку любой ценой, хоть грубой силой; вероятно, она прочитала это на моём лице. — Читай тут же, не выноси ничего, — предупредила она по пути наверх, в правое крыло дома, где располагалась библиотека, которая в то же время была и кабинетом Аркадия Ивановича. Именно там я просиживал вечерами в углу, разглядывая тайком от него книги («Не вздумай трогать, Петруша, испортишь!»), постигая секреты разных языков, переживая множество приключений вместе с героями. Она почти не изменилась, библиотека, ещё с бытности генерала Лихеева. Её пощадили и годы, и бедность Аркадия Ивановича, и дурной вкус Алевтины Егоровны. Лакированное дерево настенных панелей слегка потемнело и кое-где потрескалось, да лепнина потолков чуть покрошилась, чего не скрывал даже слой свежей краски. В библиотеке пахло затхлостью и временем — с дядиного отъезда никто и не наведывался сюда, служанка наверняка лишь лениво проходилась тряпкой по краю полок. Я запомнил библиотеку огромной и таинственной, прохладной и сумрачной, а сейчас это была просто брошенная пыльная комната с книгами мертвецов на полках. Охваченный грустью и ностальгией, я не сразу заметил новшество. На стене над письменным столом висел огромный, в полный рост, портрет Аркадия Ивановича. Черты его едва угадывались, художник явно льстил модели, однако косматые брови и кудрявые седые бакенбарды передал точь-в-точь. — Что с ним будешь делать, — проворчала Алевтина Егоровна, уткнув руки в бока. Окинула взглядом портрет и тяжко вздохнула. — А вот, гляди-ка, что у меня ещё есть… Она поманила меня к столу и продемонстрировала рамку, в которую вставлен был дагеротип, ещё один дядин портрет. Механическое чудо его не пощадило и запечатлело всё как есть — все морщины и пятна, и рытвины на щеках, и лысину, кое-где прикрытую старческим седым пушком. Дядя смотрел на меня с карточки слепо и испуганно, молча спрашивая, что ему делать со свалившимся на голову богатством, как устроить свою жизнь? О, скоро ты найдёшь применение и деньгам, и своим старческим мощам. — Портрет-то он заказал, проклятый, а карточку я велела сделать. Мы ещё дом не починили, только-только маленько с кладом разобрались, а через город проезжал этот, фотограф. И я говорю Аркадию Иванычу: «Пускай мне на память сделают». Как знала, что ничего больше не останется… Я повернулся к тётушке: — Почему это всё у вас? И книги его, и вещи на рабочем столе… Вы же ненавидите его, вы шампанское пили в день, когда узнали о его кончине! «Отчего вы всем рассказываете о том, как он пренебрегал мной, и коли знаете, какой он был на самом деле, отчего сами суёте под нос его портреты?» Она сразу посуровела, поджала губы, взгляд её потускнел. — Запамятовала выкинуть, — процедила тётушка. — А ты смотри, сам не трогай тут ничего, окромя книг, и не вздумай их вынести! Читай здесь. Да пальцы оботри, не то перепачкаешь. Напуствовав меня таким образом, она отошла и скрестила руки на груди. Она намеревается стоять надо мной, как сторож? Мне хватило и злого взгляда, чтобы она пробормотала что-то недоброе и вышла, хлопнув тяжёлыми резными дверями. Я любовно провёл пальцам по корешкам книг. Бедные мои друзья, брошенные и забытые. Лишь Плутарха удалось спасти, а остальные плесневеют здесь. Ваши хозяева любовно собирали вас, расставляли по полкам, а нынче вы стоите бесполезно и угрюмо, никому не нужные. Шекспир находился в самом углу библиотеки, я замер перед полкой в задумчивости. «Гамлета» дядя обожал с нездоровой страстью, где приобретал книги с рук, где выписывал из-за границы разные издания и переводы. Было там издание на английском начала семнадцатого века, любовно переплетённое в кожу. Было современное, прямиком из Лондона. Рядом стоял немецкий перевод Шлегеля, компанию ему составляла сшитая пачка листов — фантазия Сумарокова. Вот перевод Вронского — кусками вырванный из «Московского телеграфа», и тут же в виде книги, а рядом свеженькое издание Полевого. Неудивительно, что дядя запрятал что-то среди всего этого Датского королевства. Первым делом я проверил английские книги, однако ни среди пожелтелых листов первого издания, ни среди белых хрустящих не обнаружил ничего. Шлегель и Сумароков тоже оказались пусты, Вронский не помог мне ни частями, ни целиком. Трясущимися руками я взялся за Полевого. «Frailty, thy name is woman!» — сетовал несчастный Гамлет, когда его мать вышла замуж за убийцу его отца. Моя возлюбленная лишь опорочила меня перед всеми, настроила против меня моего самого пылкого поклонника и спуталась с человеком, который покалечил меня и от которого я её защищал. Я листал книгу, не в силах унять дрожь. Да, это в самом начале… Там, где начиналась вторая сцена первого акта, где Гамлет восклицает: «О, женщины! ничтожество вам имя!», я нашёл второе письмо. Я развернул его, пробежался взглядом, и вся кровь бросилась к моему лицу. О чём он, что за бредни? Приоткрылась дверь — и я торопливо спрятал письмо за пазуху. — Всё посмотрел? — заскрипела Алевтина Егоровна, рыская взглядом по библиотеке. — Да, благодарю вас, — ответил я. - Можете проверить — все книги на местах, я не взял ни одной. Прищурившись, она сделала вид, будто оглядывает полки. Старая дура, за свою жизнь она прочитала хорошо если пару любовных романов, откуда ей знать, что и где находится в этой библиотеке? Я сдержанно попрощался и поспешил домой как на крыльях. И вот оно, перед мной на столе — второе письмо. Я и жажду читать его, и страшусь — то, что я успел выхватить взглядом, напугало меня. Я оттягиваю время, записывая всё, что происходило со мной за день; я чувствую, как только содержимое письма станет мне известно, что-то поменяется неотвратимо. Я жду.