Долгая счастливая жизнь

Сколько же времени не брал я в руки перо? Уже лето, солнечные лучи падают из окна на стол, на выцветший бархат обивки. С той ночи я не чувствовал, как раньше, ни желания, ни потребности вести дневники своей безрадостной жизни, сидя ночами с бутылкой по одну сторону, и чернильницей — по другую. Мне более нет нужды исповедоваться бумаге, цепляться за тонкую чернильную нить в поисках спасения от мучительной мигрени и ограждаться от призраков. Всё закончилось. Да и времени у меня не то что раньше — порой не хватает и поесть. Однако нынче посетил я Наденьку и остался с тягостным чувством. Вина, жалость и страх перед тем, что с ней случилось, переполняют меня, события той проклятой ночи смешались в голове в один кошмарный чёрный ком. Я желаю восстановить час за часом и понять сам, что же произошло и сколько в том моей вины. Помню как сейчас — второе письмо Аркадия Ивановича жгло мне кожу под рубашкой, пока я добирался домой — но я не остановился, чтобы прочитать его, я желал раскрыть эту тайну, спрятавшись ото всех нежеланных свидетелей. Я сидел, терзая бумагу обычной ежедневной записью, сердце моё разрывалось от предательства Кристины и в то же время трепетало от предвкушения тайны. За окном снова застучали капли, но теперь это был не весенний ливень, а гроза с громом и молниями. Даже Тень куда-то затаился и не вылезал. Подозревая, что он опасается моего гнева, я наконец не выдержал и развернул пожелтевшие от времени листы. Сколько они ждали своего часа: два года, с тех пор как дядя нашёл сокровища, или куда меньше, и письмо он написал перед самым своим отъездом в Германию, даже зная, что Алевтина Егоровна не пустит меня на порог? Я прочитал письмо до последнего листа, а после перечитал ещё несколько раз. Руки мои тряслись, а с ними и строки перед глазами. У Аркадия Ивановича был каллиграфический почерк, и я разобрал каждое слово как напечатанное литерами, но разум отказывался верить написанному. С воплем ужаса я отбросил письмо от себя, тут же снова схватил и разорвал на несколько частей. — Где ты? — воскликнул я в бешенстве и отчаянии, выглядывая по углам тёмный силуэт. — Где, выходи! Что же ты наделал, что ты натворил?! Как ты посмел?! Ни одного звука в ответ — я был один в доме. Совершенно один. Я ещё кричал ему оскорбления, и расшвыривал свой нехитрый скарб, пытаясь найти Тень, и даже перевернул кровать в его поисках. А после, так и не обнаружив, уселся на пол и зарыдал. Не было никого, чтобы мог я поделиться своим горем, и оттого было ещё тяжелее. К боли душевной добавилась и телесная, моя вечерняя мигрень снова овладела мной, не спросив разрешения. Когда муки мои достигли предела, когда из горла вырывались уже не рыдания, а хрипы, я поднялся, как покойник из гроба, и вышел из дома прямо под ливень. Куда, зачем? Сейчас и не вспомнить, но сидеть одному среди обрывков письма было невыносимо. Странная штука, я не знаю, что было дальше, куда я отправился и что делал в последующие три часа. Но очнулся я в доме Закарчука, в его комнате. Я был полностью раздет и укутан в стёганое одеяло, ногами в тазу с горячей водой. Меня бил озноб, а Закарчук, устроившись напротив, качал головой и повторял: — Ну и напугал ты меня, братец, ну и напугал. Я попытался встать — он удержал меня, усадил снова. — Давай-ка чаю горяченького, да с медком? Я кивнул — горло саднило от криков, отвечать не хотелось. Он явился, но вскоре явился с чаем, вскоре в дверь постучала Елена, она передала чистую одежду. — Больше пусть так не поступает, — наказала Елена Закарчуку и ушла, оставив меня с чувством вины и недоумения. Я что-то сотворил в беспамятстве? Закарчук вручил мне поднос, снова сел передо мной, подпёрши кулаком щёку, и стал смотреть, как я пью чай. — И что же это было, Пётр Лексеич? — спросил он. — Опять страшилище из угла напугало? Или кто-нибудь нервы растрепал, пока ты променад совершал? Я покачал головой. — Не угадал или не хочешь отвечать? Я снова покачал головой. — Значит, не хочешь, — с горечью ответил Закарчук. — Ты, братец, однажды уже утаил от меня свою большую любовь, и вот как всё обернулось… — Ты никак бы не помешал ей, — ответил я сиплым голосом, — а как узнал — так всё равно ничем это не закончилось. — Ну а вдруг тут — помогу? Перед моими глазами всплыли строки проклятого письма, и я ответил через силу: — Нет, здесь ничем не помочь, никто на свете на это не способен. — Прямо уж и никто, — проворчал Закарчук. — Я гляжу, ты бутылку в помощники себе назначил. — Я не пьян, разве ты не видишь? — Я-то вижу, но когда я тебя завел к себе, ты вина требовал, неужто не помнишь? Ответить на это мне было нечего, и я продолжил пить чай в молчании, пока Закарчук терзал меня взглядом, силясь по виду отгадать причину моего состояния. Когда я допил чай, он забрал чашку с подносом, строгим голосом велел мне одеваться и ложиться в постель. — Ты духом не падай, Пётр Лексеич, мы что-нибудь сообразим, — сказал он и вышел, притворив за собой дверь. Только это мне и нужно было! Я выбрался из таза, оставляя на полу мокрые следы, наскоро оделся и прислушался, нет ли шагов за стеной За чаем мысли мои оформились, и теперь я точно знал, куда намереваюсь идти и зачем. Я вышел в тесный коридор и тихонько-тихонько пробрался мимо спален сестёр, мимо столовой и оказался на кухне. На счастье моё, там было пусто, а на печке, на самом видном месте стояли мои сапоги, вымытые и начищенные. И даже кинжал, подарок сослуживцев с войны, который я носил в сапоге, лежал в ножнах рядом на столе. Я быстро обулся, выскочил в сени, услышал позади шум, меня окликнул по имени женский голос — и я кинулся из дома, бегом по ступенькам, прочь, прочь со всех ног. Дождь накрапывал еле-еле, и только в тучах на западе изредка сверкали далёкие молнии. Как в тумане добрался я до Сосновой улицы — мигрень разрывала голову на части, — нашёл нужный дом. Осколки событий, которые проносились мимо меня раньше, складывались в единую картину. И я намерен был узнать всю правду. Я стремительно поднялся на крыльцо, забарабанил в дверь; дёрнул на себя и понял, что она открыта. Внутри царили мрак и тишина — или никого нет, или хозяйка уже почивает. Я остановился у подножия лестницы на второй этаж, озираясь по сторонам и пытаясь сообразить, сколько же сейчас времени. Когда глаза привыкли к темноте после лунного света, я заметил наверху тёплое мерцание огня. Я поднялся по лестнице, там встретила меня Кристина с подсвечником, придерживая на груди цветастую шаль. Волосы её были наспех заколоты, лицо испуганное и растерянное. Я ощутил приступ злой радости. — Чего вам нужно? — раздражённо спросила Кристина, глядя на меня снизу вверх. — О, всего лишь сущая мелочь… Мне нужна от вас правда! Вы были тогда в Берлине, верно? — выпалил я. — Вы знали моего дядю! Господин Раевский рассказал мне, я виделся с ним незадолго до его пропажи… — меня вело вдохновение, но мгновенно изменившееся лицо её показало, что я на верном пути. — Вы частенько баловали вниманием моего дядю, но исчезли сразу после того, как случился пожар! Вы… и ваш брат! Она отшатнулась от меня, как от прокажённого, к перилам, а я шагнул следом, не разрывая дистанции между нами. — Рассказывайте всё! — велел я. Кристина с трудом разлепила губы — о, как я мечтал об этих губах, и даже в момент допроса я не мог смотреть на них без трепета. Это меня и погубило. Глядя лишь на Кристину, я не видел коридора и не услышал шагов сзади до последнего. Только когда за спиной скрипнула неосторожная половица, я резко обернулся и успел на мгновение заметить Шуйского — растрёпанного, с голым торсом и кулаком, который летел к моему лицу. Боль вспыхнула в моей и так измученной мигренью голове, я рухнул, не ощутив удара от падения.