Долгая счастливая жизнь

На какое-то время я лишился чувств, а когда наконец очнулся, надо мной безутешно рыдала Кристина, её бранил за это человек с низким злым голосом. Шуйский отмалчивался, хотя уж здесь бы ему разразиться обличительной речью. Руки и ноги меня не слушались, и всё, что я мог — чуть приоткрыть глаза. Рядом со мной на полу лежал Шуйский. Лицо его было бледно, веки прикрыты, под щекой на полу собралась тёмная лужица крови. — Как ты смел?! — рыдала Кристина надо мной. — Почему — его? Васенька, Васенька! — Дура, — устало произнёс собеседник, и я узнал Рогозу. — Ты совсем позабыла о нынешней ночи и всех нас могла погубить. — Вовсе не обязательно собираться всем сегодня! — И ты провела бы оставшееся время, не вылезая из постели этого юнца? Ты и так едва не пустила прахом все наши усилия, когда закрутила интрижку с Шуйским вместо того, чтобы соблазнять Лихеева, да еще и настроила его против себя! Или это была ночь прощания с Васенькой? Неужто я мало любил тебя нынче? Ты должна была сегодня привести Лихеева в дом к старой жабе, пока он не сообщил никому более о письме! — Я всё продумала! Васенька помог бы мне с ним… — Дура, — с отвращением повторил Рогоза. — Что бы ты сделала, упросила его помочь в убийстве? Твоего Васеньку, ходячую добродетель? — Ты не знаешь его, Рихард, — сказала Кристина твёрдым голосом, в котором ещё слышались слёзы. — Он помог бы нам. Ты совсем его не знаешь. — И не узнаю, — парировал Рогоза. — Как не знаю и того, кому Лихеев успел рассказать о письме. А теперь поторопись, все остальные уже в сборе. Оденься поприличней, сама знаешь, к какому высокому гостю на приём мы собираемся… Дай мне свою шаль. К тому времени я уже мог кое-как двигаться, силился приподняться. — Лежать, — прикрикнул на меня Рогоза и наступил на спину, прижимая к полу. Я пытался сопротивляться ему, но пока ещё не пришёл в себя окончательно, голова раскалывалась, перед глазами всё плыло. Рогоза вывернул мои руки, мягкая ткань стянула запястья. — Проклятый выродок, — неистовствовал он. — Нам с сестрой пришлось два месяца возиться с тобой. И ты ещё не расплатился со мной за ту пулю! — прошипел он мне на ухо как змея, и дёрнул за волосы, будто желал оторвать мою голову. Я застонал. — Так-то, — с удовлетворением произнёс он. — А теперь вставайте, господин Лихеев, не мне объяснять, что вас ждёт. Он заставил меня подняться и даже придержал, когда меня повело. — И что меня ждёт? — спросил я. — Вы же ненавидите меня, что удерживает вас от того, чтобы убить меня? — О нет, — протянул Рогоза; он стоял за моей спиной, схватив за вывернутые руки, и я чувствовал его дыхание на своей шее. — Нет-нет, не я убью вас. Вы, господин Лихеев, ценная душа. «Душа», — сказал он, и я наконец понял. Они нашли письмо Аркадия Ивановича, и они собираются следовать тем же путём. Я ударил его каблуком в колено, а когда он ослабил хватку, вырвался, развернулся и пнул что есть мочи под дых. Он булькнул и согнулся. Больше ничего сделать я не успел: сзади ахнули, вскрикнули, и Кристина толкнула меня своими маленькими ладонями с неистовой, злой силой. Я покатился вниз с лестницы, пересчитывая ступеньки, и так приложился затылком об пол, что опять едва не лишился сознания. И только одно звенело в голове: «Нам с сестрой пришлось возиться с тобой». Наверху скрипнули ступеньки. Рогоза — Рихард Фогельгезанг — спускался ко мне, пламя свечей обрисовывало его силуэт жёлтым по контуру. Я хорошо научился чувствовать смерть на войне, и сейчас я знал — он убьёт меня. Остановившись передо мной, он прорычал что-то злобное, и удар обрушился на моё лицо, хрустнули зубы. — Чёрт с твоей душой, — прошипел он, выхватил нож, покрытый чем-то-то тёмным (кровью Шуйского?), и опустился передо мной на колени. — Остановись, он нужен нам! — крикнула сверху Кристина. — Не так и сильно, найдём ещё одного. — И где же, схватим первого встречного? Ты сам сказал, что все собрались и ждут лишь нас. — Их и так трое, — отмахнулся он. — Но тогда они догадаются! Неужели ты не хочешь посмотреть на то, что с ним станет? — спросила Кристина уже томным голосом. — Или как он будет смотреть на её смерть? Рихард поднялся, тяжело дыша и пожирая меня злобным взглядом. Но он был побеждён, теперь он сам хотел для меня как можно больших мучений. Он вздёрнул меня за плечо, выворачивая сустав, и снова поднял на ноги, прижал к стене. — Ещё раз посмеешь сопротивляться, и я изрежу всё твоё лицо, — пообещал он, приставляя лезвие к моей щеке. — Даже без глаз и ушей ты ещё способен будешь идти. В подтверждение своих слов он сделал рукой резкое движение, и боль пронзила меня. По щеке заструилась кровь, а я не сразу понял, что ослеп на правый глаз. Он собирается искалечить меня перед смертью!.. Мог ли я справиться с ним? Возможно. Мог ли сбежать от дальнейших пыток и увечий? Вырваться, броситься на улицу и громко позвать на помощь, чтобы у Рихарда не было возможности расправиться со мной на виду у всех? Я решил больше не пробовать. Вряд ли кто-нибудь понял бы меня, но я был раздавлен предательством человека, которого любил всю жизнь. Злость и ярость мои прошли, и не осталось больше ничего. Никакая пытка не способна была превзойти мои душевные мучения. Я не хотел более жить, даже если существование моё закончится медленной и мучительной смертью. А ведь Наденька когда-то обещала мне долгую счастливую жизнь… Я покорно ждал, пока сверху не спустилась полностью одетая для уличной прогулки Кристина. Увидев, что совершил Рихард, она заохала, заахала и велела ему потерпеть, чтобы я не истёк кровью до нужного момента. У дома стоял большой чёрный дормез с окнами, занавешенными изнутри, на облучке скучал кучер. Когда Рихард вывел меня, кучер приподнялся, разглядывая меня, и зло усмехнулся. Его лицо было в тени, но у меня мелькнула догадка, что это один из негодяев, которых наняли покалечить меня в ночь перед дуэлью. Я покорно дал усадить себя внутрь, напротив устроились брат и сестра Фогельгезанг, и экипаж тронулся. Я мало что соображал: к мигрени добавилась и режущая боль, которая случалась всякий раз, когда я моргал раненым глазом; ныли выбитые зубы, горели и кровоточили губы. Едва я равнодушно задался вопросом, не боятся ли даже в такой поздний час эти двое привлечь внимание огромным, зловещего вида экипажем, как Кристина спросила с нервозностью в голосе: — Ты приготовил всё к отъезду? — Конечно, родная, я ведь не отвлекался на юных смазливых дурачков. Кроме того, я избавил тебя от одного назойливого молодчика, который уж точно не дал бы вам с Васенькой возможности разобраться с нежданными ночными визитами. Бородатый дружок господина Лихеева следил за домом. Слава Богу, он так был поглощён этим, что не заметил, как я подобрался сзади. Я вздрогнул. Закарчук, друг мой! Старый верный товарищ, после всех моих выходок он не бросил меня и отправился выручать. Однако внутри себя я ощутил странное равнодушие. Горе от правды, что открылась мне благодаря письму, было так велико, что я воспринял это как продолжение моих бедствий. Всё кончено — я потерял любящего меня человека, потерял физически и как светлый образ в моей памяти; я потерял женщину, которую любил, и женщину, которая любила меня; и главное, я утратил лучшего друга, какого только можно было пожелать. Я находился в оке бури, и пусть около меня стояло кажущееся спокойствие, всё остальное бушевало. Рихард жадно следил за моим лицом. Вероятно, на нём ничего не отразилось, потому что он со вздохом разочарования откинулся назад. — Наконец-то мы уедем из проклятого городишки, — произнёс он, обращаясь к сестре. — Почти два месяца мне пришлось терпеть глупую старуху и стреляться с Лихеевым — и всё потому, что ты вдруг решила сыграть в трагическую невинность. Чего стоило тебе приласкать героя, а? Всего лишь подсказать: «твой дядя оставил ключ к богатству». И мы давно бы уже были далеко отсюда. — Он слишком бестолковый, чтобы понять сразу, да и не поверил бы, что его святой дядя способен на такое, — ответила она с гримаской. — Но в итоге у нас есть ключ, верно? И его тётка без оглядки согласилась нам помочь. Рихард недовольно ответил: — Я и без письма догадался уже, в чём секрет, и намекал старухе как мог. Немудрено было: сказка про три души больно хорошо легла на историю обогащения старика. Письмо с указаниями понадобилось только, чтобы ткнуть старуху в него носом, как в неоспоримое доказательство моих слов. Чёрт возьми, да если бы этот идиот, — он пнул меня в ногу носком ботинка, — знал, что когда мы с тобой ссорились, я всего навсего уговаривал тебя приласкать его. — Вот сам бы и приласкал! — огрызнулась Кристина и вперила в меня огненный взор. — Вы были хорошей пешкой, Петенька, но не более того. Теперь молитесь, чтобы вам досталась быстрая смерть. Губы мои были полностью разбиты от удара Рихарда, и часть зубов превратилась в крошево, однако я не удержался от реплики: — Об одном молюсь я, сударыня, — чтобы вы не заразили меня позорною болезнью. Они разобрали мои слова: Кристина возмущённо вскрикнула, а Рихард расхохотался. Она повернулась к нему и заколотила крошечными кулачками по плечу. — Ты, проклятый, это всё ты! Я умоляла тебя, я говорила, что он мне противен! Если бы ты отправился вместо меня, то убил бы его и забрал письмо, и мне не пришлось бы ему отдаваться! — Ну-ну, довольно, — примирительно произнёс Рихард, перехватывая её руки и прижимая их к своей груди. — Смерть племянника после кончины его дяди могла бы вызвать ненужные подозрения, да и в итоге он нашёл нам второе письмо. Пусть уважаемая Алевтина Егоровна добыла его нам в неполном виде, однако написанного вполне достаточно. Благодарю вас за письмо, господин Лихеев. Кристина, совсем успокоившись и усевшись прямо, поглядывала на меня с усмешкой. — Смотри-ка, Рихард, как его перекорёжило. Всё никак не может пережить, что его благодетель, его второй отец оказался негодяем и убийцей. Ты же воевал, Петенька, разве не видел человеческую грязь рядом? И разве сам ты не такой? Неужели ты, будь у тебя возможность получить что-то ценой человеческих жизней, не ухватился бы за нее? — Никогда, — с отвращением ответил я. Кристина переглянулась с Рихардом, словно спрашивая: «Видали идиота?». — «Никогда», — передразнил Рихард. — Отчего же дядя послал тебе письмо, где подробно расписал всю процедуру? Нам он не пожелал ничего рассказать даже под самыми страшными пытками, даже когда мы мучили его прекрасную юную супругу. Кристина рассмеялась жестоким низким смехом, не похожим на её привычное кокетливое хихиканье. — Ты глупенький книжный мальчик, Петя. Сначала ты вёл затворничество в дряхлом доме с дряхлыми стариками, затем война — и после ты спился, не совладав со взрослой жизнью. Зачем тебе богатства, о чём старый дурак только думал? Хотя все вы дураки. Бедная глупенькая Эльхен считала меня своей подругой лишь потому, что мы росли вместе. Стоило ей увидеть меня на светском вечере в Берлине, как она кинулась жаловаться, как ей обрыднул старый муж, и она устала терпеть его даже со всеми богатствами. Идиотке и в голову не пришло, что на допросе первым делом мы примемся за неё. И она хорошо помогла нам: вспомнила, что старик намеревался передать — или уже передал — секрет обогащения своему племянничку. Не притворяйся святым, Петенька, ты удивительный мерзавец. Тот, кто тебя вырастил, видел тебя насквозь. Я мог бы сказать, что никогда в жизни не пошел бы на такое злодейство, но что дал бы мне спор с двумя насквозь гнилыми и порочными существами? Зачем мне отстаивать свою честь перед ними? И самое главное — ещё несколько дней назад, расскажи мне кто всю правду про Аркадия Ивановича, я… Я точно так же жизнью поклялся бы, что он под страхом смерти не совершит подобного. — Как он умер? — спросил я вместо этого. — Я убила его, — ответила Кристина с дьявольской усмешкой. — Мы заперлись в гостиничном номере и допрашивали его всю ночь, и под конец он мог только стонать и скулить, однако так ничего и не выдал. Сообщил лишь, что мы мерзавцы, которым нельзя доверить такую силу. Вы подумайте, кто читал нам проповеди! Когда начало светать, я задушила его этими самыми руками, — она показала мне руки в хорошеньких белых перчатках и с притворной лаской потрепала меня по щеке. Я вспомнил верёвку на шее Тени. Что же, это всё объясняло. Несмотря на ужас, который внушало мне злодеяние Аркадия Ивановича, я не мог не восхититься его выдержкой перед лицом смерти. Буду ли я так же хладнокровен или стану умолять о пощаде? Домрез остановился, и мои печальные размышления прервались. Кристина выпорхнула из него, а когда вернулась, то уселась рядом со мной, оставив дверцу открытой. — Не заставляйте нас ждать, — недовольно сказала она, обращаясь к кому-то снаружи, кого я не мог видеть. Наконец экипаж чуть накренился от того, что на подножку наступили, внутрь проскользнула женская фигура в плаще и присела на свободное место рядом с Рихардом. Лунный свет из окошка кареты упал на её лицо. Это была Наденька. Она бросила на меня тусклый взгляд, узнала, и глаза её расширились. — Он здесь? — пролепетала она. — Что с ним произошло, что с его лицом? Кристина посмеялась над её растерянностью. — Он с нами не по своей воле, как можете видеть. Он тоже умрёт сегодня, и вы, Надежда Владимировна, будете отомщены. Экипаж тронулся. — Как вы можете! — воскликнул я через боль. — Вы знаете, что они замыслили? Чем придётся пожертвовать? Неужели вы чего-то так желаете, что готовы пойти на убийство? Наденька смотрела на меня пустым взглядом и ничего не отвечала. За неё ответила Кристина. — Идиот, она желает умереть сегодня. И виноват в этом только ты. — Пресвятой Боже, но что я сделал? Наденька, я готов извиниться перед вами за всё, но одумайтесь! Вы не знаете, на что обрекаете свою душу! Рихард поморщился от моего крика и сказал: — Или ты заткнёшься сам, или я выбью тебе оставшиеся зубы. Ты в самом деле до сих пор веришь, что способен понять хоть кого-то? Наденька смотрела в окно кареты, луна светила на её бледное печальное лицо. Она не выказала никаких чувств ни во время моих слов, ни после ответа Рихарда. Что же случилось с ней? Я умолял её одуматься, упрашивал открыться мне, клялся, что всегда испытывал к ней самую горячую привязанность. Не думаю, что она понимала хоть половину моих речей, скорее, это лишь обозлило моих мучителей. — Заткни наконец его! — в бешенстве велел Рихард, и Кристина, удерживая меня за горло с неженской силой, засунула мне в рот скомканный платок. Наденька наблюдала за происходящим с отстранённым ужасом, а когда я не мог сказать ей более ни слова, отвернулась к окну. Дорога шла в гору, и я знал конечную точку нашего путешествия — большой дом на холме, будто возносящийся над остальным городом. Лихеевка. У ворот нас встречали Алевтина Егоровна и Кородубов, масляная лампа в руках тётушки освещала её морщинистое жёлтое лицо. — Никогда не любила тебя, — пробормотала Алевтина Егоровна, отвечая на мой злой взгляд. — Какая жестокость, — пробормотал Кородубов и поскорее отвёл глаза. — Проход расчищен, ждали только вас, — угодливо сообщил он Рихарду. Моя растерянность всё росла. Я не представлял, какие желания могли быть у тётушки, предполагал причины Кородубова и совершенно терялся в догадках, что могло подтолкнуть Наденьку на подобное. Но главный вопрос был не в том. Если они читали письмо Аркадия Ивановича, то неужели не могли знать самое важное условие? — Идёмте, — нетерпеливо сказал Рихард. — Я хочу покинуть этот город ещё до рассвета. Он удерживал меня за плечо, крепко сжимая пальцы. Я не думал о себе, но появись у меня возможность спасти Наденьку — воспользовался бы ей немедленно. Однако я был ранен, обессилен, и я был окружён врагами.