Долгая счастливая жизнь

В письме Аркадий Иванович подробно поведал обо всех обстоятельствах своего обогащения, начиная с того дня, когда блаженный Рахим явился к нему на порог с рассказом о немыслимых сокровищах, кои можно получить, зная хитрый ход на земле Лихеевки. Он напомнил о крепости, давно разрушенной, где после возвели имение. Где-то под домом всё время находился тайный проход к самому Манузу, который, как известно, мог исполнить практически любое желание. Отчего Аркадий Иванович поверил ему, отчего пошёл на поводу у сумасшедшего? От отчаяния, от беспросветной бедности и потому что ему, как он считал, нечего было терять. В подвале нашем лишь одна стена всегда представляла собой древнюю кладку из огромных нетёсанных камней. Аркадий Иванович хитрил как мог, чтобы супруга не догадалась ни о чём. Стоило Алевтине Егоровне уснуть, дядя торопливо одевался, спускался в погреб, и вместе с Рахимом они вынимали старые камни из стены ночь за ночью, пока не образовалось отверстие, через которое мог пробраться взрослый мужчина. Они подгадали закончить к первому новолунию, вроде нынешнего. Если верить старым легендам и россказням Рахима, такие тёмные ночи и годятся лучше всего для тёмных дел. Алевтина Егоровна и Кородубов приготовили лампы, чтобы освещать путь вниз, и в ожидании, пока собираются остальные, осматривали при их свете древний вход. Дядя, вернувшись из-под земли, привалил снаружи к отверстию старую рассохшуюся дверь, что до поры хранилась в подвале без дела. Сейчас она валялась на полу, у ног Наденьки; та словно запряталась глубоко в себя и из самой глубины посматривала, что происходит вокруг. Я всё ждал, что она опомнится, вскрикнет от ужаса и бросится прочь, позовёт на помощь… Хотя у неё не было и шанса сбежать от заговорщиков. Как не было более даже капли любви и сочувствия ко мне. Кристина, не обращая ни малейшего внимания ни на кого, улыбалась брату, а он неотрывно смотрел на неё, держа её за руки. Будто и не было между ними тела Шуйского, что остывало в двухэтажном домике на Сосновой улице, и убитого где-то в переулке Закарчука. Два года назад в тёмную безлунную ночь Аркадий Иванович пришёл к Джалиле и велел ей и детям собираться и идти с ним. Когда она воспротивилась, он стал угрожать, что обидит её детей. Мне сложно до сих пор принять то, что Айдан и Галия мои родственники и что я, мечтая о брате, всё время жил бок о бок со сводными братом и сестрой. Но в ту ночь это не имело никакого значения для их отца. Рахим помогал Аркадию Ивановичу затащить мать и детей в подвал и дальше — в проход, ведущий под землю. Первой в зияющее отверстие прошла Алевтина Егоровна, освещая путь. Следом, шелестя плащом, проскользнула Наденька. Кородубов галантно указал на вход Кристине; она, усмехнувшись и подобрав юбки, последовала за остальными, он за ней. Я заметил, что Кородубов изо всех сил старается не смотреть не то что на меня, но даже в мою сторону. Жалкий и смешной старик, он не слышал сказку о трёх душах? Рихард грубо ухватил меня за воротник сзади и дёрнул, побуждая идти вперёд, в чёрную дыру. — Помни — ты нужен мне живым, но не обязательно целым, — прошипел он. — Добираться недалеко, судя по письму твоего дядюшки, и ты не успеешь истечь кровью, даже если я заберу последний твой глаз и всего изрежу. Я покорно кивнул, показывая, что пойду сам, и в самом деле двинулся в проход через разбросанные по полу камни. Споткнулся, и Рихард поддержал меня за локоть, не давая упасть. Вторую руку с фонарём он вытянул вперёд, освещая нам путь. Впереди ответно мерцал золотистый огонёк тётушкиной лампы. Кородубов теперь не кружил подле неё, не лебезил и не смотрел преданными глазами. И она не кокетничала с ним, а будто напрочь забыла о его существовании. Они более не нуждались друг в друге: она в его внимании, а он — в её деньгах. Как же так, думал я утомлённо, перебирая ногами под понукания Рихарда. Я жил, страдал, любил, надеялся, но всё это время был лишь пешкой в игре брата и сестры. Вспоминая слезливый рассказ Кристины о трагической судьбе её любимых, я с ужасом представлял себе, сколько же человеческих судеб растоптала эта дьявольская парочка. От их рук погибали все, кто их окружал — дурачок Шуйский, мой дорогой друг Закарчук. Аркадий Иванович, который мучительной смертью хоть немного расплатился за своё злодейство. Рихард шёл чуть позади, левой рукой подталкивая меня, лампа в его правой руке покачивалась, и каменистые стены хода, по которому мы двигались, искажались в свете пламени, содрогались — а может, то лишь казалось мне. Высота хода была немногим больше моего роста, ширина такая же, а сами стены — округлые и щербатые. Сквозь пелену усталости и боли я заметил письмена и изображения, но не мог рассмотреть их как следует. Все силы, всё внимание моё сосредотачивались на том, чтобы держаться ровно и не отставать от процессии. Мало-помалу ход начал расширяться, каменистый пол пошёл под уклон, а подземный холод отступил. После промозглого подвала мы должны были мёрзнуть сильнее, но нет, нас окутывало сухое тепло. Разумеется, ведь впереди ожидает адское пламя. Боялся ли я смерти, когда меня буквально вели на эшафот? Отнюдь. У меня не осталось больше за что цепляться, я проиграл эту схватку. Однако было и ещё кое-что, побуждающее меня двигаться дальше. Нет, не страх перед расправой со стороны Рихарда, не беспокойство за Наденьку, не отупление от страданий. Вперёд меня толкало болезненное, невозможное любопытство. Историю о трёх душах мне рассказывали и Рахим, и Джалиля, которая, описывая подземный мир, воздевала руки, не в силах передать творящиеся там ужасы. Эта история будоражила мой детский разум, и я, стыдно признаться, иногда выбирал среди окружающих, кого бы отдал Манузу за сказочные богатства. Первой жертвой всегда становилась тётушка, а остальными — уличные мальчишки, которые дразнили меня за обноски, долговязость и манеру постоянно витать в облаках. И вот я стал героем старинной сказки, сам превратился в жертву Мануза. Ход в демоническую обитель оказался странно притягательным. Чем дольше мы спускались, тем светлее становилось вокруг; скоро всё пространство наполнилось тёплым янтарным светом. Возможно, мой оставшийся глаз мне отказывал, но я заметил, что в воздухе над нами парили сгустки этого света как полупрозрачные звёзды. Рихард шёл наравне со мной, широко распахнутыми глазами созерцая удивительное зрелище. Безжалостный убийца, в тот момент он походил на ребёнка. Засмотревшись на эти звёзды, я не увидел камень со стороны ослепшего глаза, споткнулся и завалился на Рихарда. Он с криком оттолкнул меня; я ударился о стену и упал на колени рядом с ней. Идущая впереди четвёрка остановилась, все оглянулись; Кристина сделала порывистое движение в нашу сторону, но Рихард жестом велел ей оставаться на месте. Я не почувствовал удара — поверхность хода оказалась упругой, горячей и пружинистой. Я так и застыл — привалившись к стене и ощущая плечом слабую пульсацию. Вблизи можно было рассмотреть под слюдянистой корочкой золотые и угольно чёрные жилы, и услышать тишайшее тук-тук. Это место было живым. Когда генерал Лихеев велел очистить площадку под строительство, и его люди убирали руины, и возводили новые стены; когда у него родился сын, а после растил собственных детей, а они своих; когда дядя въехал в осиротевший дом после гибели моего отца и растил меня как своего ребёнка — всё это время подземное обиталище ожидало гостей. Рахим рассказал дяде, что в далёкие времена, когда на месте Лихеевки ещё стояла крепость древних удзугов, воинственных потомков нынешних мирных аборигенов, они приносили жертвы Манузу. Происходило это обычно после победы над врагом, и убивали неместных. Настоящие чудеса случались тогда: воскресали мёртвые, вымирали целые сёла тех, кто был не мил хозяину Норах-Герёза. Ещё мальчишкой Рахим слышал от бабки, что пращуром его был сам Горный Князь. Рахим бредил старой крепостью и легендами о ней, надоедал родным с расспросами, пока дед наконец не раскрыл ему главный секрет Лихеевки, оговариваясь, что всё это глупые сказки. Так мечты Рахима обрели более меркантильный характер. Я узнал это не из письма дядюшки. Само место, окружающее меня, древний фундамент поведал мне это через прикосновение, письмена и рисунки на стенах. Как вживую, я узрел идущего сквозь тёплый дьявольский свет статного старика в серебряном венце; старик гнал кнутом, как скот, тройку связанных людей, нагих, израненных и ослеплённых. Не один Горный Князь творил злодейства - целая династия, сын за отцом, князей, купающихся в крови. Видел я и Рахима — мальчишку с ясными глазами, что слушал рассказы морщинистого деда, сидя у печи. Увидел я и Рахима седого, с обвисшей жёлтой кожей, привычного мне; за компанию с моим дядей они шли здесь; лицо дяди, обычно улыбчивое и приветливое, застыло как камень. Он волок плачущую Джалилю, не слушая её мольбы, а Рахим, взвалив на плечо бессознательную Галию, тащил за руку Айдана. Тот обиженно морщился — и очень походил на дядю, когда тот был чем-то расстроен. Как я не замечал раньше? Грубая рука вздёрнула меня на ноги, и видения прекратились. — Не время рассиживаться, Лихеев, — сквозь зубы сказал Рихард и усмехнулся. — Гостеприимный хозяин заждался нас. Я моргнул, избавляясь от наваждения. Голова всё ещё болела, глаз жгло, словно калёным железом, и мутило от кляпа во рту, который весь пропитался кровью, и горели разбитые колени, однако всё это я чувствовал будто со стороны. Меня целиком захлестнул страх напополам со странным благоговением. Подземье всё знало о нас до мельчайшей детали, до последней нашей мысли и побуждения. Весь холм, кусок древней скалы, был пронизан этой дьявольской грибницей. Это оно направляло нас заранее, причудливо соединяя судьбы, подталкивая в нужном направлении. Рихард ждал, пока я опомнюсь, но сквозь безжалостное лицо взрослого мужчины проступали мягкие детские черты — это юный Рихард увлечённо читал малышке Кристине сказку о Гензеле и Гретель, представляя, как сам защищает сестру от ведьмы. Я поднялся, шатаясь, пытаясь отстраниться от множества видений, что наполнили мою голову, и побрёл дальше. Тётушка и Кородубов с Наденькой ушли далеко вперёд; Кристина ожидала брата, холодно глядя на меня. Но прелестное личико её заслонили другие видения. Золотые кудри на узких плечиках, девочка обнимает за шею отца, сидя на его коленях. Узловатая жёлтая рука на округлом бедре, в серых затуманенных глазах страх и похоть. Ей уже шестнадцать, но она сидит на его коленях, как и раньше. Тёмно-красное, так много красного, и кружева её промокли, и она рыдает, всё рыдает над его голым старческим телом, её надо прижать к себе и утешить. Я брёл, стараясь не смотреть на стены: они были испещрены письменами и картинами, отображавшими прошлое, настоящее и будущее связанных с подземельем людей. Мой бедный разум изнемогал от видений. Так вышли мы в просторный грот, сами стены которого светились. Полупрозрачные сталактиты нависали сверху, пламя бесполезных ламп плясало на их поверхности, и такие же прозрачные сосульки тянулись к ним снизу - как челюсти, готовые сомкнуться. Процессия впереди остановилась, и когда я подошёл в сопровождении Рихарда, то увидел причину: дорогу пересекала зияющая трещина в полу. Не слишком широкая, но никто из нас не перепрыгнул бы её. Глубокая, насколько я мог видеть, — со дна доносился шум, будто внизу текла стремительная горная река, а над самой трещиной поднимался полупрозрачный пар. Рихард, державший меня за ворот, небрежно оттолкнул от себя (Кристина тут же цепко ухватила мой рукав) и обратился к Кородубову, заворожённо стоящему на краю пропасти: — Владимир Николаевич, на пару слов? Тот, опомнившись, вздрогнул, бросил быстрый взгляд на меня, на тётушку — и вдруг улыбнулся препоганейшей улыбкой. — К вашим услугам, Роман Евгеньевич… то бишь Рихард Генрихович, — ответил он. Они отошли недалеко. Я наблюдал за Кристиной, которая не спускала глаз с безучастной Наденьки, будто ожидала от неё подвоха, за тётушкой — та стояла с лампой, вперив взгляд вдаль, куда нам только предстояло добраться. Она не выказывала никаких признаков волнений. Кородубов с Рихардом говорили неразборчиво, первый то и дело поглядывал в сторону тётушки. Наконец Рихард разочарованно покачал головой и сказал громко, почти крикнул: — Вы, Владимир Николаевич, всегда были мне противны! На лице Кородубова мелькнуло смятение, потом страх, но Рихард уже схватил его за лацканы сюртука и швырнул прямо в пропасть. Дядя писал недрогнувшей рукой, что первой умерла Джалиля. Он опасался, что, когда на её глазах начнут умирать дети, они с Рахимом оба не смогут с ней совладать. Рахим отвёл детей подальше, а дядя, даже не объяснив Джалиле, чем она заслужила подобную участь, после непродолжительной борьбы сбросил вниз. Думаю, она понимала всё с самого начала. Думаю, ему было не всё равно — он упомянул, что она всё цеплялась и цеплялась за его руки и говорила с ним ласково до последнего момента, силясь образумить. Но он убил её. Рихард вернулся к нам повеселевший, отряхивая руки, как после несложной работы. — Он думал, что я пожертвую вами, Алевтина Егоровна, — фамильярно сообщил он тётушке. Та, поджав сухие губы, коротко ответила: — Знаю. И это был весь отклик на смерть ухажёра, её единственная реакция. Рихард, явно разочарованный, обратился к Наденьке тоном светского льва: — Вы же не будете плакать по старику? Он мог и дальше лизать ноги Алевтине Егоровне, женился бы на ней и построил клинику своей мечты для безумной матери. Но он выбрал короткий путь — или не слишком короткий, всё зависит от глубины этой пропасти. О, взгляните только, разве не чудо? Курящийся над пропастью пар окрасился алым, и сквозь него стало видно какое-то движение. Кристина вскрикнула, сжав моё плечо, и невольно подалась назад, потому что кто-то, еле различимый через красную завесу, полез из ущелья. Но вот туман рассеялся, и можно было разглядеть огромные разветвлённые жилы наподобие тех, что скрывались в стенах. Жилы пульсировали, набухали и сплетались между собой, создавая сложную конструкцию. За считанные минуты через бездну протянулся широкий ажурный мост, весь чёрный с золотом. Рихард оглянулся на меня, сделал приглашающий жест рукой: — Не соизволите ли первым совершить прогулку? — Если он упадёт, нам неоткуда достать последнюю душу, — возразила Кристина. — Будь эта штука непрочной, кто рассказал бы о прогулках к Манузу? Не трусь, Рихард, проследи, чтобы он не свалился. С этими словами она взяла под локоть Наденьку и повела к мосту, смело ступила на него — и они пошли через туман, который в рассеянном состоянии выглядел чуть розоватым. — И то верно, — пробормотал Рихард. — Алевтина Егоровна, прошу вас не отставать. Он снова ухватил меня за воротник, и я вместе с ним направился к мосту. Тот оказался неожиданно прочным, но сквозь прорехи его я видел, что пропасть наполнена почти до краёв тёмно-красной густой жидкостью — кровью всех убитых здесь. Рихард что-то сказал себе под нос — я не мог видеть его, но тон показался мне одобрительным. Он наслаждался этим местом, его чёрная душа пела здесь. Но и я ощущал странное умиротворение. И пусть вся рубашка спереди пропиталась кровью — натекло из глаза и рта, — но боль притупилась. Мне было тепло и спокойно, и я даже равнодушно подумал, что таким образом Мануз усмиряет и отупляет жертв, чтобы они не сопротивлялись. С другой стороны ущелья проход стал ещё шире и выше, с два моих роста, и в стенах появились вертикальные выступы, похожие на украшенные орнаментами пилястры, но все изломанные и ассиметричные. Я успел разглядеть рельефы — рогатые существа с мечами и трезубцами, нападающие на маленькие фигурки, обозначающие, вероятно, людей. Последняя битва герёзов с людьми? Я шёл будто во сне, и единственным сожалением по поводу утраченного глаза было лишь то, что я не могу рассмотреть эту красоту как следует. Всё вокруг окутывала золотистая дымка, блестели и стены, и человеческие лица, и даже наша одежда. А впереди из золотого тумана мало-помалу выплывала тёмная громада. Путь нашей страшной процессии преградила стена — массивная, чёрная, испещрённая неизвестными мне письменами и рельефами, подсвеченными изнутри. А посреди стены — наполовину выступающая статуя, при одном взгляде на которую меня пробила дрожь. Существо с телом человека, атлетически развитого мужчины, но с кошачьей головой. По торсу и конечностям шли фосфоресцирующие узоры, на голове они напоминали пятна, как у гепарда. Приглядевшись, я заметил, что кончики ушей у статуи круглые, и меня осенила догадка. Чёрный Барс, величайшее зло? Вспоминая это, я прихожу к выводу, что нет, разумеется, то был один из прислужников Мануза. Чёрный Барс спит в самых глубинных недрах земных, чтобы однажды пробудиться и уничтожить всех нас с нашими грехами. Имя этому герёзу было Атыр, и мы все ощущали исходящую от него силу и едкий запах. Непременное условие, о котором упоминал Рахим, - одна из жертв должна быть женского пола; её положено отдать второй. Плачущую Галию дядя самолично сунул в руки Атыру. Он не описывал, что случилось потом, а в легендах и вовсе это не рассказывалось; я мог только воображать разные ужасы. Сейчас я и вовсе не желаю думать о том, какова была участь малышки, моей милой весёлой Галии. Рихард широким жестом указал на статую и произнёс, обращаясь к Наденьке: — Что же, сударыня, ваш выход. Наденька смотрела на Атыра слепо и испуганно, в круглых глазах отражался его свет. Она застыла, не шевелясь, и не двинулась с места, даже когда Кристина подёргала её за плащ. — Сударыня, не вынуждайте меня прибегать к крайним мерам, — предупредил Рихард. — Да и что вам терять? Вы опозорены, вы ничто в глазах общества, и значит, просто — ничто. Умрёте — никто и не заметит. Наберитесь мужества и покончите уже с этим! Из того, что я узнал от местных, ваша смерть будет довольно приятной. «Опозорены?» Я ничего не понимал. Наденька повернула к Рихарду бледное лицо и покачала головой. — Я не смогу. Пощадите, — прошептала она. Бросила на меня умоляющий взгляд и повторила: — Пощадите… Тётушка стояла с лампой, молча наблюдая за нами. Благообразная седеющая женщина — сейчас, вся в оранжевом свете, она сама казалась статуей злого божества. Что я мог сделать, искалеченный, связанный? Но ради этих испуганных глаз и дрожащих губ мне захотелось перевернуть вверх дном всё это проклятое место! Не знаю, что я совершил бы: всем телом повалился на Рихарда, головой разбил бы его красивое лицо — в голове мелькнуло с десяток возможностей разделаться с ним. Но вмешалась Кристина. Она подняла руку, призывая Рихарда успокоиться и замолчать. — Ах ты маленькая дурочка, — проворковала она, коснувшись подбородка Наденьки. — Ещё более наивная, чем Петенька. Прожила всю жизнь, укутанная в мягкие шелка заботливыми родителями. Кристина подошла к нам, мягко отстранила Рихарда и спросила, указывая на меня: — Он же так нравился тебе, ты любила, восхищалась героем. Как вышло, что ты поверила в мою ложь? — Ложь? — пролепетала Наденька. — От первого и до последнего слова, — с удовольствием произнесла Кристина и приобняла меня, прислонилась щекой к моему плечу. — Мы с Петенькой в самом деле провели вместе две ночи, и до чего же он был жаден и горяч. Наденька слушала молча, но лицо её, как показалось мне, становилось всё бледнее и бледнее. — Надо воздать ему должное, наш герой трогательно берёг мою честь и был нем как могила. Возможно, зря я пустила слухи о нём, и даже после того, как дала ему отставку, он не стал использовать нашу связь против меня… — А как же я? — тихо вопросила Наденька. — Ты? Бедная простушка, тебе, верно, хотелось, чтобы он испытывал к тебе хоть какие-то чувства, раз тебя оказалось так просто обмануть. Разговаривая с Наденькой, Кристина не переставала обнимать меня и льнуть всем телом, как к возлюбленному. — То, что я рассказала тебе в твоей сладенькой девичьей комнатке, — всё неправда. Мои слова о том, что весь город считает тебя падшей, грязной девкой — ложь, Наденька. Петенька никогда и никому не говорил, что сорвал цветочек твоей невинности. Вряд ли он думал когда-нибудь о тебе в подобном духе, ведь он желал лишь меня. Тебе больно слышать это? Или больнее было верить, что твой любимый — негодяй и подлец? Наденька по-прежнему сохраняла молчание. — Ты всего лишь глупая девчонка, которую мы выманили обманом и заставили поверить в то, что нужно нам, — вторил Рихард. — Ну что же? — нетерпеливо спросила Кристина. — Ты так хотела умереть тем вечером, ты рыдала у меня на плече и желала Петеньке погибели. Теперь ты поняла, что осудила невинного. Смотри, что мы с ним сделали — он больше не хорош собой и не достоин твоей жалости? Ведь ты могла спасти его тогда, в карете, устроила бы шум и созвала людей. Но ты помогла привести его на смерть, неужто после этого ты сама сможешь жить? — почти прокричала она. — Беги прочь, спасайся, если сможешь. А он умрёт здесь страшной, мучительной смертью. По белой щеке Наденьки скатилась одна единственная слезинка. Она посмотрела прямо на меня — в её взгляде были и отчаянье, и ужас, и жалость. Окажись у меня возможность сказать ей что-нибудь, чтобы утешить — я не нашёл бы слов. Утерев глаза, она отвернулась. Расстегнула плащ и сбросила его себе под ноги, оставшись лишь в одном полупрозрачном матине. Сняла башмачки и поставила их рядом с плащом. Больше не оглядываясь, Наденька направилась к Атыру, встала напротив истукана. Я не смог сдержать дрожи, когда в ответ зашевелилась сама статуя. Пыль и песок посыпались с неё, пока она выбиралась из стены, а за ней потянулись чёрные и огневые вены. Массивными каменными руками она порывисто обняла Наденьку — и та ослепительно вспыхнула. Не помня себя, я рванулся вперёд, и лишь Кристина с Рихардом вместе удержали меня на месте. Когда пламя погасло, Наденька по-прежнему была в объятиях Атыра, вся невредимая, но обнажённая. Она не двигалась, склонённая голова её покоилась у Атыра на груди. Вот тело её встрепенулось — на коже проявились светящиеся узоры, какие были на статуе, и от них пошёл дым. Глаза её были закрыты, но губы распахнулись, и я услышал стон. Она мучается, страдает! — подумал я с болью. Однако вслед за первым стоном послышался второй, третий, и напоминало это звуки не страдания, а удовольствия. По всему телу её прошла дрожь, голова откинулась назад, рисунки на коже налились огнём. Я уставился в землю, чтобы не видеть этого. Не могу вспомнить, сколько это продолжалось. Целую мучительную вечность я слушал и слушал, и вдыхал запах горящей человеческой плоти, а отблески света плясали на носках моих сапог. Наконец раздался самый последний полустон-полукрик, уже не человеческий, но животный, сладострастный, пронзительный — и всё стихло, погас свет. Задрожала земля, что-то тяжёлое сдвинулось рядом, заскрипел камень о камень. Я поднял голову и не обнаружил ни статуи, ни Наденьки, ни высокой стены. Путь был свободен.