План Париж-Палермо

«Андрес, я знаю, что ты все равно пошел за мной, но, пожалуйста, я не желаю ничего слышать. Я не уверен, что смогу не ударить тебя, едва только увижу. Такого я себе никогда не прощу. Удачи во всем».

***

Облако дыма медленно поднялось к потолку. Одинокое облачко, такое же, как и Мартин. Он думал о том, куда в последний раз убрал пистолет и патроны. В последний год он начал страдать тем, что забывал простые вещи: то принимался искать халат, который только что кинул в стиральную машину, то судорожно шарил по холодильнику в поисках бутылки молока, которую сам же осушил буквально час назад. Он пользовался этой слабостью и уже в течение целого месяца перекладывал оружие по нескольку раз на неделе. Именно в этот месяц он почти перестал спать. Зациклившись на мыслях об Андресе, Мартин потерял связь с реальностью. Он строил сумасшедшие планы, которые, по мнению мужчины, сработали бы, будь он в Монетном Дворе тогда. Он забывал бриться, ходить в душ, забирать счета из почтового ящика. Не забывал лишь каждое воскресенье открывать дверь Серхио, которого здесь, в Танзании, называли Цезарем. Этот римский полководец в своей нелепой манере пытался заботиться о Мартине, он перешагнул через возведённые стены правил безопасности после ограбления — поселился рядом с Мартином и навещал его каждое чёртово воскресенье. Они с Андресом были совершенно разными. Тем не менее, от вида Серхио, до сих пор грустно глядевшего на занимающегося саморазрушением Палермо, у последнего наворачивались слезы, хотя казалось, что он все их потратил длинными бессонными ночами. Когда-то Мартин отрицал наличие у себя каких-либо человеческих чувств, и тогда это помогало. Но, как и любое лекарство, если принимать его достаточно долго, эта уловка перестала действовать. На смену цинизму и отрицанию пришло понимание полного и всеобъемлющего одиночества. Тогда Мартин завел себе кейс. Он был совершенной копией того, в который он шутки ради паковал кексы в Банке. Вот только в этот раз он прятал туда, запирая на замок, бордовую рубашку. На ней отсутствовала четвертая сверху пуговица, потому что её обладателю она была немного мала и расходилась на груди. На левом рукаве было темное пятно крови, которое так и не отстиралось. О том, как оно туда попало, Мартин не хотел более вспоминать. Слишком свежа, однако, в памяти была его попытка заглушить боль утраты, которая преследовала его ежедневно, физической болью. Но самое главное, что больше всего ценил в этой рубашке Мартин, — аромат одеколона, свидетельствовавший о том, что прежний владелец носил ее так часто, что запах уже въелся в ткань. Этот запах вышибал слезы, заставлял колени подкашиваться и бил по самому больному. Именно поэтому Мартин держал ее в этом черном кейсе и никогда больше не доставал. Прямо сейчас Мартин думал, что все, что произошло три часа назад, было просто ужасной, отвратительной шуткой. Он последними словами клял Серхио, который имел наглость столько лет скрывать от Мартина то, что любовь всей его жизни жив. Жив, здоров и все так же неотразим. Его же ругать у Палермо не было сил. И ведь подумать, Серхио даже намека не подал, не сделал знак, ничем не подсказал, что то, что Мартин каждый день укладывается в постель, решая, а не воспользоваться ли тем пистолетом, чтобы сбежать от мыслей, было пустой тратой своих сил. Хотя, конечно, Серхио каждый раз начинал свои нотации с «Мартин, незачем так убиваться». Он говорил «Пойми ты, даже смерть моего брата не стоит того, чтобы ты лишил жизни себя», а Мартин уходил в соседнюю комнату и включал трещащий проигрыватель на полную громкость, только бы не слышать за гремящим вовсю джазом слов Серхио. Мартин сейчас думал о том, как сильно он бы хотел лечь спать и не проснуться. Или проснуться, но забыть все обо всем. Он мучился непозволительно долго. И в конце концов устал от этого. Он сцеплял зубы и старался искренне улыбаться, когда Андрес с такой нежностью целовал Татьяну. Он покорно следовал за Андресом по пятам, терпеливо выслушивая его рассказы о своей супруге. Он не говорил ни слова, когда заставал Андреса вжимающим ее в постель. Тот почему-то не утруждал себя обеспечением интимной обстановки хотя бы закрытыми дверями. Мартин молчал, когда Андрес, позволив сорвать с губ тот жадный поцелуй, так холодно отверг его. Мартин терпел боль, когда его запьяневший друг (а друг ли?) вдруг пускался в рассказы о том, как он ценит и любит Мартина. Помнится, однажды он сказал, что никогда в жизни не встречал такого мужчину, как Берроте, и в тот момент Палермо смог только уйти в ванную, тихо закрыв за собой дверь, когда с прокушенной от сдерживаемых эмоций губы стала капать кровь. Он ведь знал, что на утро Андрес начисто забудет все, что говорил, и оставит Мартина одного посреди руин некогда бережно возведенных стен комфорта и тихого счастья. Мартин сидел, обхватив зубами сигарету, и вспоминал, как же он жил до этого поганого дня. Хотя, стоило ли жить дальше? Из своих черных мыслей его вырвала женщина, трясшая мужчину за рукав: — Молодой человек, немедленно погасите сигарету, в аэропорту запрещено курить! — Д-да, извините, — Мартин щелчком пальцев отправил совсем ещё целую сигарету в урну. — Вы не подскажете, в котором часу откроется буфет? — В семь. Вы так рано приехали? Во сколько ваш рейс? — До Палермо, в четверть восьмого. — Ох, не успеете, значит, позавтракать, но в двухстах метрах отсюда есть супермаркет. Он круглосуточный, может, зайдёте туда, чтобы не ждать? Мартин отстраненно кивнул. Его удивила такая забота от совершенно незнакомой женщины. Он нарушил правила аэропорта, а его все равно пожалели и постарались оказать помощь. В огромном зале ожидания было, в лучшем случае, полторы сотни человек. Они кучками сидели то там, то тут. У Мартина был свой персональный ряд металлических кресел. Он следил за тем, как сереет горизонт, как взлётную полосу освещают снующие огоньки, как самолёты садятся и взлетают, как потоки людей текут вперёд и назад. В этом маленьком мирке, на который он старался отвлекаться, не было проблем, бесконечной боли и горечи, было только небо и Мартин. Он наслаждался этим одиночеством в целом мире, пусть и недолго. — Да, смотрите, вот, это он? — позади слышался взволнованный голос какого-то паренька. — Вот, видите, сидит к нам спиной. Мартин напряг слух, и в следующую секунду по спине прокатился неприятный холодок. — Да, спасибо вам, возьмите на чай, — этот запинающийся говор принадлежал Серхио. Кому же ещё, только этому проклятому стратегу. В огромном Париже ведь так мало мест, где можно встретиться. — Мартин! Мартин вскочил с сидения и, не оборачиваясь, почти побежал в сторону двери. Да, позорно, но ничего лучше в этой ситуации он придумать не смог. Серхио перехватил его поперек запястья. — Палермо, пожалуйста. Позади Серхио стоял Андрес. Его лицо украшала все та же самодовольная улыбка, по которой так и хотелось съездить кулаком. — Мартин, я знаю, что ты просил не следовать за тобой, но я не мог по-другому, — Берлин, правда, не выглядел раскаивающимся. — Давай вернёмся домой, заедем ко мне, и я все расскажу тебе. — Мой дом на Сицилии, — коротко бросил Мартин. — Давай вернёмся к нам домой, в монастырь. — К кому это — к нам? А? Нас нет уже слишком давно, чтобы даже говорить об этом. Я уже достаточно много лет живу один. Хотя можно ли назвать это жизнью, Берлин? — Ты и сам знаешь, что это не правда. Серхио мне рассказал. — Ясно, — как у обиженного подростка, «ясно» означало конец разговора. Но только не для Берлина: — Я понимаю, что ты чувствуешь, Мартин, я сам очень хотел увидеться с тобой, но не было ни единой возможности за эти годы. — Ты блять не понимаешь, что я чувствую. Ты нихера не понимаешь, — на крик Палермо оборачивались взволнованные путешественники. — В твоей жизни было пять жён, куча любовников, друзей, последователей. Да, в ней был я. Но я был одним из десятков. Не знаю, может, даже сотен. Если хочешь, езжай в Испанию, только, ради Бога, оставь меня в покое. — Ты поедешь с нами, Мартин, это не обсуждается. Он не собирался возражать. Ему уже ничего не хотелось. Наверное, ничего, кроме того, чтобы окончить свою жизнь здесь и сейчас. Боль в сердце стала головной — в прямом и косвенном смысле — она разливалась ядом по телу, являла в мыслях страшные образы, рисовала ночные кошмары, будила судорогами в конечностях и холодной пустотой в душе. Ему не хватало сил спорить и упираться, поэтому, проспав урывками на неудобном сидении четыре-пять часов, он обнаружил у себя на коленях билет до Мадрида, паспорт и голову спящего Берлина, на лице которого играла безмятежная улыбка. Мартин тут же легонько столкнул ее с себя. — Что, доброе утро? — произнес Андрес, зевая. Мартин только обронил холодное: «Нет». Серхио рядом делал вид, что очень увлечен изучением брошюры по безопасности при путешествиях воздухом. Он, видно, не хотел вмешиваться, но активно слушал. Мартин же не собирался его радовать своими разговорами с Андресом, поэтому, взглянув на часы, вновь за это утро поднялся со своего места, схватил чемодан, кейс и вышел из зала ожидания в фойе. Спустя ещё час они всей троицей грузились в полупустой самолёт транзитного рейса. К счастью Мартина, ему досталось место позади братьев. Он сел, пристегнул ремень и прикрыл глаза. «Андрес жив. Он жив, и он здесь, рядом со мной. А чье тело было в сводках новостей? Кто тогда был в его могиле? С кем я говорил столько лет?» — мужчина не мог унять этот поток бесконечных вопросов. — «Если он жив, зачем пришел сегодня?» Объект беспорядочных мыслей Мартина вдруг присел на пустующее кресло рядом и выдохнул ему в ухо: — Позволишь? — он был совсем близко, так, что можно было не вставая сломать ему шею. Мартин ничего не ответил. — Прошу тебя только выслушать меня. Я действительно не мог приехать. Никак. — Не удивлен. Вот только почему? — Мартин начинал заводиться. — Был занят Татьяной? Она от тебя ещё не сбежала? Чего ж ты тогда явился ко мне? — он изо всех сил держался, чтобы не крикнуть в лицо этому человеку (очень, конечно, любимому сердцу Мартина человеку, но сейчас он не хотел этого признавать) все, что он думает о нем. — Мартин… — Какой я тебе Мартин? Для коллег я только Палермо, близкие отношения нам запрещены, — он зло выплевывал слова, а на глазах предательски блестели слезы, ещё не покинувшие ореола век. — Хоть Палермо, хоть Мартин, — вздохнул Андрес, — это сути не меняет. Ты в любом случае был, есть и будешь самым близким мне человеком. Внутри Палермо будто что-то оборвалось. Разгоревшаяся в груди злость топила все положительные чувства этой встречи, и Мартин поддался порыву: — Прекрати это немедленно, Берлин. Татьяна, может, в это поверит, но не я. Сначала я долго ждал, потом бесконечно мучился мыслью, что больше нигде в мире нет тебя. Теперь я не позволю играть на моих чувствах. Говори, что тебе нужно, и убирайся, — убито закончил он. — Мне ничего не нужно, Палермо, я пришел поговорить. — Где же ты был столько лет? Андрес выждал паузу. По его напрягающимся мышцам челюстей Мартин понимал, что что-то было не так. — В тюрьме, — почти шепотом произнес Фонойоса, вновь остановился, словно споткнувшись, и пояснил: — В афганской тюрьме, где я почти в точности повторил опыт Рио, — у сердца Берроте похолодело. — Ток, газ, ледяная вода, камера в четверть квадратного метра. Я, благо, мог хоть сидеть изредка. Именно там я провел все эти годы. Теперь ты понимаешь, почему я не мог приехать раньше? Мартин всеми силами старался не показать, насколько был взволнован. — Я видел, как тебя убили, — голос, кажется, сел от напряжения. — А ты видел тело собственными глазами? — Андрес усмехнулся и театрально поводил перед своим лицом ладонью. — Только могилу. — Там лежит человек лишь отдаленно похожий на меня, но, знаешь, трупы на живых и так мало походят, да и на похоронах хорошо, если десяток человек был, так что никто не заметил подмены. — Но… — Мартин закончить не успел: — Как я выжил? Они же не из гранатомёта по мне палили. Да, мне прострелили руку, зацепили бедро, но это терпимо. На мне были два бронежилета внахлёст, пулевой пояс и припрятанные в пустые места на одежде четыре миллиона евро. Все это смогло достаточно затормозить пули, чтобы я не сдох, как собака. Я был ранен, но жив. — Везунчик. — Едва ли. Но кое в чем мне все же повезло. Моя болезнь меня не убьет. Мартин молчал. Он старался унять рвущееся наружу сердце, мысленно напоминая, что за эту радость он поплатился своими нервами. Он убеждал себя быть эгоистичным, думать только о своей жизни. Его унизили, прошлись по чувствам, оставив грязные следы на душе, а теперь пытаются приласкать. Ему хотелось податься навстречу этой ласке, но нужно было показать, что Мартин Берроте важен сам себе. — Поспи, может быть, — произнес погрустневший Андрес, поднимаясь с кресла. — Меньше, чем через два часа, будем на месте, а ты не спал всю ночь. Мартин все так же, сжав покрепче губы, молчал, рассматривая крыло самолёта перед собой.

***

Монастырь не изменился. Монахи безмолвно приветствовали троих мужчин, пересекавших внутренний двор. Каждый, погруженный в собственные мысли, выбрал себе по комнате. Мартин расположился на нижнем этаже, желая быть подальше от часовни Андреса и спальни Серхио. И в какой момент его жизнь перестала ему принадлежать? Почему все вокруг все решают за него, взрослого мужчину? Почему Андрес считает, что имеет право появляться из ниоткуда, мол, здрасте, пожалуйста, а вот и я? Мартин сидел на кровати. Он решал, что ему дальше делать, как себя вести, позволить ли Андресу сблизиться, поверить ему или нет. В дверь постучали. Всего два лёгких, почти неуверенных удара. Мартин нехотя поднялся и открыл. Увидев на пороге Андреса, он попытался захлопнуть ее, но нога мужчины оказалась быстрее, останавливая дверь. — Мартин. Можно я войду? — Мне все равно. — Ты спрашивал о Татьяне, — начал было Андрес, входя в комнату и усаживаясь на кровать рядом с Мартином. Рядом, но на расстоянии. — Я пришел ответить на твой вопрос. И снова умолк. Он повернулся на Палермо, уперевшегося руками в край кровати. Вид его побелевших пальцев не сулил Берлину ничего хорошего. — Татьяна ушла от меня через год после свадьбы. Она не выдержала моего кошмарного характера и своеволия и сбежала. Она не выдала наших планов никому, хотя знала много деталей. — Я не понимаю, зачем мне эта информация. — Я оказался в тюрьме, — не удостоив Мартина объяснением, продолжал между тем Андрес: — И в моей крошечной камере, где не пошевелиться, не глотнуть свежего воздуха, не умыться, ничего не сделать, у меня было много времени подумать. Одним вечером, вернее, я подозреваю, что это был вечер, — окон я ни разу не видел — я поймал себя на мысли, что нуждаюсь больше всего в тебе. — Прошу тебя, прекрати, — его голос дрожал и ломался, казалось, будто Мартин вот-вот разразится слезами. — Я нуждался в твоей улыбке, в твоей жажде жить. — Берлин… — Мне хотелось взять тебя за руку, подразнить, станцевать с тобой с бокалом вина в одной руке. Я просто мечтал о том, чтобы завалиться с тобой на кровать и долго спорить. Ты такой умный, ты знал? — Конечно, — грустно улыбнулся Палеромо, — монахи подсказали. — Не язви. Хотя я и это в тебе ценю. — Ты поздно мне об этом говоришь, Берлин, — и снова этот мертвенный холод в голосе. Но Фонойоса будто и не заметил: — Никогда не поздно признаться в чувствах. — Так вот что это? — Палермо улыбнулся. В этой улыбке, конечно, больше похожей на оскал, можно было прочесть всю ту вселенскую боль, которую испытывал Мартин, но Андрес не поворачивался. — Я понял. Признался? Проваливай. — Мартин, послушай. Я помню, что сказал тогда, во время нашего поцелуя, но я уверяю тебя, что был слеп, глух и глуп. Мартин, глубоко вздохнув, прикрыл глаза и тихо попросил: — Берлин, пожалуйста, за эти 12 часов слишком много всего произошло, я хочу отдохнуть, оставь меня. Комната вновь опустела. Мужчина, почувствовав себя сразу маленьким и слабым, упал на покрывало и свернулся калачиком.