Фазирование смерти

      – С чего ты взял, что он вообще находится в этой деревне? – спросила Химэ, с удивлением разглядывая небольшие, но добротно сколоченные домишки, в хаотичном порядке раскиданные то тут, то там.       Мэдока молча поднял руку и ткнул Химэ в лицо крупным бордовым пером, бородки которого поворачивались в разные стороны в зависимости от расположения пера в пространстве. Химэ скривилась, отшатываясь в сторону, и несильно шлепнула Мэдоку по руке.       – Убери это от меня, – процедила она и опасно сощурила глаза. – Не тычь мне в лицо всякой ерундой, бесишь.       – Это перо паладина, между прочим, а не ерунда, – вяло возмутился Мэдока, но перо послушано убрал – во избежание. – Мне в обмен на него пришлось отдать весь свой запас лилового туманника, который вообще-то цветет раз в пять лет, да и то не всегда.       – И зачем тебе нужно было обменивать свои запасы на такую дорогую вещь? Ты же над своими бесценными травками трясешься, как Рюу над горами своего золота!       Теперь настал черед Мэдоки скривиться – при одном только упоминании имени раздражающего дракона у него каждый раз случался приступ головной боли. Рюу, несмотря на свой возраст, оставался тем еще засранцем, который обожал портить Мэдоке спокойную и ленивую жизнь.       – Даже не упоминай его, он надоел уже хуже свежего корня мандрагоры, такой же шумный и бесполезный, – проворчал Мэдока, успокоения ради погладив красивое бордовое перо. Оно словно почувствовало его прикосновения и жизнерадостно потянулось к рукам, и Мэдока слабо улыбнулся.       – А Мирио оценит, что ты, всегда равнодушный, так улыбаешься из-за пера какого-то крылатого паладина, не будем называть его имени? – наиграно серьезно поинтересовалась Химэ, вскидывая одну бровь.       – Мирио здесь нет, – протянул Мэдока и кинул на Химэ быстрый взгляд, а после сделал максимально безразличное выражение лица и добавил: – Даже если ты ему расскажешь, тебе все равно никто не поверит.       – Засранец, – то ли возмущенно, то ли восхищенно буркнула Химэ, разбираться в оттенках ее эмоций Мэдока не имел никакого желания. Он почесал щеку, мимолетно обновляя заклинание иллюзии, наложенное на его лицо, – которое бы очевидно не понравилось крайне впечатлительным жителям деревни, – и снова сверился с направлением, которое указывало перо.       Если бы не его величество случай, Мэдока никогда в жизни не стал бы связываться с паладинами – они все как один были заносчивыми и слишком много о себе мнили, зато возможность опустить самооценку и вывести их из равновесия, по мнению Мэдоки, являлась единственным плюсом от общения с ними.       Вообще-то для создания идеального поискового предмета лучше всего подходило перо светлого существа, желательного сильного – чем выше была первоначальная сила владельца, тем больше становилась точность временного артефакта. Временным он был потому, что настраивался на одного-единственного человека и прекращал работать после нахождения, так что иногда затраты на создание поискового предмета были даже выше, чем стоимость самого процесса поиска.       Мэдока всегда предпочитал тратить больше и получать лучший результат. К глубочайшему сожалению, единственным знакомым ему светлым существом был Кейго по прозвищу Ястреб, который обладал силой, прямо пропорциональной раздражению Мэдоки по отношению к нему.       Ему не хотелось вспоминать, насколько тяжело проходили торги за три несчастных пера из чертовых паладинских крыльев: Кейго был чуть ли не большей язвой, чем Мэдока, плохо поддавался на провокации и вообще вел себя так, словно весь мир ему должен. Смотреть в свое отражение Мэдоке не нравилось – ему и в принципе своя рожа не была мила, а при трансформации в приторную морду Кейго отвращение увеличивалось в разы, потому что сходство их характеров раздражало, – поэтому разговаривать с засранцем-паладином приходилось скрипя зубами и сквозь эти же самые зубы процеживая слова.       В обмен на три захудалых пера – Мэдока видел крылья Кейго и знал, что у него были перья и покрасивее, – Мэдока отдал ему все свои запасы лилового туманника, над которым он трясся, как курица-наседка над своими цыплятами. Туманник был редкой и капризной травой, с которой еще надо было найти общий язык, прежде чем она поддавалась, и которая являлась важным ингредиентом для нескольких сложных ритуалов.       Мэдока не знал, когда в следующий раз ему может пригодиться туманник и по какому поводу, и был стопроцентно уверен в том, что Кейго эта трава нужна была как собаке пятая нога – этот драный голубь просто решил нагадить ему напоследок просто для того, чтобы не уступать в торгах.       Пришлось плеваться ядом и раздраженно шипеть, но опустошать неприкосновенные запасы, иначе все планы Мэдоки полетели бы к черту.       А все потому, что веселья ради сделанная Карта Рода показала, что у Мэдоки, оказывается, есть потомки – это при том, что он, брезгливый до прикосновений и гнушающийся вступать хоть в какие-то половые связи, ни разу не участвовал в постельных утехах.       – Мы пришли вроде бы, – Химэ тревожно блеснула глазами, указывая на добротную дверцу, причудливо украшенную какими-то неизвестными цветами. До чуткого носа Мэдоки донесся сладкий запах цветочного меда и аромат свежеиспеченного пирога – через небольшое окошко с начисто вымытыми стеклами можно было увидеть, как по крохотной кухоньке порхает полная женщина с завязанными в высокий пучок темно-зелеными волосами. – Ну, я стучусь?       – Да, – едва ли сумел выдавить из себя Мэдока. Почему-то именно в этот момент ему стало как-то неуютно – он, древний некромант-интроверт, сейчас стоял на пороге маленького домика и испытывал такой прилив предвкушения напополам с ужасом, что от этой смеси чувств становилось дурно. – Стучись.       Химэ внимательно окинула Мэдоку взглядом, но говорить ничего не стала, лишь пакостливо ухмыльнулась и занесла кулак над дверью. Раздался громкий стук, следом – приятный женский голос: «Изуку, открой!», а через десяток секунд дверь открылась нараспашку, являя им взъерошенного кудрявого мальчишку лет семи.       Химэ задушевно крякнула, шокированно разглядывая ребенка, Мэдока подавил желание сделать тоже самое и как-то трусливо отступил на шаг назад.       С пухлого веснушчатого лица на них смотрели колдовские зеленые глаза – яркие, как граненые изумруды, сочные, как весенняя трава; такие же глаза были и у Мэдоки, и у Химэ, такие же глаза были у их матери, а курносый нос и кокетливая линия губ, несомненно, принадлежала их отцу.       Бордовое перо засияло приятным золотистым светом и рассыпалось искрами, оседающими на коже мальчишки, – тот, ради кого затевалась вся эта эпопея, сейчас стоял перед ними и умильно хлопал ресницами.       – Здравствуйте, – вежливо поздоровался ребенок и заинтересованно склонил голову вбок, поочередно изучая то Химэ, то Мэдоку. – Вам кого?