Рыбнадзор, ёпта! или Сказка о Селигере

Парни выходят из книжного магазина и бесцельно бродят по улицам Осташкова. Неожиданно Антон замирает около спрятавшейся среди домов «Пятёрочки», Арсений по инерции проходит ещё несколько шагов вперёд, не замечая торможения, а потом все же останавливается и оборачивается, спрашивая: — Шаст, ты чего там? — Арс, помнишь, я тебе про шашлыки говорил? — Собеседник кивает. — Ну пожалуйста, ну купи нам пивас. Я тебе даже денег дам, только купи! — Шастун шарится по карманам спортивных штанов и достает несколько смятых купюр. Попов смотрит на это удивительно умиленным взглядом и не понимает, чем так сильно цепляет его этот парень. Арсений разглядывает Антона некоторое время, оценивая, стоит ли начинать читать морали, но в итоге сдаётся и говорит: — Шаст, я, конечно, знаю, что должен поступить совсем по-другому, но не буду наставлять тебя на путь истинный, ведь ты уже взрослый мальчик… какое купить? Лицо Шастуна освещает невероятно яркая улыбка, которая поначалу Попова очень сильно бесила, а теперь — посмотрите-ка! — кажется ему самым лучшим, что есть на всем этом гребанном (белом) свете. Арсений быстро решает вопрос в магазине и выходит обратно к Антону, похожему на верного пса, ждущего своего хозяина на улице все положенное время. Разве что хвостом не виляет от восторга, ведь пиво-то реально купили. — Арс, я тебя на полном серьезе приглашаю сегодня к нам на шашлыки, пожалуйста, приходи, — вновь заводит шарманку, когда забирает из рук Попова пакеты с алкоголем. — Антон, меня уже пригласили на мероприятие, — Арсений улыбается хитро, ловит грустный взгляд Антона, и внутри что-то совсем нездорово скребёт от удовольствия и чувства собственной важности — не для себя, для других. — То есть, у тебя уже запланировано какое-то тусэ? — Да, я уже иду на шашлыки. — Выжидает драматичную паузу. — Меня пригласил на них твой друг Дима. На лице Шаста мгновенно расплывается новая улыбка: Арс даже не понимает, как можно так быстро менять свои эмоции и переходить из одного состояния в другое, а парень неверяще переспрашивает, выделяя голосом окончание фразы: — То есть, ты придёшь на шашлыки к нам? Арсений кивает.

***

Ребята возвращаются в деревню тем же способом, что выбирались оттуда ранее: на скрипучем тарантасе, в котором постоянно бьешься обо всё башкой. Однако теперь они едут в более приподнятом настроении, перешучиваются и улыбаются друг другу как придурки. Парней греет не только тот факт, что в сумках лежит та самая книга, которая спасет их от перспективы быть убитыми библиотекарем, но и целый ящик пива на множество персон. Арсений не верит своему везению и впервые за долгое время ощущает себя абсолютно счастливым не только от того, что он оказался на Селигере, но и потому что рядом с ним живой человек, разделяющий с ним все эти эмоции. В этом приподнятом настроении парень даже не сразу замечает, как начинает дремать. В конце концов, Попов отрубается окончательно. Его голова медленно съезжает с пружинящего сидения на плечо сидящего рядом Антона, и тот абсолютно не сопротивляется происходящему. Он просто улыбается, ощущая, как от этой дурацкой улыбки действительно болят губы, но ничего не может с собой сделать: все это происходит против его воли… или по его воле? Одно можно сказать точно: Шастун ничего не может с собой сделать, только стремится заполнить себя этим чувством, растянуть наслаждение изо всех сил, запомнить каждую эмоцию, зная, что потом обязательно все это причинит ему просто невероятную боль. Но сейчас, прямо сейчас, Антону хорошо, и это правильно, да. Парни, в конечном счёте, засыпают оба, и водитель автобуса будит их на нужной остановке сам, потому что каким-то чудом запомнил, когда пассажирам выходить. Попов и Шастун выпрыгивают из тарантаса под недовольный взгляд водителя и тихое, но хорошо различимое: «Педики».

***

На территории «Магдалины» уже вовсю начинается движуха. Те самые Дима и Серёжа крутятся в беседке, оборудованной мангалом, и разводят огонь, который в итоге все же станет углями для (Арсений надеется) вкусного и сочного мяса. В конце концов, разве не армяне умеют хорошо готовить шашлыки? В беседке играет музыка из очень удачного плейлиста, и этим она не может не радовать Арса, любящего, признаться честно, потанцевать. Он пускается в пляс в обнимку с бутылками пива почти с самого начала вечеринки, на трезвую голову, даже не отведав шашлыка. Его активность встречают радостными возгласами и, кажется, даже аплодисментами. Парень улыбается, смеётся и, видимо, забывает вообще все плохое, что есть в его жизни. Сейчас Арсений, в конце концов, бессовестно счастлив. Вечер запоминается всем присутствующим достаточно сходными эмоциями и чувствами: очень жарко, очень вкусно, очень пьяно. Антон несколько раз за вечер думает о том, что раньше он никогда так чётко не осознавал, что вот сейчас — его лучшие годы, когда весь мир у его ног, когда всё, что он пожелает, будет для него, когда даже вот тот красавчик с голубыми глазами скажет ему «да». Он думает, как прекрасен этот мир, как хорошо, что эта поездка все же состоялась, как прекрасен Селигер этим вечером. В воздухе витает запах углей и жареного мяса, в небо поднимается дым, сливаясь с удивительно-розовым закатом. От озера тянет прохладой и свежестью — скоро будет ложиться туман. Кажется, что вся жизнь дана им только ради этого момента. Кажется, что именно сейчас становится ясно, почему все обстоятельства складываются именно так. Арсений думает, что, наверное, даже в этой ссоре с родителями был смысл… Танцуют периодически все четверо, то и дело касаясь горячими ладонями друг друга. Серёжа, правда, почти всё время проводит около мангала, следя за тем, чтобы мясо не сгорело. Дима же, в свою очередь, оказывается не очень хорошим танцором, зато — прекрасным собеседником, очень любящим бухтеть и повторять одно и то же по сто раз. Антон называет это свойство «мандеть». Арсений, конечно же, танцует. Ему даже не хочется мяса — ему хочется только, может быть, немного пива. Антон же, наоборот, налегает на еду. На Селигер опускаются сумерки, медленно переходящие в темную, но очень звёздную ночь, и Шастун становится все более и более раскрепощенным. В беседке автоматически загораются огоньки светодиодных лампочек, приятным светом согревая все помещение. Попов немного утомляется от активного вечера и длинного дня, отчего опирается спиной о стену веранды и разглядывает блеск подсветки. Ему невероятно хорошо. Из колонок ебашит музыка, но это совершенно не смущает, не бьёт по перепонкам, не тревожит. Наоборот, даже она кажется нужной и правильной сейчас. Среди всех композиций, которые Арс считает дешёвой попсой, вдруг начинает играть та, которую он сам знает и уважает. Ей оказывается трек, ставший гимном этого проебанного лета: «Dаbro» — «Юность моя».

Звук поставим на всю и соседи не спят Кто под нами внизу, вы простите меня А потом о любви говорить до утра Это юность моя, это юность моя

Арсений подпевает почти неосознанно, поначалу даже не замечает, как не менее искренне наслаждается композицией Антон, танцующий в центре беседки. Кажется, парень пытается действовать по тому же принципу, что и люди в «Тик-Токе»: своими жестами он пытается полностью отразить смысл и слова песни. Получается, честно говоря, не очень, и причина этой неудачи кроется в том, что Шастун абсолютно не успевает за текстом, а производимые им движения ни один адекватный человек верно трактовать не сможет. Но Попову на это все равно.

— И я знаю одно — наше время летит.

Антон поёт это одними только губами, смотря Арсению прямо в глаза. Их время — неумолимо летит, от отдыха остаётся всего два дня для наслаждения всем тем, что дарит им каждую секунду сказочный Селигер.

Ты просто обещай не грустить и улыбнись

На этих словах Шастун подходит совсем близко к Попову и смотрит ему прямо в глаза, кладёт горячую-горячую ладонь парню на щеку, ведёт большим пальцем по губам и растягивает их в мягкой улыбке. Арс улыбается — сам, смотря в глаза Шаста, пьянея все сильнее, до слабости в коленях. Антон отстраняется, собираясь вернуться к центру танцпола, но Арсений, хватая парня за толстовку и притягивая к себе совсем близко, так, что пьяное дыхание тает на губах, шепчет:

— Никогда не забывай и еще почаще снись…

А потом целует Антона. Целует так, что внутри все сжимается и скручивается, а потом резко распрямляется и бьется по всем внутренним органам сразу, разрывает бомбой от переполняющих эмоций. Это — эйфория. Это — должно было произойти. Это — пьяный поцелуй в губы, о котором они обязательно (не) пожалеют. Арсений отстраняется, облизывая губы и отводя взгляд.

Буду новой встречи ждать и скучать за блеском глаз Будет все, ну, а пока давай, как в последний раз…

***

Утро следующего дня начинается для Арсения как-то непонятно. Он просыпается с адской головной болью, не понимая, чем именно она вызвана: то ли всему виной ливень, обрушившийся на Селигер, то ли вчерашняя тусовка, на которой он прямо-таки ощутимо перебрал. Попов морщится, лёжа в кровати, и надеется, что все это когда-нибудь закончится. Но ничего и не планирует заканчиваться: все только начинается. А начинается вот что… Он с каким-то благоговейным ужасом вспоминает, что было после возвращения из города. Смазано вспоминает чувство полного счастья, заполнявшее его вчера до краев, вспоминает все выпитое пиво, какие-то песни и то, что сотворил вчера самую большую глупость в своей жизни: поцеловал Шаста. Сейчас Арс понимает, что вчерашний поцелуй, хоть и невинный по своей сути — касание губ к губам, абсолютно детское, теперь может обернуться для него настоящим клеймом и целым ворохом проблем. Арсений вспоминает сухие, чуть-чуть обветренные губы Антона, вспоминает жар его тела, пьяное возбуждённое дыхание и всеобъемлющую нежность, затопившую все существо в ту секунду. Определённо, голова болит именно от собственной тупости. Попов — взрослый мальчик, в конце концов, — прячется в номере все утро и выходит только в обед, думая, что осуждающего взгляда Серёжи или, не дай бог, Димы, он просто не выдержит, съедает без энтузиазма суп и снова возвращается в номер, решая пить обезболивающее и помирать. Селигер продолжает затапливать. Конечно, сейчас уже не как утром, когда от ураганного ветра деревья гнуло дугой, а косой дождь попадал в окно номера и заливал парню постель, но приятного все равно несказанно мало. Светлый и радостный мир, окружавший Арса три дня подряд, вдруг сменяется мрачными темно-синими облаками, и Попов даже рад этому событию: природа (прямо как в русской литературе) отражает его внутреннее состояние. Арсению, признаться честно, очень стыдно за вчерашнее, и он уверен: если эту историю когда-нибудь кто-нибудь прочитает, то будет гореть испанским стыдом вместе с главным героем. Попова волнует и ещё кое-что: он совершенно не помнит, какая реакция была у Антона на все это. И вроде бы не до такой степени нажрался, чтобы забыть напрочь, но, видимо, от стресса мозг «подтер» информацию, которую посчитал лишней. Арсений мается, оккупировав сырую кровать. Ему решительно не хочется никуда выходить, тем более, куда-нибудь в сторону «Сокола», но сделать это все равно придётся: сегодня экскурсия на остров Хачин — иронично, единственная приобретённая за всю поездку, и в такой день. А теплоход на этот остров отходит именно от пансионата, в котором живет Шастун.

***

Шастун же, тем временем, как раз лежит пластом в своём номере. Родители наблюдают за ним, снисходительно улыбаясь и прекрасно понимания, что расплывчатое «устал» стоит напрямую связывать с пьяным храпом ночью, а головную боль — с утренним похмельем, поэтому не дёргают сына. Но голова болела — Антон клянётся и божится — отнюдь не оттого, что он вчера перебрал пива (как вообще может быть похмелье от пива?), а от того, что ему теперь совсем не понятно, что делать с Арсением после вчерашнего поцелуя. Это был первый поцелуй Шастуна с парнем, и он (и поцелуй, и парень) Шасту понравился очень, отчего совершенно неясно, как быть дальше и что делать. Он постоянно ворочается в постели, словно стараясь увернуться от дурных мыслей. Получается плохо. Дождь за окном только больше нагоняет тоску. Более поздняя весть родителей о том, что им сегодня ещё и переться на экскурсию, нагоняет на парня печаль мировых масштабов, и он прячется под одеялом с головой. — Антон, собирайся, за всех заплачено, — через какое-то время дёргает его мама снова. — И какого фига я пошёл покупать эти билеты, — бурчит Шаст, а потом неожиданно вспоминает: билеты на теплоход в тот день покупал не только он один, с ним был ещё Арсений, а это — повод все же увидеться сегодня и решить совместно, что делать дальше. Шастун подрывается с места и бросается в душ: — Мам, это очень хорошо, что я взял билеты на сегодня! — кричит он, уже чистя зубы.

***

Солнце выглядывает буквально за полчаса до того, как назначен сбор экскурсионной группы на пристани. Небесное светило сразу как-то поднимает настроение, и Арсений даже сменяет надетую было чёрную толстовку на розовую, более лёгкую и праздничную. Однако на этом попытки выглядеть хорошо заканчиваются. Попов уверен, что люди после восемнадцати с бодуна должны выглядеть именно так, и никак иначе: небритые, с синяками под глазами и подозрительно-красными очами (и попробуй доказать, что это только потому что у синеглазок они очень чувствительные). Парень вытаскивает себя на свет божий, щурится на солнце и надевает темные очки — бережёт то немногое, что осталось от зрения. И Арсу бы забить и не ехать, но студенчество и «я же за это заплатил» даёт о себе знать, поэтому варианта «откосить» для него здесь просто нет — это же не армия. Арсений втыкает в телефон все то время, что ждёт на скамейке теплоход, но четко ощущает на себе чей-то взгляд, какое-то присутствие («Битва экстрасенсов» зашла в чат), и не решается искать глазами обладателя этого взгляда. Оно и не надо, оно и правильно. Антон же отчего-то просто не решается подойти, все нервно косится на родителей и боится выглядеть странно для них. И это при том, что он даже и не планирует засасывать Арсения прилюдно или вставать перед ним на колени и делать предложение. Да и не поженят их: это Селигер, а не Лас-Вегас. Так они морозятся до самого прибытия теплохода: такого же советского, как и все то, что они уже видели здесь до этого. С облупившейся краской, воняющий топливом и скрипящий, но все же — теплоход. У Арса, наверное, за эти дни абсолютно изменилось чувство прекрасного, и увиденное он находит чем-то прекрасным, отчего в первых рядах залезает на палубу, снова теряясь из поля зрения Шаста. На нижней палубе имеется увеселительная программа, что бредово выглядит днем, но логично для вечернего времени суток, ведь на этом судне проводят кучу других, в том числе и ночных, экскурсий. Попов, как только корабль начинает свой ход, известив об этом гудком, движется к молодым девчонкам на танцполе у бара. Он сам не знает, зачем это делает. Может, пытается вытравить из себя Шастуна, залить болячку перекисью, прижечь ее спиртом? В любом случае, переболит. Главное, не смотреть на него сейчас. Главное, сделать вид, что ничего не произошло, потому что это точно оттолкнёт Антона и оборвёт зарождающуюся связь, пока не стало слишком поздно, пока ещё есть возможность сбежать с тонущего корабля. Из колонок хрипловато играет «No roots», и Арсений присоединяется к девочкам, пристраивается, отплясывая что-то в жанре импровизационной комедии: вместо «roots» громко кричит «boobs» и рисует отсутствующие формы в воздухе. Вскоре флешмоб подхватывают и девушки, даже те, про которых «no boobs» язык не повернётся сказать, и в этот момент с верхней палубы, околев до мозга костей, спускается Антон. Он, конечно же, сразу находит Арсения, потому что парня в ярко-розовой толстовке на середине танцпола сложно не найти, особенно если учитывать, что рост у этого самого парня под два метра, что выделяет его на фоне всех представительниц прекрасного пола. Шаст видит в этом знак судьбы и бросается к бару, желая выцепить оттуда Арса и поговорить. Иронично, но план Арсения работает совершенно наоборот: он лишь притягивает Антона. Последний, заметив приближение истинного хищника, оперативно даёт по съебам и умудряется исчезнуть на открытой местности. Люди слишком часто предпочитают конструктивному диалогу посыл: «Поймай меня, бля, если сможешь».

***

Цирк с конями продолжается и на самом острове Хачин. Сначала все действительно забавно: экскурсоводом оказывается прекрасная женщина, шутящая, что участникам экскурсии может стать плохо от свежего воздуха острова, но бояться этого не стоит — достаточно предупредить ее, и пострадавшего мгновенно доставят к выхлопной трубе теплохода — восполнить недостающее количество углекислого газа. Потом — экскурсия по Хачину, от которого просто захватывает дух: Антон узнаёт, что здесь цивилизация сказала «ой, все!», и ее почти нигде нет, отчего все увиденное обладает почти первозданной красотой. Остров, находящийся буквально в самом центре Селигера, весь покрытый соснами, от высоты которых кружится голова (ни какое сравнение не идёт с бором около пансионата) и усыпанный кустами черники, радует своей какой-то удивительной, солнечной красотой. Шастун думает, что здесь стоило бы пофоткать Попова — он бы выглядел органично, особенно на фоне Белого озера,* находящегося внутри самого озера Селигер. В этих водах отражается синее-синее небо, и Антон словно бы смотрит в глаза Арсения, кусая в нервном напряжении губы. В свободное время все занимаются своими делами: кто-то идёт собирать грибы и ягоды, кто-то — купаться, кто-то — уходит вглубь острова, в бор. Шаст же говорит родителям, что пойдёт плавать в Белом озере, до которого, конечно, теперь ещё дойти надо, и сматывается из-под родительского надзора, зная, что около воды он точно найдёт Арса. Парень и впрямь там: сидит жопой на песке, рисует что-то палкой, периодически бросая взгляды на водную гладь. Антон подходит сзади, вновь ощущая себя сталкером, и негромко спрашивает: — Хочешь, сфотографирую тебя? Арсений ждал его, поэтому даже не вздрагивает, не оборачивается, лишь говорит негромко: — Не надо. — Арс, я… — Антон, не надо, уходи, — он качает головой и как-то порывисто ведёт плечами, словно ему и впрямь неприятно присутствие парня здесь. Шаст теряется: в такой ситуации он впервые, и что сейчас делать — не очень (совсем не) понятно. Он знает только одно: всегда надо говорить правду, за удовольствие приходится платить, а за счастье — бороться, поэтому озвучивает все как есть, набираясь смелости, потому что Арс должен знать правду: — Мне понравилось вчера. — Это ничего не меняет, Антон. Через два дня мы уезжаем, и это будет конец нашей истории. Я бы на твоём месте даже не ввязывался. — Арсений, — жалобно, подходит совсем близко, садится рядом и видит кривое, выведенное на песке: «Арсений + Антон» и совсем задыхается, чувствует, как в горло упирается собственное обезумевшее сердце, — пусть до конца нашего отдыха осталось всего ничего, я хочу, чтобы ты знал, что я бы разделил это время с тобой. В жизни стоит рисковать, особенно, когда дело касается одного парня с глазами-озёрами. В ответ тишина. — Арс, пожалуйста… В ответ Арсений снова целует Антона — в этот раз порывисто, влажно, грубо, хватая за толстовку и притягивая к себе, сминая губы — зубами, проникая бесцеремонным языком в чужой рот, целуя так, словно только во всем этом и есть смысл, словно этим поцелуем можно все объяснить, донести, раскрыть. Антон отвечает, цепляется, упивается и сшивается, скользит языком глубже, играет, пленит и манит, пьянеет и сходит с ума, потому что, оказывается, для этого не нужен алкоголь. На песке остаются их имена и, кто знает, может, Белое озеро на острове Хачин будет охранять их до тех пор, пока все это будет иметь смысл.